Якорь

      Это не то, что он может себе позволить. Не то, на что он, как бы, имеет право. Но сердцу, как известно, не прикажешь, а воспалённый ревностью разум уже рисует в голове прегадкую картину.       Илья ведёт этого новенького из их команды в номер.       Илья приказывает ему встать на колени и отсосать ему.       Илья одним взглядом заставляет того раздеться.       Илья ставит его на колени, задом к себе, и натягивает по самые яйца.       Илья шлифует его задницу до потери сознания.       Илья благодарно целует его в послеоргазменной эйфории, обнимает со спины и благоговейно засыпает, уткнувшись в его медно-рыжие волнистые локоны. Не такие кудри — из кольца в кольцо — как у Ильи, но всё же…       Блядь…       Илья делает с этим «везунчиком» всё то, что хочет получить от него Шейн.       В приступе отчаянного унижения Шейн хватает телефон, открывает чат с «Лили», пишет номер комнаты в отеле и «жду тебя… соскучился». Нажимает «отправить». Затем, опомнившись, уверенный, что Илью только выбесят тупые сантименты, добавляет: «по твоим девяти».       Почему-то он не хочет сейчас представлять, как Илья а) закатывает глаза, мельком бросая взгляд на его полное тупого отчаяния сообщение; б) даже не открывает телефон, так как руки сейчас заняты тем, что направляют голову того рыжего под нужным ему углом — чтобы он брал в рот глубже и сосал усерднее; в) уже тяжело и часто дышит, без стеснения выкрикивая «блядь, 'имя', блядь, с тобой охуенно, 'имя'!»       Шейн сидит на краю постели в номере, уронив голову на руки. Мозг выстраивает цепочку: «новенький на льду в команде Ильи» => «Илья обнимает его после первого гола, любимая улыбка Шейна расцветает на его счастливом лице», => «Илья даже не меняется в лице, когда они разыгрывают шайбу с Шейном», => «Илья всю игру словно опекает новенького» (но это ведь правильная тактика для настоящего капитана, разве нет?), => «Илья 'на отъебись' жмёт Шейну руку после игры», => «Илья уходит в раздевалку, ободряюще похлопывая новичка по спине (или так завуалированно обнимая?)       Всё.       Вроде бы, Шейн успевает заметить, что Илья что-то шепчет тому на ухо.       «Пообщаемся вне игры»?       «Номер комнаты»?       «У тебя классная задница»?       «Отсосёшь мне?»?       А Шейн просто остался там, на льду. Позади них. Стоял как вкопанный и смотрел на их удаляющиеся спины как брошенная после разборок на дискотеке девочка.       Блядь, хватит!       Шейн со всей дури сжимает себе виски. Какого хрена? Какого хрена он ревнует Илью Розанова? Они встречаются? Помолвлены? Он ему что-то обещал, кроме чумового секса? Илья должен отчитываться перед ним за то, в чью задницу засунет сегодня ночью свои девять дюймов? Нет. Илья Розанов нихуя ему не должен.       Но Шейн правда ревнует. В этом беда. Знает, что не должен, но в груди всё прожигает от боли и обиды.       «Мир не вращается вокруг тебя, Холландер!».       Шейну действительно давно пора понять и принять это. Мир Ильи Розанова не вращается вокруг Шейна Холландера.       Он сидит так, сжимая виски, пока боль от давления на них не становится нестерпимой. Затем убирает руки и проверяет телефон.       Пустота.       Взгляд падает на мини-бар.       Что ж.       Глупое решение приходит само собой.

