Короткое замыкание (18+)

Воздух в баре отеля Хазбин был густым от табачного дыма и отчаяния, но сегодня к этому коктейлю добавился новый ингредиент — редкий, почти мифический. За стойкой, склонившись над бокалом с чем-то темным и вязким, сидел Аластор. Но это был не привычный собранный Аластор. Его лучезарная улыбка стала кривой, несфокусированной. Безупречный пиджак был расстегнут, галстук болтался. А его знаменитые радио-помехи, обычно контролируемые, теперь вырывались наружу бессистемными волнами: обрывки забытых песен, шипение пустых эфиров, тихий, навязчивый смешок. Он был пьян. Пьян в стельку, что само по себе казалось событием апокалиптического масштаба. Люцифер, спустившийся вниз за забытым проектом, замер на пороге. Зрелище было настолько сюрреалистичным, что отняло дар речи. Аластор поднял на него мутный взгляд, и его глаза — обычно острые, как лезвия бритвы, — плавали, не находя фокуса. — О-о-о! — растянул Аластор, и его голос наложился на хриплый звук старого вальса. — Я-яркая звёздочка на на-шем небосклоне! Присоединяйся к бара-анной стойке, Ва-а-аше Величество! Люцифер вздохнул. Оставить его здесь было нельзя. Хаск уже косился на демона с явным беспокойством, а сама идея, что кто-то из обитателей отеля увидит Оверлорда в таком состоянии, была невыносима. Решение созрело мгновенно, хоть и было чревато. — Ладно, радиодива, — пробормотал он, подходя. — Шоу окончено. Пора в постель. Аластор безвольно обвился вокруг него, когда Люцифер попытался приподнять его. Он был удивительно легким для такого внушительного вида — словно под костюмом скрывалась лишь тень и статическое электричество. Запах от него был странным: старый дуб и резкий, дешевый алкоголь. — А куда мы? — просипел Аластор прямо ему в ухо, горячее дыхание смешалось с помехами. — В твою комнату. Где она, кстати? — Сек-крет! — Аластор таинственно поднес палец к губам и чуть не потерял равновесие. — Все мои секреты... спрятаны. Как и я. Вот просто замечательно. Люцифер стиснул зубы и потащил его в сторону своих покоев. Дорога превратилась в кошмарную пьяную процессию. Аластор то пытался затеять степ, то начинал декламировать что-то на непонятном языке, а его руки... Его руки были везде. Сначала он просто обнимал Люцифера за плечи, цепляясь, как утопающий. Потом его пальцы, длинные и проворные даже в таком состоянии, начали блуждать. Они запутались в золотистых локонах Люцифера, потянули за прядь. — Мя-ягкие, — пробормотал Аластор, и его голос внезапно потерял всю театральность, став низким, утробным, почти что искренним. — Как свет... которого у меня нет. Люцифер замер, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это было уже не просто пьяное бормотание. — Аластор, держи себя в руках, — попытался он звучать строго, но голос дал трещину. — Не могу, — простонал демон, и его рука сползла ниже, с плеча на грудь, ладонь прижалась к ткани сюртука Люцифера прямо над сердцем. — Ты... ты гремишь. Так раздражает. Так... красиво – ненавижу это. Люцифер покраснел до корней волос. Ему было жарко, неловко, но он не отталкивал Аластора. Было что-то гипнотическое в этой сырой, нефильтрованной искренности, прорвавшейся сквозь все барьеры. — Замолчи, — прошептал он, таща его дальше по коридору. — Ни-и-и-когда! — Аластор захихикал, и его рука скользнула еще ниже, неловко, но настойчиво потянувшись к пряжке пояса Люцифера. — Хочу потрогать... источник света. Он там? Горячий? — Аластор! — Люцифер аж подпрыгнул, хватая его за запястье. Его собственное сердце колотилось где-то в горле. — Ты переходишь все границы! Демон замер, его светящиеся глаза расширились с видом наигранной, пьяной невинности. —Границы? — он фыркнул. — Ты их все нарисовал, король игрушек. А я... я хочу их сломать. Все. Чтобы добраться до тебя. До этой... трещины. Я ее вижу. Она болит. Я хочу... — он наклонился ближе, и его губы почти коснулись шеи Люцифера, — ...