Слухи

Новый учебный год в Хогвартсе начался далеко не так, как ожидалось и это ещё мягко сказано. Настроение Куромаку испортилось с самого начала, когда до него дошёл слух, что Вару якобы встречается со своим близким другом. Сам Вару ни словом не намекнул на подобное и уж точно не подтверждал ничего, но весь Слизерин коллективно решил пережёвывать чужие отношения вместо домашних заданий. Впрочем, неудивительно, Вару был сыном Люциуса Малфоя, и на факультете всегда находились те, кто следил за каждым его шагом, словно это их обязанность. Куромаку слишком хорошо помнил тот самый день, когда они впервые столкнулись. Господи, первое, что ему захотелось тогда: это врезать этому зелёному слизеринцу прямо по самодовольной физиономии. С первого же курса Вару держал нос выше облаков и при каждом удобном случае угрожал авторитетом своего отца. И что бесило сильнее всего — это работало. Сам Люциус, как позже узнал Куромаку, был сложнее, чем его рисовали слухи. На публике он оставался холодным, безупречно выдержанным и умелым магом. Но стоило оказаться наедине с женой и сыном, в нём будто таял лёд, проявлялось что-то мягкое и неожиданно человеческое. Куромаку не должен был этого знать. Не должен был вообще появляться в доме Малфоев во время каникул. Не должен был сидеть за их столом, знакомиться с родителями Вару, ловить внимательные взгляды Нарциcсы и слишком долгие, оценивающие взгляды Люциуса. И уж точно он не должен был оказываться в спальне Вару, когда мистер и миссис Малфой находились этажом ниже, в гостиной.

