Точка невозврата

Ветер в Монако пахнет соленым морем, дорогим парфюмом и сегодня — горькой гарью разочарования. Этот запах въелся в комбинезоны, в перчатки, в самые поры кожи. Он заполнял гараж McLaren. Оскар Пиастри не снимал шлем. Пластиковая скорлупа была его последним коконом, единственным оправданием, чтобы не встречаться ни с чьим взглядом. Из динамиков лился радостный гул чужого праздника — кто-то там поздравлял победителей, чьи машины были целы, чьи стратегии сработали. Его же машина, оранжевый зверь, на которую он возлагал тихую, рациональную надежду, теперь стояла в углу гаража с открытым капотом, похожая на поверженного и пристыженного скакуна. Механики копошились вокруг молча, их лица были каменными масками профессионализма, за которыми Оскар с мучительной четкостью читал одно: сбой, отказ, досадная потеря очков. Он чувствовал, как под шлемом волосы слиплись от пота, а в висках стучал ровный, назойливый ритм — отзвук оборотов, которых больше не было. Он прокручивал в голове последние круги до поломки, выискивая ту самую ошибку, тот миллиметр, где он перегрузил силовую установку, где был слишком агрессивен или, наоборот, слишком осторожен. И не находил. Просто статистическая погрешность. Горькая пилюля, которую нужно было проглотить без выражения на лице. Рядом, у своих боксов, Ландо Норрис пытался быть громоотводом для всеобщего настроения. Оскар краем глаза видел, как тот уже снял шлем, взъерошил мокрые кудрявые волосы и раздавал направо и налево свои знаменитые, немного кривоватые улыбки. Он хлопал механиков по плечу, что-то говорил тоном, в котором должна была звучать поддержка, но пробивалась лишь усталая хрипота. Его машину убрали раньше — столкновение на выходе из поворота, резкий, глупый инцидент, выбивший из колеи и его, и, возможно, всю стратегию команды. — Ну что, парни, — голос Ландо резал гулкую тишину гаража, — собирали пазл, а получилось говно. Бывает. Никто не засмеялся. Кто-то из инженеров мрачно хмыкнул. Оскар наконец отстегнул подбородочный ремень. Он медленно, будто каждое движение давалось усилием, снял шлем. Прохладный воздух ударил в лицо, но не принес облегчения. Только обнажил его перед всеми. Он положил шлем на стул, избегая смотреть в сторону Ландо, и принялся стаскивать перчатки, пальцы не слушались, словно были ватными. Дебрифинг прошел в ускоренном, почти формальном режиме. Андреа говорил сдержанно, как хирург, констатирующий неудачную операцию: данные телеметрии, предположения о причинах двойного схода, планы на анализ. Голос его был ровным, но в уголках глаз собирались тонкие лучики усталого напряжения. Оскар кивал, запоминая цифры, но они пролетали мимо, не задерживаясь. Он ловил на себе взгляд Ландо, который сидел напротив, подперев щеку кулаком, и бесцельно чертил что-то на блокноте. Их глаза встретились на секунду — в глазах Ландо не было обычной озорной искры, только плоская, выцветшая полоса, как у моря перед штормом. Оскар первый отвел взгляд. Когда все закончилось, и команда стала расходиться, висящее в воздухе «что делать дальше» стало невыносимым. Они вышли из прохладного офиса в теплый вечерний воздух, и Оскар понял, что не может просто уйти в свой номер. Не может остаться один на один с этими мыслями, которые начнут грызть его изнутри, как крысы. — Ландо, — его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно громко. Тот обернулся, брови слегка приподняты в вопросе. — Поедешь? — спросил Оскар, не в силах выдать больше ничего. Ландо понял без слов. Он молча кивнул. Дорога до отеля, где они оба остановились, заняла полчаса. Они ехали в абсолютной тишине, нарушаемой только шумом мотора и гулом ветра в открытые окна. Оскар смотрел на мелькающие огни набережной, на черную гладь моря, но видел только красный свет на панели приборов, сигнализирующий об отказе. Ландо, обычно неспособный выдержать и пяти минут молчания, сидел, уставившись в дорогу, его пальцы барабанили по поверхности, прерывистой дробью. Номер Ландо был типичным гостиничным хаосом: на кресле валялась куртка, на столе — ноутбук с наушниками, на мини-баре — несколько банок энергетика. Но сегодня этот хаос казался уютным убежищем от внешнего мира. — Ну что, — Ландо швырнул ключи на тумбу, — начинаем забывать? Он подошел к мини-бару и достал бутылку дорогого, янтарного виски. «Для особых случаев», — обычно шутил он. Сегодня случай был особый в худшем смысле. — Лучшее, что я могу предложить, чтобы выжечь этот день из памяти, — сказал он, ставя на стеклянный столик два тяжелых хрустальных стакана. Звон был громким и чистым. Оскар молча сел на диван у столика, откинув голову на спинку. Он смотрел на потолок, чувствуя, как усталость накатывает тяжелыми волнами. Он слышал, как Ландо открывает бутылку, как льется жидкость — сначала ему, потом себе. Ландо протянул ему стакан. Оскар взял, их пальцы едва соприкоснулись. Ландо плюхнулся рядом, так близко, что их плечи почти касались. Он не стал ждать тоста, просто залпом осушил половину своего стакана, морщась от жжения. Оскар последовал его примеру. Теплая волна разлилась по груди, мгновенно смягчив острые углы внутри. Первый глоток был как вздох. — Мда, — выдохнул Ландо, глядя в пустой стакан. — Боже. Я все просрал на том выходе. Просто... тупо не увидел его. — Ты не один, — хрипло сказал Оскар, наливая себе еще. Его язык наконец развязался. — Мой болид вообще решил, что с него хватит. Просто взял и... остановился. Как будто я его чем-то обидел. — Идеальный день. Просто идеальный. Пресса завтра сожрет нас с потрохами. «Макларен» в кризисе», «Пилоты не выдерживают давления». — Пусть говорят, — отрезал Оскар, но в голосе не было убежденности. Он ненавидел это. Ненавидел давать повод. Он всегда был тем, кто все делает правильно, четко, по плану. А сегодня план разбился о бездушную механику. Они пили дальше. Вторая порция, третья. Бутылка опустела наполовину, и мир начал терять резкие очертания. Горечь и злость, сваренная в одном котле разочарования, начала бродить, превращаясь во что-то иное. Оскар сбросил кроссовки и подтянул ноги, повернувшись боком к Ландо, который уже давно развалился на диване, запрокинув голову. — Знаешь, что самое гадкое? — Ландо заговорил, не открывая глаз. Его голос был низким, немного смазанным. — Что ты не можешь просто... заорать. Не можешь швырнуть шлем об стену, послать всех к черту и уехать. Нужно сидеть, улыбаться, говорить «спасибо команде» и «будем работать дальше». Как робот. Оскар посмотрел на него. При тусклом свете настольной лампы профиль Ландо казался удивительно четким и в то же время хрупким. Длинные ресницы отбрасывали тень, губы, обычно растянутые в ухмылке, были слегка приоткрыты. Он видел, как напряжена его шея, как пульсирует венка у виска. Он видел не того Ландо, что дурачится перед камерами, а того, что прячется глубоко внутри — усталого, неидеального, такого же запертого в золотой клетке ожиданий, как и он сам. — Я знаю, — тихо сказал Оскар. Его собственный голос звучал чужим. — Иногда мне кажется, я так и умру за этой улыбкой. За маской того парня, который «молод, талантлив и всегда спокоен». Будто у меня нет права на... на простое бешенство и злость. Ландо открыл глаза и медленно повернул голову к нему. Его взгляд был мутным от алкоголя, но невероятно цепким. — А ты бесишься, Оск? Когда остаешься один? Или ты и вправду такой... собранный? Вопрос повис в воздухе. Оскар почувствовал, как подступает что-то опасное и откровенное. Алкоголь растворил последние внутренние дамбы. — Я не знаю, — признался он, глядя в свой стакан. — Иногда я смотрю на тебя и думаю... как ты это делаешь. Как ты носишь это все на себе и еще умудряешься... светиться. — Светиться? Это я-то? Да я просто... включаю режим клоуна. Легче, когда все ждут от тебя шуток, а не гениальных решений. А ты... ты другой. Ты настоящий. И в этом твоя сила, и твоя... — он запнулся, подбирая слово, — твоя ловушка. Оскар допил свой стакан. Ощущение было сюрреалистичным — мир сузился до этого темного номера, до дивана, до полуметра, отделяющего его плечо от плеча Ландо. До тяжелого, сладковатого запаха алкоголя и мужского одеколона. Ландо заговорил снова, его речь стала еще более нечеткой, слова сползали друг на друга. Он говорил о фанатках, о бесконечных селфи, о девушках, которые смотрят на него как на трофей, а не как на человека. Это была привычная для него тема, жалоба-шутка, но сегодня в ней не было ни капли юмора. — ...