хочу ее лизнуть. Это было уже слишком. Люцифер, срываясь на крик от смущения и какого-то дикого, запретного возбуждения, втолкнул Аластора в дверь своих покоев. Комната, наполненная игрушками и незаконченными проектами, встретила их тишиной. Аластор, потеряв опору, рухнул на огромную кровать, уставленную десятками уток. Он лежал на спине, смотрел в резной потолок, и его улыбка наконец дрогнула. Радиопомехи стихли, сменившись тихим, прерывистым гулом. Люцифер стоял в дверях, дыша так, будто только что пробежал марафон. Его одежда была помята, волосы растрепаны, а на щеках горел яркий румянец. Он ждал новых выходок, похабных предложений, всего чего угодно. Но Аластор просто повернул к нему голову. И в его глазах, сквозь алкогольную пелену, проступила невыносимая, оголенная ясность. — Люцифер, — произнес он тихо, без помех, без пафоса. Просто имя. И в этом звучала вся вселенная тоски. — Я так одинок. А ты... ты единственный, кто светишь в темноте, которую я создал вокруг себя. Это отвратительно. Это прекрасно. Я ненавижу тебя. Я... Он не договорил. Веки его сомкнулись, и тело обмякло, погружаясь в пучину алкогольного забытья. Люцифер медленно подошел к кровати. Он смотрел на спящего демона, на это странное, беззащитное существо, только что перевернувшее его мир с ног на голову грубой, пьяной правдой. Его рука сама потянулась вперед. Он осторожно, кончиками пальцев, отодвинул прядь каштановых волос со лба Аластора. Люцифер не просто сел на кровать. Он лег рядом. Тишина в комнате была оглушительной после бури пьяных слов, но внутри него бушевал собственный шторм. Дрожь от тех наглых, пьяных прикосновений все еще жгла кожу, а в ушах, поверх звона, пульсировали слова: «хочу потрогать... источник света. Он там? Горячий?» Разум, тот крошечный рациональный огонек, кричал, что это неправильно. Преступно. Аластор не в себе, он беззащитен, это граничит с... Но что-то более древнее, темное и глубоко запрятанное в душе Падшего Ангела отозвалось. Оно отозвалось на этот сырой, неприкрытый, лишенный всякого контроля голод. Тот самый голод, который он видел в красных глазах все эти недели, но который всегда был скрыт за улыбкой и шипением радио. Теперь этот голод вырвался наружу в виде пьяного бормотания, и Люцифер, к своему ужасу и восторгу, обнаружил, что он — не просто зритель. Он — цель. И это пьяное, искаженное желание нашло в нем самую глухую, самую одинокую струну. Он придвинулся ближе. Его дыхание смешалось с прерывистым, спиртным дыханием демона. Рука Люцифера повторила путь руки Аластора, но в обратном направлении: медленно, почти робко, легла на его грудь, чувствуя под тонкой тканью рубашки и жилета редкое, но настойчивое биение нечеловеческого сердца. Тук. Тук. Тук. Как барабанная дробь перед казнью. — Ты хотел добраться до трещины? — прошептал Люцифер в темноту, и его собственный голос прозвучал чужим, хриплым, лишенным привычной театральности. — Она здесь. И она... — он наклонился так близко, что его губы почти коснулись уха Аластора, — ...для тебя. И он поцеловал его. Это не было нежностью. Это была искра, брошенная в бочку с порохом. Поцелуй был жадным, властным, полным ответа на все те непристойности и сбивчивые признания. Это был и вызов, и капитуляция. Люцифер впился губами в эти вечно улыбающиеся, а теперь безвольно мягкие губы, чувствуя вкус алкоголя и чего-то металлического, словно статического разряда. Его пальцы вцепились в каштановые волосы, откидывая их назад, обнажая высокий лоб. Аластор во сне отозвался. Не сразу. Сначала было лишь глухое, неосознанное мычание. Но когда Люцифер, теряя остатки осторожности, приоткрыл его губы языком, последовал тихий, протяжный стон. И не просто стон. В ответ пошевелился язык. Слабо, неуверенно, но ответил. Это было как удар тока. Люцифер оторвался на мгновение, задыхаясь, глядя в лицо демона. Веки Аластора дрожали. Он все еще был в царстве Морфея, но его тело, его инстинкты, будто отдельная, более примитивная сущность, уже включились в игру. И Люцифер позволил тьме, которую они делили на двоих, поглотить их целиком. Он не помнил, как оказались разбросаны предметы одежды. Его алый сюртук, жилет Аластора, галстук, который он всегда так тщательно завязывал... Все это легло на пол, немые свидетели падения последних преград. Кожа Аластора под одеждой была бледной, почти фарфоровой, и прохладной