Nativitas Domini

Декабрь, лишь успев начаться, уже нагружал людей заботами о предстоящих праздниках. Люди, в частности европейцы, которым из года в год приходилось выслеживать дату «чёрной пятницы» за месяц до торжества, спешили и суетились, образовывая резвую змейку. Хотя иначе в культурной столице, Париже, быть не могло. Впервые Лань Цижэнь оказался в поистине угрожающем его китайским традициям месте. Прилавки, которые так и норовили выставить себя напоказ, завлекали даже его аскетичную личность. По сути, это являлось ничем иным, как самым настоящим противоречием, но волновало ли это сейчас? Навряд ли, а должно было. Цены, тем не менее, немного приземляли, несмотря на сильнейшую обеспеченность Лань Цижэня. Он определённо смог бы сойти за истинного швейцарца, если бы не азиатские корни. Щелкунчик... Немецкая сказка для детей? Ему нравилась детская надежда, наивность мышления и горящие глаза. Но Лань Цижэнь предпочитал жить настоящим и не был склонен к любви к малым детям больше положенного. Хах? — Лепота... — растянул он, почувствовав, как кончик носа намок. Очевидно. Подняв голову, Лань Цижэнь увидел первый снег Парижа. Он был не единственным, ведь люди, будто домино, поднимали головы и по-разному, но так одинаково реагировали на химическое чудо. Эмоций было слишком... много. Лань Цижэнь начинал постепенно ощущать усталость или, как можно было объяснить, сенсорную перегрузку от туристического мегаполиса, где оказался совершенно «случайно» по приказу наглого человека. К слову, этой наглой персоне он подарок и выбирал, ведь тот был восхищён католической традицией, несмотря на обескураженность партнёра. Манипулятор, а посредством и любовник, не стал мелочиться и не оставил даже выбора, прежде чем отправить его в столицу европейского Египта. Не потому ли спустя мгновение Лань Цижэнь ощутил нежные, но настойчивые прикосновения к глазам, которые заблокировали возможность продолжать рассматривать толпу? — Цижэнь... Ах, а теперь он смеет отделять имя от фамилии, что неприемлемо в китайской грамматике, но чем активно грешат другие народы. Проказник. — Вэнь Жохань... — спокойно ответил тот, обернувшись и узрев перед собой нахального дракона. — Ты куда ходил? Вэнь Жохань лишь хмыкнул и, не желая объясняться здесь и сейчас, взял ладонь Лань Цижэня, потянув за собой. Лишь когда они отошли на приличное расстояние от главного туристического района Парижа, он заговорил: — Мой дорогой! — восторженно начал он. — Я подготовил сюрприз! Эт... — Какой же? — перебил от любопытства Лань Цижэнь, отчего Вэнь Жохань замолчал и возникла неловкая пауза. — А-а... Продолжай, прости, — немного смущённо от собственной нетерпеливости сказал Цижэнь. — Ничего, не бери в голову, — попытавшись замять социальный дискомфорт, ответил Вэнь Жохань, перейдя к сути. — Я забронировал нам столик в Michelin! У него три звезды! Лишь представь! — и поспешил в тот час же добавить: — Я прекрасно осознаю, что ресурсы ордена Лань позволяют купить дюжину таких ресторанов, но я выбирал чётко по твоим требованиям и исходя из твоей эстетической приверженности! Лань Цижэнь не сдержался от смешка. Какая забава. — Огонь ты мой... — не скрывая нежности, ответил он. — Твои способы так называемого «флирта» просто умилительны. Я ценю любой шаг вне зависимости от ценника и сообщения в приложении. Главное — это не переставать шагать в принципе, особенно душой. Я глубоко ценю твои действия по отношению к нашим отношениям, так как... — Цижэнь, — резко посерьёзнел Вэнь Жохань. — Ты забываешься. Ха? — Ах, точно... — опомнился он. — Ещё раз прости. — Не извиняйся, — спокойно ответил Вэнь Жохань, проведя по волосам рукой, еле касаясь, отчего Лань Цижэнь вздрогнул. — Идём? Без слов Лань Цижэнь позволил заключить ладонь в крепкую хватку мозолистых рук Вэнь Жоханя. Доверие. Оно говорило о большем, нежели сотни тысяч слов, унесённых ветром в космос. Проходя, по просьбе самого Лань Цижэня и желанию насладиться городом изнутри, они выбрали путь по непопулярным жилым районам. По мнению Цижэня, именно там раскрывалась вся атмосфера города, которую не купишь за тысячу и одну драгоценность или, в данном случае, светящуюся бесполезную Эйфелеву башню, у которой сядет батарейка спустя три включения за один евро. Когда они проходили рядом с грязью и районом мигрантов, который часто не любили из-за блошиного рынка и куда отказывался идти Вэнь Жохань сотню раз, к ним подбежал мальчик. Не обращая никакого внимания на то, что Лань Цижэнь и Вэнь Жохань шли, держась за руки, его привлекло лишь пальто. И дураку было понятно, что стоило оно, мягко говоря, немало. — Money! Money! Please, eat food, money! Lords... — запрыгал