и они все такие, понимаешь? «О, Ландо, можно фото? О, Ландо, ты такой классный!» А спроси их, что я занял в квалификации в Испании в прошлом году — хрен ответят. Им нужен образ. Бренд «Папайя». А не я. Оскар слушал, и в его голове, отяжелевшей и разогретой алкоголем, застряла одна деталь. Не слова, а то, как они произносились. Как двигались губы Ландо. Эти губы, над которыми он сам иногда ловил себя на мысли в редкие секунды усталости или триумфа, когда они были так близко. Мягкие, с легким, естественным изгибом, который всегда казался насмешливым. Они сейчас были чуть влажными от алкоголя. И вот тогда, глядя не на Ландо, а куда-то в пространство за его головой, охваченный волной внезапной, невероятной откровенности, которую могла породить только эта гремучая смесь поражения, усталости и текильо, Оскар высказал вслух то, что таилось где-то в самом темном, запретном углу его сознания. Он сказал это низким, хриплым, абсолютно лишенным интонации голосом, как констатируя техническую неполадку. — Знаешь, если бы ты был девушкой... с такими губами и этой своей самоуверенной ухмылкой... я бы уже давно разложил тебя по всем правилам и трахнул до потери пульса. Он сделал паузу, глотая воздух, и добавил уже почти шепотом, но с ледяной, обезумевшей четкостью. — Чтобы ты забыл, как кого-либо еще зовут. Стало тихо. Казалось, даже шум города за окном стих. Оскар ощутил, как волна жара ударила ему в лицо, а потом моментально сменилась леденящим ужасом. Мозг, заторможенный алкоголем, с опозданием, но с утроенной силой осознал чудовищность сказанного. Он только что... Он... С Ландо. Своим напарником. Единственным настоящим другом в этом аду. Он не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд от той точки на стене. Он ждал. Ждал хохота, шутки, неловкого хлопка по плечу, крика, удара — чего угодно, что разрушит эту невыносимую тишину и вернет все в привычные, безопасные рамки. Но ничего не произошло. Тишина длилась вечность. Потом он услышал, как диван скрипнул под движением. Медленным, нарочитым. Оскар заставил себя повернуть голову. Ландо смотрел на него. Не через плечо, не искоса. Он развернулся всем телом, поставил свой стакан на стол с таким тихим, аккуратным звуком, что тот прозвучал как выстрел. Его лицо было совершенно серьезным. Ни тени насмешки, ни отвращения, ни даже удивления. Только глубокая, сосредоточенная внимательность, как у гонщика, оценивающего свой следующий, решающий ход. Алкогольная муть в его глазах куда-то испарилась. Теперь они были яркими, почти светящимися изнутри в полумраке. Он прикусил нижнюю губу, ту самую, которую Оскар и, медленно, будто взвешивая каждое слово на невидимых весах, произнес. Его голос был тихим, низким и невероятно четким. — А с чего ты взял, Пиастри... Он сделал микроскопическую паузу, и в этот миг между ними проскочила искра такого накала, что Оскар почувствовал ее кожей. — ...что мне нужно быть для этого девушкой? Еще пауза. Воздух стал густым, сладким и трудным для дыхания, как перед грозой. — Или что я против этого... — Ландо слегка наклонился вперед, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. Его дыхание, с запахом алкоголя и чего-то чисто своего, теплым веером коснулось губ Оскара. — ...прямо сейчас? Оскар замер, парализованный. Его мозг, разогретый алкоголем и шокированный собственным признанием, теперь просто отказался обрабатывать реальность. Он видел, как Ландо медленно, с хищной грацией, которой Оскар никогда в нем не замечал, поднимается с дивана. Не для того, чтобы уйти. В следующее мгновение Ландо развернулся и… сел к нему на колени. Нежно, но с абсолютной уверенностью, как будто это было самым естественным движением в мире. Его вес, тепло, запах — все это обрушилось на Оскара лавиной. Он инстинктивно подхватил Ландо за бедра, чтобы удержать равновесие, и его пальцы впились в плотную ткань, под которой угадывались мышцы. Так близко. Ближе, чем когда-либо. Оскар задыхался. Голова кружилась не от алкоголя, а от этой немыслимой близости. Его взгляд, блуждающий, потерянный, скользнул по фигуре, которая теперь уютно устроилась у него на коленях. Тонкая, но сильная талия, которую так четко обрисовывала одежда, изгиб спины… — Господи, — вырвалось у Оскара хриплым, пораженным шепотом, больше не контролируя поток мыслей. — Да у тебя талия… и задница… Им могут все девушки в паддоке позавидовать. Он произнес это как констатацию факта, с почти инженерным, пьяным восхищением. И в тот же миг понял, что совершил роковую ошибку. Ландо не отпрянул. Он замер. Вся расслабленная, провокационная грация из его позы мгновенно испарилась, сменившись ледяной напряженностью. Он медленно поднял руку и положил ладонь Оскару на грудь, прямо над бешено колотящимся сердцем. Не как ласку. Как стоп-сигнал. — Оск, — его голос звучал тихо, но в нем была сталь, способная перерезать любую дурацкую шутку или оправдание. — Если ты еще раз… еще один раз… скажешь слово «девушка» или что-то в этом смысле, я развернусь и выйду отсюда. И мы забудем этот разговор навсегда. Понял? В его глазах не было игры. Только абсолютная, трезвая серьезность. Он не хотел быть сравнением. Не хотел быть «как девушка». Он требовал, чтобы его видели и хотели таким, какой он есть. Прямо здесь. Прямо сейчас. Или никак. Оскар почувствовал, как жгучий румянец заливает его шею, щеки, уши. Стыд, замешательство и какое-то дикое, первобытное облегчение смешались в нем. Ландо не ушел. Не рассмеялся. Он поставил условие. Четкую, ясную границу, переступив которую, они уже не смогут вернуться назад. И Оскар, наконец, сделал свой выбор. Не словами — слова застряли у него в горле. Он просто кивнул, коротко и резко. И, как будто сломав последний внутренний замок, он убрал одну руку с бедра Ландо и обхватил его за талию. Плотно, уверенно, притягивая его еще ближе. Его ладонь легла точно на тот изгиб, о котором он только что говорил, и он почувствовал, как под пальцами дрогнули мышцы пресса Ландо. Это было ответом. Без слов. Хорошо. Только ты. Никаких сравнений. Ландо выдержал паузу, изучая его лицо, читая в его глазах капитуляцию и согласие. И тогда та самая, «самоуверенная ухмылка», наконец, тронула его губы. Но на этот раз в ней не было насмешки. В ней было торжество, темное и обещающее. — Вот и славно, — прошептал Ландо, и его рука на груди Оскара разжалась, пальцы растопырились, скользнули к воротнику его футболки. — А теперь… закрой рот и сделай то, о чем так громко говорил. И он сам наклонился вперед, чтобы стереть последние миллиметры между ними, превратив тишину в нечто совершенно иное. Ландо только что дал команду, и его ухмылка была вызовом, пропуском в запретную зону. Но Оскар Пиастри не бросался сломя голову. Даже охваченный алкогольным жаром и этим немыслимым, пульсирующим желанием, его мозг переключился в режим решения задачи. Процесс. Эффективность. Результат. Он посмотрел на Ландо, сидящего у него на коленях, на его губы, на дерзкий огонь в глазах. И его собственное лицо, еще секунду назад пылавшее от стыда, стало сосредоточенным, почти суровым. — Ладно, — выдохнул он одним словом. Оно прозвучало не как согласие, а как констатация: «К делу». В одно движение Оскар снял руки с талии Ландо. Ландо на мгновение замер, брови поползли вверх в недоумении — он подумал, что Оскар отступает. Но это было не отступление. Это была подготовка. Оскар наклонился вперед, его сильные руки скользнули под бедра Ландо, ладони плотно обхватили его сзади, чуть ниже ягодиц, найдя надежную точку опоры. Он почувствовал, как напряглись мышцы под тонкой тканью, как Ландо инстинктивно вцепился пальцами в его плечи. — Эй, что ты... — начал было Ландо, но не закончил. Потому что в следующий миг Оскар поднялся с дивана, подхватив Ландо с собой. Он сделал это на удивление легко, с той самой молчаливой, не хвастливой силой, которая позволяла ему часами выдерживать перегрузки в кокпите. Ландо оказался в воздухе, его ноги автоматически обвили талию Оскара, а руки крепче вцепились в его шею. — Ох, Боже! — выдохнул Ландо, больше от неожиданности, чем от протеста. Его смех, нервный и восхищенный, вырвался прямо Оскару в ухо. — Ну ты даешь, Пиастри! Оскар не ответил. Он нес Ландо через номер к кровати, шагая твердо и ровно, как будто выполнял заданный алгоритм. Алкоголь кружил голову, мир плыл, но цель была ясна: доставить объект в точку Б. Его объект — который сейчас прижимался к нему всем телом, горячий, податливый и молчаливо поощряющий его действия легкими укусами в основание шеи. Оскар подошел к кровати и не стал аккуратно опускать Ландо на матрас. Нет. Он наклонился вперед и, разжав руки, разложил его. Именно так. Со всей своей обещанной методичностью. Он уложил Ландо на спину, как будто тот был ценным, но абсолютно подконтрольным грузом. Его руки на секунду приковали запястья Ландо к простыням по бокам от головы, в немом утверждении власти. Он выпрямился, стоя над ним, его тень накрыла Ландо с головой. Грудь тяжело вздымалась, в глазах стояла та самая темная, лишенная сомнений решимость, с которой он обычно смотрел на трассу перед решающим обгоном. — Я сказал, — проговорил Оскар низким, хриплым от напряжения голосом, — что разложу тебя по всем правилам. Правило первое: правильная позиция. Ландо лежал, завороженно глядя на него снизу вверх. Весь его вызывающий настрой на мгновение сменился чистым, неподдельным изумлением. А потом — жадным интересом. Его губы снова растянулись в ухмылке, но теперь в ней читалось нечто новое: вызов, принятый и превращенный в предвкушение. — Отличное начало, — прошептал Ландо, и его голос звучал немного сдавленно. — Жду продолжения. До потери пульса. И Оскар, наконец сорвавшись с точки внутреннего контроля, опустился на него, чтобы это продолжение начать. Его губы нашли губы Ландо, и поцелуй уже не был вопросом или исследованием. Это был старт. Жесткий, властный, безоговорочный. Начало выполнения плана, от которого он больше не собирался отступать. Поцелуй не был нежным. Он был логичным продолжением той самой фразы, выстрела без отката. Это был захват, заявка на территорию, которую Оскар только что мысленно оккупировал. Губы Ландо, всегда такие подвижные и болтливые, теперь молча подчинялись, отвечая тем же напором, встречным давлением, как в борьбе на трассе. Они кусали, скользили, открывались. Оскар отпустил запястья Ландо, позволив своим рукам начать исследование. Его пальцы, обычно такие точные за штурвалом, сейчас дрожали от адреналина иного рода. Они скользнули под край футболки Ландо, нашли горячую, гладкую кожу живота, почувствовали, как резко вздрагивают мышцы пресса под прикосновением. Он оторвался от поцелуя, чтобы перевести дух, и его взгляд упал на лицо снизу. Ландо смотрел на него широко раскрытыми глазами, покусанные губы, дыхание сбившееся. В его взгляде читался не страх, а азарт — тот самый, с которым он шел на рискованный обгон. — Что, уже сдаешься? — прошептал Ландо, и его голос звучал хрипло, но все с той же едва уловимой издёвкой. В ответ Оскар просто сильнее впился пальцами в его бока, заставив того выгнуться с тихим стоном. Он наклонился снова, но теперь его губы отправились исследовать линию челюсти Ландо, резкий угол подбородка, пульсирующую артерию на шее. Он дышал горячим воздухом ему в ухо, чувствуя, как тот содрогается. Его руки тем временем работали быстро, почти по-военному: стащил с Ландо сначала футболку, мешавшую движению, затем взялся за джинсы. Молния спускалась с противным, громким звуком. Обнажился плоский живот и начало линии таза, Оскар снова остановился. Он откинулся, стоя на коленях между разведенных ног Ландо, и просто смотрел. Как инженер изучает чертеж перед решающей сборкой. Его взгляд был таким прямым, таким лишенным стыда, что Ландо, обычно обожающий быть в центре внимания, впервые за вечер покраснел и попытался прикрыть глаза. — Не смей прятаться, — голос Оскара прозвучал как приказ. Он оттянул его руку. — Я же сказал. По всем правилам. Он наклонился и приложил губы к тому месту, где ключица встречается с плечом. Не поцеловал. Укусил. До легкой боли, до белого отпечатка зубов на загорелой коже. Ландо резко вскрикнул, и этот звук — не протест, а чистая, животная реакция — ударил Оскара по нервам сильнее любого допинга. Он повторил это на другом плече, потом провел языком по оставшемуся красному следу, чувствуя вкус соли и Ландо. Его руки тем временем стащили с Ландо джинсы и узкие боксеры одним неловким, но решительным движением. И вот он был. Полностью. Разложенный. Как и обещано. Дрожащий от возбуждения и нервного напряжения, прекрасный в своей анатомии. Оскар снова замер, и на этот раз его сосредоточенность дала трещину, обнажив что-то вконец дикое, голодное. — Идеально, — пробормотал он, и это был не комплимент, а констатация факта. Как о сцеплении с трассой. Больше никаких слов. Оскар снова опустился на него, но теперь не для захвата. Он прикрыл все его тело своим, кожей к коже, и этот контакт был ошеломляющим — горячим, живым, невероятно интимным. Он почувствовал, как учащенно бьется сердце Ландо у него под грудью. Один и тот же бешеный ритм. — Дыши, — тихо прошептал Оскар ему в губы, и только сейчас понял, что сам почти не дышит. И он поцеловал его снова. Но на этот раз иначе. Не как завоеватель, а как исследователь, тонущий в новом для себя элементе. Глубоко, медленно, вытаскивая из него остатки воздуха, страха, неуверенности. Он целовал его до тех пор, пока в легких Ландо не начал заканчиваться воздух, пока тот не забился под ним, пытаясь оторваться, чтобы вдохнуть. Оскар отпустил его губы, позволил глотнуть воздуха, и пока Ландо ловил дыхание с полуоткрытым ртом, он поднес к его губам свои пальцы. — Оближи их, — приказал он тихо, но так, чтобы не было возражений. — Хорошенько. Ландо посмотрел на него затуманенным, покорным взглядом и, не раздумывая, взял два его пальца в рот. Горячее, влажное прикосновение языка обожгло Оскара сильнее любого алкоголя. Он наблюдал, как губы Ландо обхватывают его пальцы, как щеки втягиваются, и ощущал каждый участок языка. Это было непристойно, интимно и невероятно эротично. Когда он вынул пальцы, они блестели слюной. Он не стал ждать. Его рука скользнула между их тел, между ягодиц Ландо. Первое прикосновение к напряженному, неприступному месту заставило того вздрогнуть всем телом. Оскар почувствовал паническое сопротивление мышц. — Расслабься, — прошептал он, целуя его в шею, в ухо, в уголок губ. — Я не сделаю тебе больно. Не хочу. И он начал. Медленно, с чудовищным терпением, которого от него никто не ожидал. Сначала один палец, просто надавливая, смачивая, давая привыкнуть к невиданному давлению. Ландо зажмурился, его лицо исказила гримаса дискомфорта. Он дышал ртом, коротко и часто. — Непривычно, — скривился он, пытаясь шутить, но голос сорвался. — Знаю, — просто сказал Оскар, не останавливаясь. Он ввел палец глубже, на первую фалангу, и почувствовал, как внутренности Ландо судорожно сжались вокруг него, горячие и невероятно тесные. — Дыши. Просто дыши Он двигал пальцем, осторожно, ища, меняя угол. И нашел. Внезапное резкое вздрагивание Ландо, его приглушенный стон, в котором впервые прозвучала не боль, а нечто иное, сказали Оскару все, что нужно. Он задел ту самую точку. Он повторил движение, целенаправленно, и Ландо выгнул спину, вскрикнув. — О! Ч-что это...? Оскар не ответил. Он добавил второй палец, теперь уже встречая меньше сопротивления. Его движения стали увереннее, ритмичнее. Он растягивал, готовил, не сводя глаз с лица Ландо. И наблюдал метаморфозу. Напряжение страха и боли на его лице начало таять, сменяясь растерянностью, потом удивлением, а затем — нарастающей волной нового, шокирующего удовольствия. Стоны стали громче, свободнее, потеряли оттенок протеста. Ландо начал двигать бедрами навстречу его пальцам, бессознательно, ища проникновения больше, глубже. — Хватит... — прохрипел Ландо, но это был крик нетерпения, а не отказа. — Хватит готовить, Оск, просто... сделай это. Оскар вынул пальцы, и Ландо жалобно простонал от пустоты. Но ненадолго. Оскар приподнял его бедра, поправил подушку под ним, нашел положение — и медленно, с бесконечной выдержкой, вошел. Это был не один резкий толчок, а долгое, неумолимое погружение. Постепенно, давая телу Ландо принять его, привыкнуть к невероятной полноте. Боль мелькнула в глазах Ландо, но она тут же смешалась с чем-то оглушительным, захватывающим дух. Он обвил ногами спину Оскара, впился пальцами в его плечи, его взгляд был прикован к лицу над собой. Когда Оскар был внутри полностью, они оба замерли, задыхаясь. Оскар чувствовал каждое биение сердца Ландо. Это было теснее, горячее, интимнее, чем он мог себе представить. — Двигайся, — выдохнул Ландо, и в его голосе звучала мольба. Оскар начал. Сначала медленно, осторожно, наблюдая за каждой реакцией. Но с каждым движением контроль таял. Ритм нарастал, становился глубже, увереннее. Он нашел тот самый угол, и Ландо взвыл, запрокинув голову. Больше не надо было искать — Оскар просто повторял это движение, с мощной, неумолимой точностью, попадая в цель раз за разом. Ландо потерял дар речи. Он стонал, хрипел, кусал собственный кулак, чтобы не кричать слишком громко. Его тело, сначала напряженное, теперь полностью открылось, отдалось на волю этого ритма, отвечая каждым мускулом. Рука Ландо метнулась между их тел, схватилась за себя, но Оскар перехватил его запястье. — Нет, — просто сказал Оскар, его голос был хриплым от усилия. — Только от этого. От меня. И он ускорился. Грубость вернулась, но теперь это была грубость взаимного отчаяния, погони за пиком. Кровать скрипела в такт, их потные тела шлепались друг о друга. Оскар смотрел, как Ландо разваливается под ним, как его глаза закатываются, как губы шепчут что-то бессвязное. Он чувствовал, как его собственное тело натягивается как струна, как накатывает та самая, неотвратимая волна. Ландо кончил первым — молча, с судорожным вздохом, все его тело сжалось в спазме, и внутренние мышцы сжали Оскара так сильно, что это стало последней каплей. Оскар с криком, похороненным в подушке рядом с головой Ландо, погрузился в собственную пучину, выплескивая в него все напряжение дня, года, всей жизни. Они рухнули вместе. Оскар едва успел перекатиться на бок, чтобы не придавить Ландо. Ландо не стал ждать, пока Оскар опомнится от стыда и оцепенения. Его поцелуй был неожиданно мягким, исследовательским, полным странного утешения. Он как будто говорил: «Все в порядке. Мы