***

      Стук в дверь. Шейн не сразу определяет, что он раздаётся именно там, а не среди хлама из воспоминаний в голове. Его заносит на повороте, но всё-таки удаётся открыть.       Розанов.       Собственной персоной.       В серой толстовке с принтом «Рейдерз» и изумлённо выгнутой левой бровью.       Илья присвистывает. — Ёп-та-а-а.       Шейн опускает взгляд и, держась за край двери, отступает и пропускает Розанова внутрь. — Ты пил вслепую и перепутал свою ебучую имбирную «газировку» с сорокаградусной русской водкой? — Эль… ой… — Шейн икает… — Эль не газировка. — Это сарказм, Холландер. Но ты и по трезвяку такие вещи с трудом понимаешь, что уж сейчас надеяться. Ладно, — Илья суёт руки в карманы джинсов, — чё надрался-то? Что стряслось?       Шейн пожимает плечами, а у самого в пьяной голове одно: он ещё спрашивает… сука.       Шейн открывает рот, но вместо слов к горлу подступает рвота: выпитые днём пробиотики плюс тост с индейкой и виски-текила-абсент-что-там-ещё-было-в-этом-злоебучем-мини-баре — не лучшее сочетание для его привыкшего к лёгкой и правильной пище желудка.       Шейна рвёт.       Он едва успевает доковылять до унитаза.       Он даже забывает устыдиться того, что Розанов стоит за его спиной на коленях и держит ему голову/волосы над унитазом — бля, какая знакомая поза! — Фу, блядь, Холландер, угваздался весь, как поросёнок! Где твои шмотки?.. Ой, блядь, ладно, блюй, давай, сейчас сам найду.       Когда Шейну кажется, что желудок вместе с кишками вывернуты наизнанку, когда из его глотки вместо остатков пищи и злосчастного алкоголя вытекает пена, Илья помогает ему подняться, раздевает — медленно и бережно — и отправляет в душевую кабину. Видя, что Шейн не справится, раздевается сам и следом идёт к нему. Настраивает тёплую воду. — Розанов… какая же ты предательская скотина… Розанов. — Даже не буду уточнять, почему, — Илья, с укоризной во взгляде, принимается обмывать его пьяное тело. — Да стой ты, нахуй! — Шейн едва не соскальзывает вниз по пластику душевой, когда Илья придавливает его к стене тяжестью собственного тела — самое приятное давление в жизни Холландера. — Уже трахнул его?.. Как тебе его задница? Лучше моей?.. Ой. — Шейн рыгает пустотой, хихикает и снова рыгает. — Пиздец, ты, Холландер. Вот сейчас просто заткнись. Я ведь не мамочка, могу и бухому въебать.       Шейн что-то бормочет. Розанов фыркает и приказывает: — Спиной повернись. Мы ещё с тобой не закончили. — Ммм, он тебя не удовлетворил? Ты плохо кончил с ним? Пьяному присунешь? Ладно, валяй, трахни меня… мне уже похуй на всё. — Заткнись, — Илья довольно грубо разворачивает его и толкает к стенке, подставляя ладонь, чтобы Шейн не ударился лицом. Очевидно, пьяный трёп Холландера всё-таки выбесил его.       Розанов выключает воду. Вытирает обоих. Оборачивает полотенце вокруг бёдер Шейна, а сам одевается в то, в чём пришёл. Ведёт Шейна в комнату, разбирает постель и, сняв с него полотенце, нагишом укладывает под одеяло и гасит свет.       Вот и всё, да?       Матрас прогибается рядом с Шейном, и звучит тихое, но безапелляционное «спи». Вопреки страхам Шейна, Илья никуда не уходит.