***

— Нееет… — протягивает Вару, растягивая губы в хищной ухмылке, будто заранее наслаждается тем, что собирается сказать. — Наш первый раз будет моим. Я сверху. А потом посмотрим. Может быть, позволю тебе взять инициативу, если заслужишь. — С чего бы это вообще? — бурчит Куромаку, нахмурившись и упираясь лопатками в дверь покоев младшего Малфоя, когда тот прижимает его к ней всем своим весом. — И вообще ты мне должен хотя бы раз отсосать. В качестве извинения. — Ммм… — Вару прищуривается, как будто смакует его слова, и тянет их медленно, задумчиво. — А извиняться-то за что? Куромаку не отвечает сразу. Он молчит так долго, что пауза становится почти осязаемой. Эта тема ему не нравилась до дрожи, до едкого несогласия. Вару, конечно, не виноват: он ничего не подтверждал, но и не отрицал. А ещё он продолжал флиртовать с Куромаку, улыбаться краем губ, бросать на него те самые полунасмешливые взгляды, от которых у Когтевранца каждый раз возникало чувство, что им играют. И правда, сам Куромаку чертовски долго сомневался в нём, прежде чем позволил себе отвечать взаимностью, а не просто раздавать Вару подзатыльники за его наглость. И даже сейчас, прижатый к двери, он чувствовал эти сомнения где-то под кожей: а вдруг Вару просто нужен секс? — За слухи… — наконец выдыхает он, заметно раздражённо. — Про то, что ты якобы встречался с… — он щурится, пытаясь вспомнить имя того слизеринца, но в голове всплывает только неприятная физиономия. И всё. Этого вполне достаточно, чтобы снова вскипеть. — А-а-а… — тянет Вару так, будто только в эту секунду до него дошло, хотя правда была в том, что он ждал: ему хотелось, чтобы Куромаку сам произнёс это вслух. — Но это не я пустил слухи. И ты правда подумал, что я стану встречаться с таким уродом? И вдруг Вару двигается. Он убирает руки с двери, будто освобождая пространство, но вместо этого тянется к лицу Куромаку, захватывая его щёки ладонями так уверенно, будто держал его так тысячу раз. Он притягивает его к себе и целует: резко и жадно, словно весь этот разговор был только прелюдией к этому моменту. Куромаку сначала моргает, растерявшись, но через секунду сдаётся, проваливается в этот поцелуй, тянется за ним. И это ощущается как приворотное зелье: жажда, накопленная за весь длинный, мучительный год; желание, которое они так тщательно игнорировали; невысказанные слова, которые вдруг нашли выход через движение губ. Они не отрываются друг от друга слишком долго. Так долго, что дыхания реально не хватает, лёгкие ноют, а пальцы сами ищут опору — за воротник, за плечи, за спину. Но стоит им отстраниться на один короткий вдох, как они снова тянутся друг к другу, словно зависимы. Куромаку пытается перехватить инициативу, проскользнуть языком глубже, прижать Вару к себе, но тот легко, почти игриво, не разрешает. Каждый раз отступает ровно настолько, чтобы удержать контроль, чтобы вернуть темп, чтобы не дать Куромаку перехватить власть. И после третьего длинного, обжигающего поцелуя сероглазый всё-таки сдаётся, тяжело дышит и едва слышно выдыхает что-то похожее на смешок. В его взгляде мелькает вызов — и тихое ожидание. Второй раунд будет за ним. Они неуклюже падают на кровать почти одновременно, всё шло к этому уже давно. Куромаку оказывается под ним, прижатый к мягкому матрасу весом, теплом и уверенностью хозяина комнаты. Стоит ему моргнуть и рубашка уже расстёгнута, ткань соскальзывает с рук; ещё одно движение, и он уже наполовину раздет, дыхание чуть сбивается от скорости происходящего. Вару ненадолго отстраняется, всего на пару секунд, чтобы скинуть лишние слои одежды. Но даже эти секунды тянутся для Куромаку мучительно долго. И вот зелёноволосый снова рядом, наклоняется, возвращается к его коже и впивается в неё. Его губы опускаются на шею, холодную от напряжения, но быстро нагревающуюся под горячими поцелуями. И неожиданно для Куромаку Вару оказывается умелее, чем он мог представить. Его рот двигается от ключиц к шее, вниз — к груди, животу и ниже. Он будто изучает его, будто запоминает каждый миллиметр. На сосках он задерживается особенно долго, не менее десяти томительных минут, от которых Куромаку то выгибается, то едва держит себя в руках. И лишь когда терпение сероглазого трескается и он тихо стонет в протест, Вару нехотя отрывается. — Куда ты так торопишься? — мурлычет он, слегка хрипловато, пока тянется к тумбе рядом с кроватью. Там он нащупывает маленький флакон, достаёт его, и свет от камина отражается на пластике. — Я ждал этого очень долго. Ты ведь целый месяц не разговаривал со мной… А я скучал. Вару возвращается, нависает над ним, одной рукой открывая флакон, готовясь. Но вдруг замирает. Останавливается, будто что-то пришло в голову. В серых глазах Куромаку мелькает вопрос. — А может… вылизывать тебя? — мурлыкает Вару, расплываясь в широкой, наглой кошачьей улыбке, от которой у Куромаку по спине пробегает дрожь. — Давай… — голос серого срывается, и он тут же кашляет, будто пытаясь вернуть себе уверенность. — Давай лучше для первого раза как обычно. — Он старается звучать спокойно, рассудительно, но в груди всё горит: смущение и желание попробовать новое. — Да ладно тебе, зануда… — протягивает Вару, в его голосе смешаны предвкушение и довольство. Он хватает Куромаку за бёдра, уверенно и одним движением переворачивает его на живот. Куромаку только открывает рот, чтобы возразить, но не успевает. Его бёдра уже приподнимают, ставя прямо на уровень лица зелёноволосого. — Я быстренько, — шепчет Вару, чуть сжимая его кожу пальцами. — Тебе понравится. Вару не спешил, сознательно растягивая каждый миг. Его мокрый язык неспешно и методично скользил вокруг напряжённого мышечного колечка, смачивая кожу тёплой влагой, порой касаясь её едва уловимыми, крадущимися движениями, чтобы на мгновение проникнуть чуть глубже. Эта медлительность была преднамеренной пыткой, ему до боли хотелось сломить ледяное самообладание кардинала, жаждал услышать, как тот, даже сейчас сохраняющий видимость холодного контроля, начнёт срывающимся голосом молить о большем, полностью отдаваясь во власть желания. Сама эта мысль, возможность разрушить непоколебимую дисциплину, заставляла Вару действовать с почти садистской неторопливостью, выискивая малейшую трещину в броне высокомерного спокойствия. И это мгновение наступило. — Вару, — голос Куромаку ломается, он коротко втягивает воздух, будто собираясь с силами. — Хватит тянуть. Давай уже… быстрее. Зелёный отстраняется так резко, что кожа вдруг кажется слишком холодной. На лице у него выражение довольного кота, который дождался, пока добыча сама придёт к нему. — А если попросить по-нормальному? — его голос мягок, но в нём слышится откровенное издевательство. Куромаку бросает на него взгляд через плечо. Он бы сказал всё это вслух, но язык не поворачивается. Вару же, как настоящий Малфой, привыкший получать именно то, что хочет, даже не моргает. —..Пожалуйста, — выдыхает Куромаку, отворачиваясь в сторону и замирая в напряженном ожидании. Проходит пара секунд, каждая из которых тянется для него мучительно долго, но ничего не происходит. Ему приходится повторить снова, уже тише и откровеннее, стиснув зубы от стыда и нетерпения: — Вару, пожалуйста, вылежи меня. — Так бы и сразу, — звучит в ответ голос, полный торжества. Куромаку не видит его лица, но отчётливо чувствует ухмылку, которая расползается по лицу зелёного. Не проходит и минуты, как Вару, резко наклоняется к желанному месту и погружает внутрь язык, влажный и требовательный. Куромаку инстинктивно зажимает ладонью рот, глуша непроизвольный стон: в эту секунду его сознание пронзает трезвая, почти паническая мысль о родителях Вару, которые всё ещё находятся где-то в доме, и о двери в комнату, оставшей не запертой. Спустя пару минут, которые для Куромаку слились в единый поток дрожи и сдавленного дыхания, Вару переворачивает его на спину, и мир на мгновение уплывает в головокружительном смещении углов. Прежде чем сознание успевает вернуться, его губы захватывает требовательный поцелуй, а в ту же самую секунду тело пронзает резкое, глубокое проникновение. Куромаку отвечает сразу же, забывая о сопротивлении, цепляясь пальцами за плечи зелёного. Он срывается и издаёт хриплый, сдавленный звук, вынужден оборвать поцелуй, запрокидывая голову и выгибаясь дугой, будто его пронзила горячая волна. Вару задерживается над ним, прижимаясь лбом к его щеке, дышит быстро и тяжело. Куромаку чувствует тепло его тела, вес, запах — всё это тонет в одном мощном ощущении, которое разливается по нему, заставляя кончиками пальцев впиваться в ткань постельного белья. Он пытается выровнять дыхание, но каждый новый, немного даже грубый, толчок заставляет его снова терять контроль. — Расслабься, — шепчет Вару, хотя его самого едва не трясёт от эмоций. Темп становится чуть увереннее, движение более согласованными, они наконец находят общий ритм. Комната кажется слишком маленькой, воздух слишком горячим, а каждый шорох внизу напоминает о том, что они не одни в доме, и это только сильнее подогревает адреналин.