здесь. Это я». Его рука скользнула между их тел, нащупала чувствительный член Оскара и обхватила его уверенным движением. Оскар вздрогнул, застонав — прикосновение было почти болезненным после недавнего финиша, но Ландо не отпускал, его пальцы работали с настойчивой, почти механической целеустремленностью, которую Оскар в нем не предполагал. — Второй ход, — прошептал Ландо ему в губы. — Доведи до конца. Я не привык заканчивать на первом круге. Это был вызов. И Оскар, чей мозг наконец начал просыпаться от шока и алкогольного тумана, принял его. Стыд сменился новой волной намерения — уже не слепого, а сфокусированного. Он отстранился, перевернул Ландо на живот и снова вошел в него сзади. На этот раз медленнее, чувствуя, как тело под ним принимает его легче, податливее. Он наклонился, прижимаясь грудью к его спине, и начал двигаться с мерным, глубоким ритмом. Одна рука обхватила Ландо за талию, прижимая к себе, другая потянулась вперед, чтобы найти его член. Оскар работал над ним методично, как над сложной задачей: длинные, уверенные толчки внутрь сочетались с ритмичными движениями руки. Он прислушивался к дыханию Ландо, к каждому срывающемуся звуку, и подстраивался под него, ускоряясь, когда слышал высокий стон, замедляясь, когда тело под ним начинало трепетать на грани. Он изучал его. Находил темп и угол, которые заставляли Ландо терять дар речи, впиваясь лицом в подушку. Оргазм Ландо наступил внезапно и бурно — его тело выгнулось, сжавшись вокруг Оскара с такой силой, что у того потемнело в глазах, а тихий, сорванный крик был заглушен тканью. Оскар не остановился, только ослабил хватку на перевозбужденном члене, продолжая свои неторопливые, глубокие движения, пока судороги в теле под ним не стихли, и оно не обмякло в полном, блаженном изнеможении. — Оскар.. слишком, слишком чувствительно... — выдохнул Ландо, но в его голосе не было просьбы остановиться, только признание поражения. Оскар проигнорировал. Он перевернул его обратно на спину, встретившись с его затуманенным, беспомощным взглядом. Войдя снова, он почувствовал невероятную чувствительность — свои собственные нервы были оголены, каждый толчок отдавался яркой молнией в позвоночнике. Он взял Ландо снова в руку, и тот застонал, полубессознательно, его тело реагировало на прикосновения как на пытку и награду одновременно. Новый оргазм был тише, глубже — скорее долгим, мучительным вытеканием, чем взрывом. Ландо просто смотрел на него широко раскрытыми, ничего не видящими глазами, губы были приоткрыты в немом звуке, а по щеке скатилась слеза — от переполнения, от невозможности сдержаться больше. Оскар почувствовал, как его собственное тело снова натягивается тетивой. Но теперь он хотел большего контроля. Он вытянул Ландо почти поперек кровати, поднял его ноги, закинув себе на плечи, изменив угол. И вот тогда он попал туда. Ландо взвыл. Громко, безукоризненно. Это был звук чистого, нефильтрованного удовольствия, которого не было ни разу настолько четкого за весь вечер. Его тело, казалось бы, полностью опустошенное, снова вспыхнуло, выгнувшись дугой. Оскар бил в эту точку снова и снова, короткими, точными, невыносимо эффективными толчками. Он видел, как лицо Ландо искажается уже не болью, а экстазом, как его член, казалось бы, полностью исчерпавший себя, снова наполняется кровью. — Да, вот так, Оскар, прямо... боже, прямо там... — лепетал Ландо, его слова сливались в бессвязный, пьяный от наслаждения поток. И Оскар чувствовал, как внутри него начинает нарастать та самая, знакомая и все же невероятная волна. Он ускорился, уже не контролируя себя, просто следуя за этим ощущением, за стонами Ландо, которые стали для него единственным звуком во вселенной. Ландо кончил почти судорожно, без спермы, сухим, болезненным спазмом, и это сокращение его внутренних мышц сжало Оскара так сильно и так внезапно, что стало спусковым крючком. Оскар вогнал себя в Ландо до упора и замер, чувствуя, как попадает глубоко внутрь. Казалось, прошло не больше десяти минут. Дыхание выровнялось. В тишине слышно было только бульканье воды в трубах соседнего номера. Оскар лежал, ощущая каждую мышцу как отдельную ноющую вселенную. Он повернул голову. Ландо лежал на боку, спиной к нему, кажется, уже на грани сна или беспамятства. Пора остановиться, – пронеслось в голове Оскара. Это уже за гранью. Он приподнялся на локте, собираясь встать, дойти до ванной, смыть с себя этот грех и начать думать, как жить дальше. Но тут Ландо пошевелился. Медленно, как лунатик, он перевернулся на спину. Его рука упала на собственный живот, пальцы лениво провели липкую полосу спермы, поднялись к соскам. Он приоткрыл один глаз, и в его взгляде не было ни усталости, ни удовлетворения. Только тлеющие угли. Угли, в которые он сам дунул. — Куда собрался, чемпион? – его голос был тихим, хриплым, но каждое слово падало в тишину, как камень в колодец. – Я же сказал… до потери пульса. А мой еще стучит. Оскар замер. Он смотрел, как Ландо двумя пальцами зажимает свой собственный сосок, сжимает, тянет. Это было настолько откровенно, настолько для него, что вся логика, все мысли об остановке сгорели дотла. Внутри что-то щелкнуло, и щелчок этот был похож на снятие последнего предохранителя. — Хочешь еще? – спросил Оскар, и его голос был чужим, низким и абсолютно плоским. — Не «еще», – поправил Ландо, выгибая спину, подставляя горло. — Все. Пока не кончусь. Это был приговор. И Оскар стал палачом. Он не стал входить сразу. Он опустился между ног Ландо и взял его в рот. Не для удовольствия. Для наказания. Он заглатывал его глубоко, до спазма в горле, работая горлом, языком, создавая невыносимое, постоянное давление. Ландо закричал, вцепившись в его волосы, но не отталкивая, а прижимая сильнее. Оскар чувствовал, как тот приближается к краю, его тело начало содрогаться знакомой дрожью. И тогда Оскар оторвался. Резко. За секунду до пика. Ландо застонал, его бедра судорожно дернулись в воздухе, ища контакта. Оскар просто смотрел на него, вытирая тыльной стороной ладони рот. Потом он встал на колени, перекинул ноги Ландо себе на плечи и вошел в него вновь, одним резким движением. На этот раз он не искал ритма. Он его навязывал. Грубый, порывистый, безжалостный темп. Он держал Ландо почти на весу, контролируя каждое движение. Он наклонялся, чтобы кусать его грудь, шею, губы – все, до чего мог дотянуться, оставляя на коже следы. Это была не близость. Это была одержимость. Гиперстимуляция на грани боли. Он довел Ландо до дрожи, до рыдающих всхлипов, до той самой точки, когда тело изгибается в предвкушении разряда – и снова остановился. Замер глубоко внутри. — Проси, – прохрипел он ему в ухо. — Оскар, пожалуйста… я не могу… — Проси. — Кончи… дай мне кончить, Пиастри, твою ж блядь! Оскар выполнил просьбу. Он сделал несколько коротких, сокрушительных толчков, и Ландо взорвался с тихим, надрывным стоном, судорожно хватая воздух. Когда спазмы утихли, Ландо лежал без движения, глаза закатились, по щеке стекали слезы. Он был пуст. Оскар почувствовал странное, леденящее спокойствие. Почти закончено. Но не до конца. Он вытащил себя – член был чувствительным до боли, но по-прежнему твердым, будто заряженным той же нечеловеческой энергией. Он перевернул Ландо на живот, приподнял его бедра. Поза была почти унизительной в своей откровенности, но Ландо уже не сопротивлялся, он словно был тряпичной куклой. Оскар вошел сзади, одной рукой прижимая его к матрасу, другой обхватив основание его члена. И начался последний круг. Адский, методичный. Оскар находил ту самую точку внутри с убийственной точностью и бил в нее снова и снова, не меняя темпа, не ускоряясь. Его рука на члене Ландо работала в том же ритме – тугая, неумолимая, без возможности вырваться. Ландо не стонал. Он издавал короткие, хриплые всхлипы на каждом толчке. Его тело пыталось ответить, но сил уже не было – только непроизвольные подрагивания, слабые попытки отодвинуться, которые Оскар легко гасил своим весом. Оскар видел, как слюна тонкой нитью стекает с его открытого рта на простыню. Видел, как его пальцы бессильно царапают ткань матраса. Беспамятство. Это было близко. Оскар чувствовал, как его собственный финиш подбирается, горячий и неотвратимый. Он ускорил движения руки на Ландо, уже не доводя, а вышибая из него последнее. И оно пришло – не оргазм, а нечто большее. Ландо вдруг выгнулся в немой судороге, его тело напряглось струной, а потом обмякло, полностью, абсолютно расслабленно. Этот вид стал последней каплей. Оскар со стоном, в котором смешались триумф, ужас и невероятное облегчение, вогнал себя в это безвольное тело в последний раз и излился глубоко внутри, чувствуя, как его собственная сущность вытекает из него, оставляя лишь пустую, звонящую оболочку. Он вытащился и откатился, падая на спину рядом. Он не смотрел на Ландо. Он смотрел в потолок, и в его ушах стоял высокий звон. В комнате пахло сексом, болью, человеческим пределом и концом чего-то большого.