вокруг них мальчик, который на вид не мылся неделю, пускай это и была маскировка. Вэнь Жохань явно захотел пригрозить ребёнку кулаком, чтобы тот проваливал и не приставал к ним, но Лань Цижэнь в тот же момент разомкнул их хватку и жестом показал молчать. Он медленно, будто объясняя материал студенту, начал на английском с идеальным британским posh-акцентом: — Мальчик, ты голоден? Почему ты пристаёшь к нам с такой настойчивостью? Попрошайка, не поняв ничего на английском, кроме заученных фраз, лишь повторил просьбу о еде с видимым французским акцентом. Не проблема. Перейдя на идеальный парижский французский, отчего у Вэнь Жоханя еле заметно расширились глаза и сжались кулаки (хотя после послышался лишь смешок), Лань Цижэнь повторил: — Мальчик, ты голоден? Почему ты пристаёшь к нам с такой настойчивостью? Ребёнок, не ожидая идеального французского, остепенился, а после сказал: — Господин!.. Я голоден, и мама сказала, что я должен просить еды у буржуев. У них денег жопой жуй и от нескольких евро башка не треснет! А я не хочу чувствовать боль в животе, и мне хочется шоколада... Даже если немного! И новый рюкзак! Чтобы меня не обзывали «грязным» и «тварью»! Мурашки устроили забег по коже Лань Цижэня. Он поёжился от употребления выражений «жопой жуй» и «башка не треснет», что говорило о многом в семейной обстановке. Но горящие глаза ещё наивного, но столь болезненного ребёнка, который уже успел столкнуться с тёмной стороной жизни, заставили сжаться его сердце. «Цыганёнок», — лишь подтвердил свои предположения Лань Цижэнь. Не обращая внимания на ожидаемую реакцию Вэнь Жоханя, Лань Цижэнь достал из кошелька идеально сложенную купюру в сто евро и вручил мальчику, отчего у того расширились глаза до размера яиц и еле заметно затряслись руки. — Блять! С-спасибо!.. Г-господин, спасибо большое! Я-я не знаю, как в-вас можно отблагодарить... Я!.. — нервно закричал тот, не веря в улыбнувшуюся фортуну. — Бери и беги. Ничего не требуется. Оставь себе, спрячь от матери и потрать с умом, — отрезал Цижэнь. — И постарайся следить за языком. Мальчик лишь закивал и радостно поскакал обратно, стараясь убежать, но, не сумев сдержать эйфории, начал прыгать и громко смеяться вдалеке. За спиной послышался тяжёлый, но не печальный вздох. Вэнь Жохань встал вровень с Цижэнем и с улыбкой сказал: — Ах, наша добрая ланьская душа пожалела одного из попрошаек. Как предсказуемо. Лань Цижэнь, резко обернувшись, пронзительно посмотрел на него с лёгким укором и ответил: — Эмпатия. Самый важный навык в жизни, и, в отличие от некоторых, я его развил. К тому же дети не выбирают, у кого и кем родиться. Кем стать — выбирают взрослые, и мне их не так жаль, но дети не заслуживают страдать в результате выбора семьи, сделанного ранее. На удивление, Вэнь Жохань не стал спорить, а лишь кивнул, добавив: — Это цикл. Все мы — результат системы, в которой нас воспитали, даже если сами это отрицаем. Большинство вырастают «благодаря», другие же — «вопреки», но влияние... это аксиома. Этот попрошайка, вероятнее всего, вырастет таким же цыганом, который будет участвовать в наркотрафике семьи и рожать пятнадцатого пасынка, но пока он ещё не стал им... Ты осчастливил детскую душу, дал надежду на свет и рождественское чудо. Даже если оно временно, единожды произошло и будет тлеть в грязи реальности. Всё это не важно, ведь свет — это лишь часть тьмы. Как и наоборот. Лань Цижэнь молчал, слушая рассуждения мужа, и лишь хмыкнул, неосознанно копируя поведение Вэнь Жоханя. Он сказал: — А мне казалось, что ты порицаешь «глупые философствования», называя их «пустой тратой времени», — передразнил его Лань Цижэнь, коверкая тон упрекания. — А оказывается, что ты сам не прочь побыть Камю. Вэнь Жохань от ответа не сдержался, разбавив атмосферу, которую можно было ножом резать. — Я, как ты верно заметил, не ценю вечные размышления в поисках якобы «истины» или «смысла». Я не прочь подчеркнуть очевидность ситуации и высказать свою неоднозначную и, ожидаемо, осуждаемую социальную позицию, — тон, ранее соблюдавший академическую строгость повествования, неожиданно сменился на более тонкий и заигрывающий, а горячее дыхание оказалось прямо у уха. — Конечно, лишь самому близкому человеку, который не осудит, а выслушает, съязвит и попробует со мной фуа-гра высшего качества. На лице Лань Цижэня в тот же момент выступил вполне уловимый румянец, а брови сжались в позе, откровенно кричащей: «Или ты замолчишь здесь и сейчас, или сегодня будешь спать на диване». — Естественно... — протянул он в ответ, перехватив острый взгляд своим, пообещав наиболее изысканную критику французской кухни, не проронив при этом ни слова.