***

      Запах жирной фастфудовской запрещёнки. Шейн открывает глаза. Его мучает дикая жажда. На придвижном столике — бумажный пакет из Мака, а также запотевший от пребывания во льду графинчик водки и стопка. На маленьком блюдечке — разрезанные соленые огурцы и дольки лимона. А рядом — стакан воды и таблетка.       В кресле напротив кровати — Илья. Сидит и смотрит на то, как Шейн медленно восстаёт из ада садится, завёрнутый в одеяло. Его немного знобит и потряхивает. — Съедаешь два бургера, выпиваешь стопку водки, закусываешь огурцами или лимоном. Ждёшь десять минут. Затем растворяешь таблетку и выпиваешь. Вот в такой последовательности, Холландер, — Илья кивает на чистые боксеры, джинсы и футболку, лежащие в изножье кровати. — После этого одеваешься. И только попробуй начать спорить. Я знаю, что ты хочешь поговорить. Но я не стану слушать, если ты начнёшь спорить. Просто встану и уйду.       Шейн осоловело ведёт взглядом и кивает, опустив голову.       Илья не ушёл. Не бросил погибать его измученные алкоголем тело и ревностью сердце. Шейн не станет спорить. Он просто выполнит то, что велел Розанов.       Когда всё сделано, Шейн с надеждой заглядывает Илье в глаза. Розанов выдыхает и, поднявшись из кресла, идёт к нему. Садится рядом. — Итак?       Теперь Шейн стыдится смотреть ему в глаза. Но начинает лепетать самым скучным, как ему кажется, и неуверенным голосом: — Извини за вчерашнее. Я перебрал. Болтал там всякое… Извини.       Звучит возмущённый смешок. — Я сейчас уйду, Холландер.       Шейн понимает: это не то, что Илья хочет услышать. Не то, что Шейн действительно должен сказать, чтобы объяснить то, что он вчера исполнял. — Не знаю, что на меня нашло… — Блядь, пока, Холландер.       Илья уже на ногах, но Шейн, испугавшись, что тот реально сейчас уйдет и пути назад уже не будет, выпаливает: — Я ревновал тебя! Я, блядь, просто ебанулся вчера от ревности, Розанов!       Илья возвращается на кровать и на этот раз садится ближе. Разворачивается так, чтобы видеть поникший профиль Шейна. — Ага. А почему ты ревновал, можно узнать? — Тот новенький… не помню имени. Рыжие волосы… Ты всё время был с ним, улыбался ему, вы ушли со льда, обнимаясь (ну ладно, Розанов его обнимал, не обоюдно). Я просто не мог этого вынести. Я написал тебе, ты не отвечал. И я подумал… — Что я ебу его в рот и в задницу попеременно. Ты идиот, Холландер. Ей-богу, ты просто придурок.       Шейн закрывает залитое волной стыда лицо. — Тренер попросил взять его под своё крыло. У парня проблемы с концентрацией внимания, но просто конский потенциал. Скорость, быстрота реакции, манёвренность на льду. Одним словом — находка для команды. Не, ну я, лично, с удовольствием бы принял в нашу команду одного скучного, но супербыстрого канадца с самым высоким IQ в НХЛ, — здесь Шейн смеётся сквозь болезненное отчаяние, — но хуй кто его к нам отпустит. Так что, — Илья кладёт ладонь на плечо Шейна, — если бы тебя как порядочного капитана попросили приглядеть за новичком, ты бы проигнорировал просьбу тренера? Насрать на его мнение, насрать на команду, лишь бы на тебя не обиделся Илюша? Так бы ты рассуждал?       Шейн отнимает ладони от лица и качает головой, всё ещё не в силах посмотреть на Розанова. — Холландер. Давай начистоту. Мы ничего не обещали друг другу.       У Шейна снова падает сердце. Грудь сдавливает, и к горлу подступает тошнота. Но он должен справиться, иначе Илья уйдет. — Но я почему-то думаю, — Илья садится ещё ближе, — что мы уже очень близки к тому, чтобы сделать это. Чтобы дать друг другу обещание. Понимаешь, о чём я?       Шейн боится… боится спугнуть хрупкую надежду. Но он заставляет себя посмотреть Илье в глазах. И не видит в них ничего, кроме искреннего переживания.       Илья переживает. Переживает за него. Переживает за них. Илья заботился о нём вчера — не бросил его, не посмеялся и не махнул рукой на его пропитанное этилом тело — он и сегодня утром, он и сейчас заботится о нём.       Его Илья. Его стойкий, сильный и самый надёжный якорь. — Розанов…       Илья улыбается — той самой любимой улыбкой Шейна — уголки губ приподняты, глаза напоминают сердечки, на щеках и подбородке нежные ямочки. Он раскрывает объятия, шепча: — Иди уже ко мне, Холландер.       С каким же удовольствием Шейн оказывается в его руках — самых сильных и одновременно ласковых. Илья шепчет, уткнувшись лицом ему в шею: — Дурачок мой. Ну какой же ты у меня дурачок. Такой умный и всё равно такой дурачок. Ещё и очки напяливает иногда. Для понта, да?       Шейн смеётся. Прижимается со всей силы к своему Розанову и смеётся. А затем вдруг сдвигает брови домиком и говорит: — Прости меня. Прости, что сомневался в тебе.       Илья гладит его по голове, качая головой: — Забудем, ладно? Э-э… у меня час до самолёта. Вообще-то, если по-быстрому, могли бы… Но через неделю игра, снова увидимся. Буду всю ночь тебе урок преподавать, как перестать сомневаться в Илье Розанове. Потерпишь?       Шейн кивает, ударяясь лбом об его плечо. А затем вдруг поднимает голову и, глядя в глаза Илье, начинает говорить: — Я тебя… — Стоп, — Илья прикладывает два пальца к его губам, — я знаю, что ты хочешь сказать, но давай немного повременим с этим. Наперёд говорю, предугадывая твою реакцию — Я. Не. Сдаю. Назад. Я не беру своих слов про готовность к обещанию обратно. Но эти важные слова не стоит говорить с похмелья. Понимаешь? Чтобы через пару часов мне не прилетело сообщение от Джейн: «извини, я не это имел в виду, забудь». И это уже я по прилёту возьмусь за бутылку, кто тогда будет держать мне голову над унитазом? — Блядь… не напоминай, — Шейн капитулирует, роняя голову ему на грудь. — Всё будет в своё время, окей? — Окей, — Шейн тянется к его губам.       Илья показушно морщится: — Ой, фу… ладно, чего не сделаешь ради Шейна Холландера.       Илья сам целует его. Раздвигает языком губы и просто уносит Шейна на седьмое небо от счастья.       Шейн верит: они ещё обязательно скажут друг другу те самые важные слова. Всему своё время.