***

Звон в ушах начал стихать, уступая место другим звукам. Собственное хриплое дыхание. Гулкое, неритмичное биение сердца, отдававшееся в висках болезненными ударами. И тишина. Не мирная, а густая, тяжёлая, залившая весь номер, придавившая его к мокрой простыне. Оскар пришёл в себя резко, будто вынырнул из ледяной воды. Сознание врезалось в реальность со всей силой похмельного удара, перемноженной на адреналиновый откат. Каждая мышца в его теле кричала о перегрузке. Спина ныла от напряжения, бёдра горели, а между ног пульсировала тупая, чувствительная боль — его собственное тело предъявляло счёт за ту ярость, с которой он его использовал. Он лежал на спине, уставившись в потолок с лепниной, которая плыла у него перед глазами. В голове был вакуум, полная, оглушительная пустота, которую медленно начали заполнять обрывки воспоминаний. Губы. Зубы. Стоны. Влажность. Теснота. Власть. Боль в его глазах. Слезы. Ландо. Оскар резко повернул голову набок, слишком резко — мир накренился, и его схватила тошнота. Рядом, в полуметре, лежало тело. Не Ландо. Пока что просто тело. Запрокинутое на бок, лицом к нему. Глаза закрыты, длинные ресницы лежали неподвижными полумесяцами. Рот был приоткрыт, дыхание — поверхностное, почти неслышное. Оскар замер, вглядываясь в это лицо, ища признаков жизни помимо слабого движения грудной клетки. Он выглядел разрушенным. И это была его работа. И тогда Оскар увидел это. В тусклом свете, пробивающемся сквозь жалюзи, на внутренней поверхности бедра Ландо, на простыне под ним — липкий след. Он увеличивался. Медленно, почти лениво, вытекая из него. Из него. Сперма Оскара. Она вытекала наружу, пачкая кожу, простыни. О Боже Мысль пронеслась беззвучно, но с такой силой, что Оскар физически ощутил. Он отпрянул, середина кровати между ними вдруг стала непреодолимой пропастью. Его собственное тело, только что пылавшее, облилось ледяным потом. Это было не просто «занялись сексом». Это было... это. Грубое, животное, доводящее до беспамятства совокупление. И доказательство этого было здесь, налицо, вытекающее из его……, его напарника, которого он... Он поднял его руки перед лицом. На костяшках содрана кожа. На запястьях — красные полосы от чужих пальцев. Тело Ландо было картой насилия, которое он совершил, и которое ему позволили совершить. Он должен был что-то сделать. Прикрыть его. Убрать это. Стереть следы. Но его парализовало. Он мог только смотреть, как капля, наконец, отделяется и падает на простыню, добавляясь к уже существующему влажному пятну. Ландо пошевелился во сне — или в беспамятстве. Слабый, болезненный стон вырвался из его горла. Его бровь дрогнула, но глаза не открылись. Он был где-то далеко, в месте, куда его отправил Оскар. Этот звук, этот жалобный, беспомощный звук, сломал паралич. Оскар с силой оттолкнулся от кровати и встал. Ноги подкосились, мир поплыл. Он схватился за спинку стула, чтобы не упасть. Ему нужно было бежать. Нужно было убраться отсюда, пока Ландо не проснулся. Пока он не увидел в его глазах ужас, отвращение, ненависть. Он сделал шаг, потом другой, по полу, липкому от пролитого алкоголя и упавшей одежды. Его цель — дверь, за ней — его номер, душ, забвение. Но он не смог уйти, не оглянувшись в последний раз. Оскар стоял, цепляясь за спинку стула, и его взгляд метнулся по разгромленной комнате. Бежать вот так, голым, липким, с этим запахом на коже — это было невозможно. Это выглядело бы как полное безумие даже в его собственном помутневшем сознании. С трудом пересилив отвращение к самому себе, он наклонился и поднял с пола свою же футболку. Ткань была мятая, пропахшая потом и алкоголем. Он натянул ее на голову — движение далось с мучительной скованностью в плечах. Затем нашел свои боксеры и джинсы, натянул их на полудрожащие ноги. Одежда казалась ему чуждой, как скорлупа, под которой скрывалось чудовище. Он не смотрел больше на кровать. Не мог. Ключи. Где ключи от его номера? Панически ощупав карманы джинсов и не найдя их, он увидел знакомый брелок-машинку на тумбочке рядом с пустой бутылкой. Схватил. Его пальцы скользнули по холодному металлу. Он бросил последний, краем глаза, взгляд на кровать. Ландо не шевелился. Вытекающее пятно казалось теперь осуждающе ярким. Оскар выскользнул из номера, притворил дверь с тихим щелчком. Холодный воздух кондиционеров ударил по его разгоряченной коже. Он почти бежал по мягкому ковру до своей комнаты, судорожно пытаясь вставить ключ в замочную скважину дрожащими руками. Его номер встретил его гробовой тишиной и идеальным порядком — болезненным контрастом с тем адом, который он оставил позади. Он запер дверь, прислонился к ней спиной и закрыл глаза, пытаясь перевести дух. Но за веками сразу же встало то самое пятно. И лицо. «Действуй, Пиастри. Действуй, как на дебрифе. Пункт первый». Он толкнулся от двери и направился в ванную. Не включая свет, он намочил под краном небольшое полотенце холодной водой. Затем к мини-бару. Вытащил две большие бутылки воды. Из своей дорожной аптечки, всегда упакованной с армейской аккуратностью, достал пачку с обезболивающими и пару таблеток ибупрофена. Всё это он сгреб в охапку. Он стоял посреди своей стерильной комнаты, сжимая в руках это «доказательство заботы», и понимал всю его лицемерную абсурдность. Он только что изнасиловал (нет, не изнасиловал, тот соглашался, просил, требовал... но до беспамятства?!) своего….., а теперь собирался принести ему воды и таблеток, как заботливая сиделка. Рвота подкатила к горлу. Он сглотнул, заставив ее отступить. Он не мог остаться здесь. Он не мог вернуться туда. Но он не мог и оставить Ландо в таком состоянии — голым, грязным, вероятно, в боли. Это была уже не забота, а элементарная человеческая (о, Боже, какая ирония) ответственность. И способ хоть как-то искупить миллионную долю своей вины. Взяв свою чистую футболку, нижнее бельё и спортивные штаны — на случай, если Ландо захочет переодеться (а он захочет), — он добавил их в свою ношу. Теперь он выглядел как мародер, несущий добычу. С глубоким, прерывистым вдохом он снова открыл дверь и поплелся обратно по коридору — на этот раз медленно. Каждый шаг отдавался в его ушах громким стуком. Он снова оказался перед дверью номера Ландо. Его рука с ключами повисла в воздухе. Войти? Оставить всё у двери? Стучать? В конце концов, тихо, как вор, он снова вставил ключ, открыл дверь и, не заходя, поставил свою ношу на пол у входа: бутылки с водой, таблетки, полотенце, чистая одежда. Он хотел проскользнуть внутрь, чтобы хотя бы накинуть на Ландо одеяло, но вид той неподвижной фигуры на кровати снова вогнал его в ступор. Нет. Он не имел права прикасаться. Больше. Он отступил, снова притворил дверь и, наконец, позволил слабости победить себя. Спиной съехал по стене, уткнув лицо в колени. Он сидел там, в полуметре от двери, за которой лежали последствия его личного апокалипсиса, и ждал. Ждал звуков пробуждения. Ждал суда. Оскар не знал, сколько просидел так, свернувшись в комок у стены. Но его инстинкт — мониторить ситуацию — в конце концов пересилил оцепенение. Он не слышал из-за двери ни звука. Ни движения, ни стонов. Только гулкая, пугающая тишина. Он не может так там лежать. Этот мотив, настойчивый и острый, заставил его подняться. Колени дрожали, но он уперся. Он снова открыл дверь — уже не как вор, а как призрак, возвращающийся на место преступления. В комнате ничего не изменилось. Ландо лежал в той же позе, только, казалось, еще более бледный на фоне грязных простыней. Оскар переступил порог, закрыл дверь и медленно подошел к кровати. Вблизи картина была еще ужаснее. Он увидел синяки на бедрах, следы своих пальцев на талии, высохшие дорожки слез на висках. И все то же, уже подсохшее, но все еще явное пятно. «Душ. Нужно в душ». Оскар наклонился. — Ландо, — его голос прозвучал хриплым шепотом, чужим даже для него самого. — Эй. Нужно встать. Ответа не было. Оскар осторожно, боясь прикоснуться, положил руку ему на плечо, слегка потрёс. — Ландо. Проснись. Ландо сласто застонал, его веки дрогнули, но не открылись. Он был в глубоком, истощенном сне. Оскар понял, что мягкостью не обойтись. Сжав зубы, он просунул руки под его спину и колени и поднял. Тело Ландо было неестественно тяжелым и безвольным, голова запрокинулась ему на плечо. Он нёс его в ванную, как раненого солдата с поля боя, стараясь не смотреть на то, что осталось на простыне. В ванной Оскар посадил Ландо на закрытую крышку унитаза, прислонив к бочку. Тот сидел, поникнув, абсолютно безвольно. Оскар включил воду в душе, отрегулировал температуру — теплую, почти прохладную, чтобы не обжечь и не заморозить. Он завел его под струи воды. Ландо вздрогнул, глаза на секунду приоткрылись — мутные, ничего не понимающие. — Ос…? — прошептал он губами, в которых не было силы. — Я тут, — пробормотал Оскар, даже не зная, зачем это говорит. Он взял гель для душа и мягкую мочалку. И начал смывать. Сначала осторожно, потом, видя, что Ландо просто стоит, подставившись, опираясь лбом о кафель, все более методично. Он смывал пот, сперму, следы своей животности. Мылил его волосы, споласкивал, пальцами аккуратно разглаживая спутанные пряди. Он мыл его спину, где были царапины. Мылил его бедра, где оставались следы его хватки. Споласкивал между ног, где… Оскар закрыл глаза на секунду, сглотнув ком в горле, и продолжил, действуя на чистом автомате. Когда с тела было смыто все, что можно было смыть, он выключил воду и обернул Ландо большим полотенцем. Вытер его, почти как ребенка, растирая кожу до легкой красноты, чтобы разогнать кровь. Потом помог надеть чистые боксеры и мягкие спортивные штаны, свою же чистую футболку. Ландо весь этот процесс переносил пассивно, лишь изредка мыча что-то невнятное и клонясь в сторону. Когда Оскар повел его обратно в комнату, тот пошатнулся, и Оскар едва удержал его, почувствовав новый приступ тошноты — не от похмелья, а от этой хрупкой беспомощности. Кровать была непригодна. Оскар уложил Ландо на диван, накрыл легким пледом. Тот моментально свернулся калачиком, подтянув колени к груди — поза защиты, поза глубокой усталости. Его дыхание снова стало ровным и глубоким. Он снова спал. Чистый, в свежей одежде, внешне — просто уставший человек. Будто ничего и не было. Оскар стоял над ним, глядя на это мирное, наконец, лицо. Он смыл внешние следы. Теперь между ними тишина между двумя людьми, один из которых скорее всего не помнил, а другой никогда не забудет.

***

Оскар сидел на полу, пока его собственные мышцы не заныли от холода и неподвижности. Дыхание Ландо за его спиной было единственным звуком, мерным и укоряющим. Он сделал всё, что мог. Всё, что было в его силах после того немыслимого. Но на нем самом всё ещё была грязь той ночи. Липкий пот засох на его шее, на спине под футболкой. Руки пахли гелем для душа и чужим телом. И самое главное — он чувствовал себя запачканным изнутри. Так глубоко, что никакой душ не достанет. Но процедура есть процедура. Алгоритм нужно завершить. Он поднялся, кости похрустывали. Бросил последний взгляд на свернувшуюся под пледом фигуру — Ландо даже не пошевелился — и поплелся обратно в ванную. Включил воду, на этот раз почти холодную. Снял с себя одежду, ту самую, в которой бегал между номерами, и швырнул ее в угол, как доказательство. Стал под ледяные струи. Вздрогнул всем телом, но не сделал температуру теплее. Он заслужил этот холод. Он терпел его, пока кожа не покрылась мурашками, а дыхание не стало коротким и прерывистым. Потом взял тот же самый гель для душа, ту же мочалку — и начал тереть. Сильно. До красноты. Спину, грудь, руки, особенно руки. Он мыл их с таким усердием, будто пытался стереть с кожи не просто запахи, а отпечатки пальцев, оставшиеся на бедрах Ландо. Он намылил голову и тёр кожу головы до боли, пытаясь вымесить из мозга те картины, что всплывали перед глазами: искривлённое от наслаждения и боли лицо, слезы, синяки. Он стоял так долго, пока вода не стала ледяной, а пальцы не сморщились. Выключил. Вытерся грубым полотенцем — движения были резкими, почти яростными. Глянул в зеркало. Лицо незнакомца с темными глазами. На его шее, чуть ниже линии челюсти, красовался четкий красноватый след — укус. Метка. Он дотронулся до него кончиками пальцев. Больно. Хорошая боль. Напоминание. Он не стал ничего наносить на неё. Пусть видит. Пусть помнит. Оделся в чистые вещи — простые серые штаны и чёрную футболку. Выглядел он как приговорённый к смерти, который привел себя в порядок перед казнью. Вернувшись в комнату, он увидел, что Ландо спит всё так же крепко. Сел в кресло напротив дивана, откуда мог видеть лицо Ландо. Принял позу ожидания. Руки сложены на коленях, спина прямая. Он будет ждать. Ждать, пока мир не вернётся в своё русло. Или окончательно не развалится на куски. А пока он ждал, в его голове, снова и снова, прокручивалась одна и та же мысль, чёткая, даже слишком, как данные телеметрии: «Ты всё испортил. Навсегда». Сидеть в кресле стало невыносимо. Каждая минута тишины давила на виски, а вид спящего Ландо на диване, в позе брошенного щенка, резал душу. Диван был узким, неудобным. А Ландо... Ландо заслужил кровать. Чистую, мягкую, безопасную. Хоть какую-то компенсацию за тот ад, через который он прошел по вине Оскара. Мысль созрела внезапно и твердо. Перенести его. В свой номер. Там тихо, там чисто, там нет этого запаха секса, алкоголя и отчаяния. Там можно выспаться. Это последнее, что он может сделать. Оскар встал, подошел к дивану. Ландо спал глубоко, но когда Оскар снова осторожно подсунул руки под его спину и колени, он заворчал что-то невнятное и инстинктивно обвил шею Оскара рукой, прижался к его груди. Это доверчивое движение было ударом под дых. Оскар замер на секунду, собрав волю в кулак, потом поднял его — на этот раз Ландо казался легче, будто сон забрал последние остатки сил. Он перенёс его через коридор в свою комнату. Уложил на свою большую, идеально заправленную кровать, поправил подушку под его головой, накрыл тяжелым, мягким одеялом до подбородка. Ландо устроился с тихим вздохом, его лицо на белой наволочке казалось почти безгрешным. Оскар уже хотел отойти, сесть в кресло и продолжить свою вахту, но Ландо пошевелился. Его веки дрогнули, приоткрылись. Взгляд был мутным, невидящим, плавающим где-то между сном и тяжелым похмельем. Он уставился в лицо Оскара, склонившегося над ним, и, кажется, не узнал его. Или узнал слишком хорошо. — Оски... — выдохнул он, и голос его был тихим, хриплым от сна и криков, но в нем пробивалась какая-то детская, незащищенная нежность, которую Оскар слышал, возможно, впервые. Ландо медленно, неуверенно поднял руку и коснулся пальцами его щеки. Прикосновение было горячим и трепещущим. Потом Ландо потянулся вверх. Оскар, ошеломленный, не успел отстраниться. Сухие, потрескавшиеся губы коснулись его губ. Это был призрак поцелуя. Нежный, бледный, полный такой щемящей, хрупкой тоски, что у Оскара перехватило дыхание. Ландо оторвался, его глаза снова затуманились, но в них стояла мольба. — Если это опять сон... или мои мечты... — прошептал он, слова сползали друг с друга, тонули в дремоте. — Не говори мне об этом, ладно?.. Мне... дорого даётся это даже в мечтах и снах... Там всё... как должно быть... Его рука соскользнула с щеки Оскара, упала на одеяло. Глаза закрылись. Дыхание снова стало глубоким и ровным. Он снова отключился, уплыл в небытие, унося с собой эту чудовищную, разбивающую сердце исповедь. Оскар застыл на коленях у кровати, как громом пораженный. Губы горели от этого призрачного прикосновения. В ушах звенели слова: «дорого даётся это даже в мечтах и снах... как должно быть». Значит, так. Значит, Ландо... мечтал. Фантазировал. И вчерашняя ночь для него была... воплощением? Искажением? Изнасилованием его же собственной мечты? Оскар отполз от кровати и снова рухнул на пол, прижавшись лбом к прохладной деревянной поверхности тумбочки. Теперь к вине, стыду и ужасу добавилась новая, невыносимая грань — жалость. И не просто жалость. Какое-то оскверняющее сострадание. Он взял что-то чистое, хрупкое и давно тайно хранимое (мечты Ландо о нем?) и растоптал это в грязи своей животной яростью, своей неконтролируемой похотью. Он не просто воспользовался. Он осквернил его самую сокровенную фантазию. И теперь он благодарно целовал его во сне, принимая кошмар за продолжение сладкой мечты. Рыдание, тихое и беззвучное, вырвалось из его горла. Слёз не было. Они, казалось, сгорели дотла где-то внутри. Он просто сидел, содрогаясь, в комнате, где на его кровати спал человек, который любил его (возможно, любил?) в своих снах, и которого он, Оскар, любить боялся. Утро было уже не просто наказанием. Оно было лезвием, медленно и методично вспарывающим ему душу.

***

Свет в комнате был приглушен, но не щадил. Ландо открыл глаза и несколько секунд просто лежал, пытаясь понять, где он. Это была не его кровать. Пахло чистым бельем, дорогим кондиционером для воздуха и… Оскаром. Запах его шампуня, его дезодоранта. Память начала возвращаться обрывками, как кадры из плохо смонтированного, жестокого фильма. Алкоголь. Двойной DNF. Грубые руки. Боль. Невероятное наслаждение. Больше наслаждения. Пустота. И… прикосновения. Забота. Душ. Чистая футболка. Перенос. И… поцелуй? Его собственный поцелуй и слова, которые он сказал… «Не говори мне об этом… мне дорого даётся даже в мечтах…» Ландо замер, ощущая, как жаркая волна стыда заливает его с головы до ног. Он сказал это. Вслух. Оскару. Он выдал свою самую постыдную, самую сокровенную тайну, которую годами прятал за маской балагана и дружеских подколов. Он медленно повернул голову. Оскар сидел в кресле у окна. Он не спал. Выглядел ужасно — темные круги под глазами, поза, полная такого сокрушительного напряжения, будто он только что проиграл не гонку, а всю свою жизнь. Его взгляд был устремлен в окно, но Ландо понял — он чувствует, что тот проснулся. Тишина повисла густая, неловкая, колючая. Кто-то должен был её разорвать. Ландо приподнялся на локте. Каждое движение отзывалось глухой, разлитой по всему телу болью — приятное напоминание о вчерашнем. Он сглотнул. Голос был хриплым. — Привет. Оскар медленно повернул к нему голову. Его глаза были пустыми. — Привет. Ещё пауза. Ландо чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. — Я, эм… — он жестом показал на комнату. — Я, кажется, у тебя. — Да. Твоя… была не в порядке. — Голос Оскара был монотонным, лишенным интонаций, как у робота. — Ага. Понятно. — Ландо опустил взгляд на одеяло, собираясь с духом. Он должен был это сказать. Лучше сразу, пока не сдох от стыда. — Оск… Я… я вчера, кажется, наговорил какой-то херни. Полубредовой. Не обращай внимания. Оскар ничего не ответил. Просто смотрел. И от этого молчаливого, тяжелого взгляда Ландо стало еще хуже. — Я имею в виду… про сны и все такое, — выпалил он, чувствуя, как горит лицо. — Это просто… алкоголь и все дела. Бред сивой кобылы. — Это не было бредом, — тихо, но очень четко сказал Оскар. — Ты сказал это вполне осознанно. Перед тем как отрубиться. Блин. Блин-блин-блин. Ландо закрыл глаза на секунду. Так. Значит, он не только сказал, но и его запомнили. Отступать было некуда. Оставалось только одно — идти в атаку с позиции хоть какой-то правды. — Ладно, — выдохнул он, открывая глаза. Он сел на кровати, спустив ноги на пол, и уставился на свои босые ступни. — Ладно, Оскар. Да, это… это не совсем бред. Но это и не… приглашение к чему-то. Ну, ты понял. Он рискнул поднять на него взгляд. Оскар сидел все так же неподвижно, но в его глазах что-то дрогнуло. Не понимание. Скорее, ожидание удара. — Основную часть вчерашнего… — Ландо сделал паузу, собирая слова, — основную часть я помню. Более-менее. И… — он глубоко вдохнул, — я не был против. Понимаешь? Я не был против. Это было… ясно. Он видел, как Оскар напрягся. Казалось, тот даже перестал дышать. — Но если… — Ландо продолжал, слова давались с трудом, — если тебе это не понравилось. Если ты просто… не помнишь себя. Или сожалеешь. Или тебе стало противно… то мы можем сделать вид, что ничего не было. Честно. Я… справлюсь. Он произнес это последнее почти шепотом, выдавая свою собственную уязвимость. Это была его ставка. Признание: «Да, ты мне нравишься. Да, я мечтал. Но твои чувства для меня важнее моих фантазий. Даже таких воплощенных». Он ждал. Ждал, что Оскар скажет «да», кивнет, вздохнет с облегчением и они начнут эту неловкую, мучительную жизнь в режиме «забыть и делать вид». Или что он скажет «нет» и… Ландо даже не представлял, что будет после «нет». Оскар долго смотрел на него. Потом медленно поднялся с кресла. Он подошел к кровати, но не сел. Он стоял над ним, и в его позе не было власти, только какая-то бесконечная усталость и тяжесть. — «Не был против», — повторил Оскар его слова, и в его голосе впервые прорвалась эмоция — горькая, сардоническая. — Ландо. Я довел тебя до беспамятства. Я… я использовал тебя. Ты плакал. Ты ведь точно не помнишь половины. И ты говоришь, что «не был против»? Ландо почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Не от страха. От чего-то иного. Потому что в голосе Оскара была не злость. А боль. Вина. И это меняло всё. — Я помню достаточно, — тихо, но твердо сказал Ландо. Он поднял голову, чтобы встретиться с его взглядом. — Я помню, что просил. Что требовал. Помню, что кончил раза четыре минимум. И да, в конце было… жестко. Но я же не сказал «стоп». Я не оттолкнул тебя. — Он сделал паузу. — Оскар, я не ребенок. И я не жертва. Если бы я был против, ты бы это понял. Даже пьяный. Он видел, как эти слова физически воздействуют на Оскара. Тот отшатнулся, как от удара, его глаза расширились. — Но… твои сны… — начал было Оскар, и голос его снова стал срываться. — А что сны? — Ландо позволил себе горькую, кривую ухмылку. — Да, ты мне нравишься. Долгое время. Но я не ожидал, что… спалюсь вот так. И уж тем более не ожидал, что все обернется такой… — он жестом обвел свое болезненное тело, — такой экстремальной реализацией. Я думал, если что и будет, то как-то… иначе. Оскар стоял, глядя на Ландо, и чувствовал, как почва уходит из-под ног. Все его внутренние построения, вся эта чудовищная башня вины и самоосуждения, которую он возводил с рассвета, дала трещину и начала рушиться с оглушительным грохотом. «Нравился. Долгое время». «Я не жертва». «Я не сказал "стоп"». «Я не ожидал, что спалюсь вот так». Каждое слово было гвоздем в гроб его собственного восприятия прошедшей ночи. Он был так уверен. Уверен, что перешел черту, что изнасиловал доверие, что разрушил что-то чистое (мечты Ландо!) своим грязным, неконтролируемым желанием. А теперь выяснялось, что… Что желание было взаимным. Долгое время. Что его «жертва» не только не сопротивлялась, но и активно участвовала, просила, требовала. Что та самая «хрупкая мечта», которую он, как ему казалось, растоптал, на самом деле… жаждала воплощения. Просто не в такой экстремальной форме. Оскар отступил на шаг, потом еще один. Его спина наткнулась на стену, и он прислонился к ней, потому что ноги больше не держали. Воздух в комнате стал густым, его не хватало. — Ты… — его голос сорвался. Он попытался снова, но получился только хриплый выдох. — Ты все это время…? Он не мог закончить вопрос. Его разум, всегда такой быстрый и логичный, сейчас буксовал, пытаясь переработать информацию, которая не просто меняла картину — она разрывала ее в клочья. Всю ночь он корчился от стыда, представляя, как Ландо проснется в ужасе, в отвращении, в боли. А тот… тот проснулся и извинялся. Боялся, что Оскару было противно. Это было сюрреалистично. Это ломало все его внутренние схемы. Он уставился на Ландо, сидящего на краю его кровати, сгорбленного, но смотрящего на него прямым, хоть и смущенным взглядом. Он видел на его шее свой укус. Видел следы усталости на его лице. И теперь, сквозь призму новых знаний, всё выглядело иначе. Это были не только следы насилия. Это были… следы их. Взаимного, пусть и вышедшего из-под контроля, влечения. — Я думал… — начал Оскар, и его голос звучал чужим, потерянным, — я думал, ты возненавидишь меня. Я думал, я… я все испортил. Навсегда. Ландо медленно покачал головой. Смущение в его глазах начало уступать место чему-то более мягкому, более печальному. — Испортил что, Оск? Нашу дружбу? — Он горько усмехнулся. — Друзья так не поступают, да. Но… — он сделал паузу, собираясь с мыслями, — но мы же не просто друзья, да? Или, по крайней мере, я… я не просто друг. Вот в чем дело. А ты… ты что, правда не догадывался? Оскар молчал. Внутри него бушевала буря. Да, были моменты. Взгляды, задержавшиеся на секунду дольше. Слишком тесный контакт в боксах. Шутки Ландо, которые иногда казались… пробными и максимально двухсменными. Но Оскар отмахивался от этих мыслей. Считал их игрой, особенностью Ландо. Потому что мысль о том, что это может быть всерьез, была слишком огромной, слишком опасной. Она не вписывалась в его мир, выстроенный по чертежам. — Я… не позволял себе думать об этом, — наконец выдавил он. — Это было… вне рамок. — Вне твоих правил, — тихо закончил за него Ландо. — Понятно. Оскар чувствовал, как его защитные стены, возведенные из чувства вины, рассыпаются, обнажая под ними что-то — правду о них обоих. Он оттолкнулся от стены и сделал шаг к кровати. Остановился в двух шагах. — И что теперь? — спросил он, и это был самый честный его вопрос за все утро. Ландо пожал плечами, и это движение, такое привычное, небрежное, сейчас выглядело уязвимо. — Не знаю. Зависит от тебя. Я… я свое сказал. Теперь твой ход, Пиастри. И он смотрел на него, ожидая. Ожидая решения, которое определит не только их следующий шаг, но и, возможно, всю их дальнейшую жизнь. И Оскар увидел перед собой Ландо. Своего напарника. Человека, который только что отдал ему свою самую большую тайну, положив ее между ними как ставку в игре с непредсказуемым исходом. Теперь ему нужно было решить, какую карту сдать в ответ. Оскар замер, глядя на Ландо, и почувствовал, как новый, острый приступ стыда прожигает его изнутри. Все пазлы, наконец, сложились в единую, неудобную, уродливую картину. Его слова вчера... эти дурацкие, пьяные, жестокие слова... они были ключом. Ключом, который он сам повернул, даже не понимая, что отпирает дверь не к фантазии, а к реальности. «Если бы ты был девушкой...» Голос Ландо, тихий и твердый, отозвался в памяти: «Если ты еще раз скажешь слово «девушка»... я развернусь и выйду отсюда». Оскар закрыл глаза. Его защитный механизм — списать все на условность, на «если бы», на что-то невозможное и потому безопасное — был разрушен Ландо в тот же миг. И он, Оскар, даже не понял тогда глубины этого отказа. Он просто подчинился. — Эти слова, которые я сказал вчера... — голос Оскара был тихим, сдавленным. Он открыл глаза, но смотрел куда-то мимо Ландо, в пространство между ними, где висели эти слова, как проклятие. — «Если бы ты был девушкой»... Это было... малодушие. Он сделал паузу, собираясь с духом, чтобы выговорить самую горькую правду о себе. — Я думал, если облечь это в шутку, в невозможное условие... то это не будет считаться. Понимаешь? Как будто если я говорю это про воображаемую девушку с твоими чертами, то это не про тебя. Не про нас. Это был трусливый, уродливый способ... признаться самому себе в чем-то, в чем я боялся себе признаться. А потом, когда ты сел ко мне на колени и запретил мне это сравнение... я испугался еще больше. Потому что ты стирал мои глупые, безопасные рамки. Ты требовал правды. Настоящей. И я... я дал ее тебе. Но в самой ужасной, животной форме. Не как признание. Как захват. Он, наконец, встретился с взглядом Ландо. В его собственных глазах стояла мука осознания. — Мне стыдно не только за то, как все произошло. Мне стыдно за ту ложь, с которой все началось. Я пытался спрятать свое желание за условностью. А ты... ты всегда был смелее. Даже в своем молчании. Ты принял это желание как факт. А я... я превратил его в оружие. Против нас обоих. Оскар почувствовал, как комок подступает к горлу. Он сглотнул. Он больше не мог стоять. Он медленно опустился на колени перед кроватью, не в позе мольбы, а в позе полного истощения, так, чтобы его глаза были на одном уровне с Ландо. — Я не знаю, что теперь, Ландо. Я не знаю, как это исправить. Я не знаю, можно ли вообще что-то исправить после такого. Но... — он глубоко вдохнул, — но твои слова... что я тебе нравлюсь... они меняют все. Потому что я думал, я осквернил что-то чистое. А оказалось... я просто вломился в дом, который всегда был для меня открыт, и устроил там погром. И теперь мне вдвойне стыдно. И перед тобой. И перед... перед теми твоими мечтами, которые были лучше этой нашей реальности. Он замолчал, опустив голову. Он выложил все. Всю свою грязную, неприглядную правду. Теперь очередь была за Ландо — простить, оттолкнуть или... что-то еще. Но по крайней мере, между ними больше не было лжи. Даже самой трусливой, облеченной в слова про «девушку». Ландо смотрел на Оскара, стоящего на коленях с опущенной головой, и чувствовал странное смещение внутри. Вес вины и стыда, который давил на Оскара, был таким осязаемым, что его почти можно было потрогать. И в этом монологе не было ни капли самооправдания — только горькое, невыносимо честное саморазоблачение. И Ландо вдруг понял, что его собственный страх («а что, если ему противно?») был такой же иллюзией, как и «девушка» Оскара. Просто оборотной стороной. Он вздохнул — долго, с присвистом. Потом легонько пихнул Оскара носком в плечо. — Эй. Подними голову, идиот. Оскар вздрогнул и медленно поднял на него взгляд. В его глазах застыло ожидание приговора. — Ты, — сказал Ландо, ткнув в его сторону пальцем, — и вправду идиот. Конкретный, тупоголовый, инженерный идиот. Оскар моргнул, не понимая. — Ты тут всю ночь просидел, уставившись в стену, и накрутил себя так, что у меня аж в ушах звенит от твоей вины, — продолжал Ландо, и его голос набирал силу, сбрасывая остатки сна и смущения. — «Осквернил». «Погром устроил». Боже, да ты как сценарист дешевой мелодрамы! — Он покачал головой. — Слушай. Да, было жестко. Да, ты перегнул. И да, моя задница с тобой не согласна на повторение вчерашнего темпа. Но. Он сделал паузу, заставляя Оскара сосредоточиться. — Но я был там. Со своим влечением к тебе, со своей готовностью на все, со своим дурацким «доведи до конца». Мы оба были пьяны, злы на весь мир и на себя. Мы оба сбросили тормоза. Ты просто... оказался сильнее. И более креативным в способах разрядки. Или более тупым — смотря как посмотреть. Ландо попытался встать, заскрежетал зубами от боли в мышцах и снова плюхнулся на кровать. — Твою ж... Ладно, сидя тоже скажу. Ты не один во всем этом виноват. Это была коллективная, дурацкая, взаимная авантюра. А то, что ты выдумал себе целую трагедию с осквернением святынь... Это просто потому, что ты привык все контролировать, а вчера контроль потерял. И испугался. Не меня — себя. Оскар смотрел на него, и в его глазах медленно, словно сквозь толщу льда, пробивалось понимание. И какое-то дикое, нелепое облегчение. Потому что Ландо не прощал его с высоты своего морального превосходства. Он просто... констатировал факты. Без прикрас. Как будто они разбирали аварию на трассе: оба виноваты, оба поехали на ремонт, давай думать, как ехать дальше. — Так что хватит валяться на полу, — буркнул Ландо. — Встань. Или принеси мне обезбола, а то я, кажется, на части развалюсь. А потом... — он замялся, и в его голосе снова прокралась неуверенность, — потом подумаем, что делать с тем, что я, оказывается, не очень скрытно в тебя встрескался, а ты, оказывается, такой же идиот, только со сложной системой оправданий в голове. Договорились? Оскар смотрел на него — на это знакомое, чуть осунувшееся, но все такое же живое лицо, на дерзкий, но теперь уже немного неуверенный взгляд. И вдруг что-то щелкнуло. Не в голове. Где-то глубже. Груз, который он тащил на себе все эти часы, не исчез, но... сместился. Распределился на двоих. Потому что Ландо не оттолкнул его. Не стал ни жертвой, ни судьей. Он просто остался собой. Со всей своей прямотой, иронией и... этой новой, оголенной правдой между ними. — Договорились, — тихо, но твердо сказал Оскар и поднялся с колен. Его ноги затекли, и он пошатнулся. — Обезбола, воды и... может, завтрак? — спросил он, и в его голосе впервые за это утро прозвучала не вина, а практическая забота. Ландо слабо ухмыльнулся. — Обезбол — да. Завтрак... посмотрим, выживу ли. Но кофе. Черный и крепкий. Как твоя совесть. — Не надо про совесть, — пробормотал Оскар, уже направляясь к двери, но обернулся на пороге. — Спасибо. — За что? За то, что назвал идиотом? — За то, что не дал мне в этом идиотизме окончательно утонуть. Оскар вышел, оставив дверь приоткрытой. Ландо остался сидеть на кровати, глядя на пустой дверной проем. На его лице медленно сползала маска бравады, обнажая усталость, боль и... странную, тревожную надежду. Разговор только начался. Но первый, самый страшный барьер — барьер непонимания и одинокой вины — они, кажется, преодолели. Теперь предстояло самое сложное: понять, что строить на этом пепелище. Оскар вернулся с кофе, водой, таблетками и парой бананов и печенья «на случай, если сможешь». Он застал Ландо стоящим у окна, смотрящим на просыпающийся город. Профиль его был задумчивым и напряженным. — Вот, — сказал Оскар, ставя всё на тумбочку. — Парацетамол и ибупрофен. Должно помочь. Ландо обернулся, кивнул и, прихрамывая, подошел к кровати. Он принял таблетки, запив большим глотком воды, и сделал пару глотков кофе. Лицо его скривилось, но он не отставил кружку. — Спасибо, — пробормотал он. Потом его взгляд упал на экран телефона, лежащего рядом. Он взял его, разблокировал — и замер. Его глаза расширились. — Твою ж… Ну нет. — Что? — насторожился Оскар. — День недели, — просто сказал Ландо, поднимая на него взгляд. — Понедельник. Мозг Оскара, уже начавший приходить в относительный порядок, снова резко переключился. Понедельник. После гонки. Командный брифинг. Обязательный. Через... он взглянул на свои часы. Через полтора часа. В штаб-квартире команды, в гараже. Где будут все: Андреа, Зак, инженеры. Где им нужно будет анализировать вчерашний провал, смотреть телеметрию, отвечать на вопросы. Где они должны будут быть коллегами. Напарниками. А не... не тем, чем они стали за эту ночь. Ледяная волна паники, уже знакомой, но теперь окрашенной в новый, профессиональный цвет, накатила на Оскара. Как? Как они выйдут туда? Как они будут смотреть друг на друга? — Нам нужно..., — начал он, но голос сорвался. — Ехать, — закончил за него Ландо. Его лицо тоже стало маской концентрации, но в глазах мелькнула знакомая, азартная искорка — вызов. — Через час выезд. Ты... — он жестом показал на Оскара, — тебе тоже надо в порядок приходить. Ты выглядишь так, будто тебя переехало грузовиком. Несколько раз. Даже хуже чем я. Оскар машинально провел рукой по лицу, по щетине. Да, он был в том же, в чем бегал ночью, не спал, не брился. Он кивнул, развернулся, чтобы идти собираться в своей ванной, но его остановило прикосновение. Ландо встал и подошел к нему вплотную. Он посмотрел на него — серьезно, оценивающе. Потом его рука поднялась и легла Оскару на щеку, большой палец провел по той самой синеватой отметине от укуса на его шее. — Метка, — тихо сказал Ландо, и в его голосе не было ни смущения, ни иронии. — Придется маскировать. И прежде чем Оскар успел что-то понять или ответить, Ландо потянул его вниз и поцеловал. Это был поцелуй... договора. Короткий, твердый, почти деловой. Губы Ландо были сухими и горячими от кофе. Он оторвался так же резко, как и начал, но не отошел. Их лбы почти соприкасались. — Вот, — выдохнул Ландо ему в губы. — Чтобы не забыли, кто мы друг для друга, когда там, на дебрифе, будем делать вид, что мы просто коллеги. И чтобы ты перестал смотреть на меня, как на хрустальную вазу, которую разбил. Понял? Оскар замер, ощущая на губах жар этого стремительного, властного касания. Его мир снова перевернулся, но на этот раз не в хаос, а в четкий, безумный фокус. Ландо был прав. Им предстояло выйти и сыграть роли. А это... это был их секретный знак. Их реальность, спрятанная под маской. — Понял, — глухо сказал Оскар. Его собственная рука поднялась и легла на затылок Ландо, прижимая его лоб к своему на секунду дольше. — Не забуду. Потом он отпустил его и шагнул назад. В его движениях появилась целеустремленность. — Через сорок минут у лифта, — бросил он через плечо, уже направляясь в ванную. — Бреешься моим станком. Ведёшь себя прилично. И не хромаешь на людях. — Слушаюсь, заботливая мама-Оск, — усмехнулся Ландо, но усмешка была уже другой — более легкой, почти обычной. Он снова стал самим собой, просто теперь с новым, общим с Оскаром секретом, который жгло губы. Оскар закрыл дверь ванной и прислонился к ней, прикрыв глаза. На его губах все еще горело. «Чтобы не забыли, кто мы друг для друга». Он открыл глаза и посмотрел в зеркало. На его лице, рядом с усталостью и синяками под глазами, появилось что-то новое. Не радость. Не счастье. Решимость. Потому что впереди был не только брифинг. Впереди была новая, невероятно сложная гонка. Но теперь он знал, что на этой трассе он не один. И правила игры только что изменились навсегда.