на ощупь. Но там, где касался Люцифер, она начинала теплеть, будто вбирая в себя его неестественное, внутреннее сияние. Он исследовал это тело с благоговением и жадностью маньяка. Длинные, изящные пальцы, острые ключицы, тонкую талию. Каждый мускул, каждый шрам, каждую реакцию — вздрагивание, сдавленный вздох, тихое потрескивание статики под кожей. Аластор все больше просыпался. Не к трезвости — к ощущениям. Его движения из пассивных стали настойчивыми. Его собственные руки, те самые длинные пальцы в теперь сброшенных перчатках, нашли бледную кожу Люцифера. И там, где они касались, оставались не царапины, а странные, быстро исчезающие узоры — будто следы радиочастот на чувствительной пленке. — Лю... ци... фер... — выдохнул Аластор, и это было не вопросительно, а узнающе. Его голос был грубым от сна и алкоголя, но помехи в нем уже не были хаотичными. Они слились в низкий, вибрирующий гул, похожий на мурлыканье хищного зверя. Их взгляды встретились. Глаза Аластора уже не были мутными. Они сверкали, горели тем самым сосредоточенным, хищным светом, который Люцифер знал так хорошо. Но сейчас в этом свете не было насмешки или расчета. Была только всепоглощающая, животная концентрация. И вопрос. Люцифер не дал ему его задать. Он снова поцеловал его, заглушив возможные слова, и в этот раз поцелуй был принят и возвращен с удвоенной силой. Аластор проснулся окончательно. И вместе с сознанием к нему вернулась вся его природная, доминирующая сущность. Он перевернул Люцифера, прижав к матрасу, и теперь уже он был сверху, его тень накрывала короля, а радио-гул наполнил комнату, заглушая все остальные звуки. — Ты воспользовался моментом, Ваше Величество? — прошипел Аластор, но в его голосе не было гнева. Было дикое, торжествующее любопытство. Его бедро настойчиво протолкнулось между ног Люцифера. — Ты сам его создал, — задыхаясь, парировал Люцифер, впиваясь пальцами в его спину. — Со своей пьяной исповедью. Ты хотел это? Аластор наклонился, его губы коснулись шеи Люцифера, прямо под челюстью, в месте, где пульсировала кровь. —Я хотел... — он прикусил кожу, не сильно, но достаточно, чтобы Люцифер ахнул. — Я хотел всего. И, кажется... начинаю получать. Больше не было нужды в словах. Было только движение, жар, странная музыка их стонов, смешанная с нарастающим, мощным гулом. Аластор был неистов и методичен, каждое его прикосновение будто изучало новую территорию, покоряя ее. Люцифер отвечал ему страстью, которую копил веками одиночества, выпуская ее теперь на того, кто оказался одновременно и врагом, и единственным, кто увидел его настоящего. Когда волна наконец накрыла их, смывая последние остатки мысли, это было похоже не на извержение света, а на короткое замыкание всей реальности. Вспышка ослепительно-белого, немого статического света заполнила комнату, поглотив на мгновение и золото Люцифера, и багровые тени Ада. Звук — чистый, пронзительный звук разрывающейся частоты — оглушил их. А потом — тишина. Глубокая, звенящая. Прерываемая только тяжелым, яростным дыханием. Люцифер лежал, раскинувшись, глядя в потолок, по которому все еще танцевали световые пятна. Аластор был рядом, его голова лежала на груди короля, и Люцифер чувствовал странную вибрацию, исходящую от него — уже не угрожающий гул, а тихое, ровное потрескивание, похожее на звук умирающего костра. Первым нарушил тишину Аластор. Он не поднял головы. —Интересно, — произнес он тихо, и его голос был удивительно трезвым, хотя и хриплым. — Это часть программы по реабилитации? Люцифер фыркнул, и этот звук перешел в короткий, нервный смех. —Скорее, акт окончательного падения. — О-хо-хо, — слабая, но уже узнаваемая ухмылка прозвучала в его голосе. — Для Короля Ада — довольно смелое заявление. Падать дальше, казалось бы, некуда. Он наконец поднялся на локоть, глядя на Люцифера сверху вниз. Его глаза были ясными, острыми, неумолимыми. В них не было ни смущения, ни раскаяния. Была лишь та самая хищная, все анализирующая ясность, вернувшаяся в десятеричной силе. —Ты запомнил? Что я говорил, пьяным? Это был не вопрос. —Каждое слово, — тихо признал Люцифер, глядя ему прямо в глаза. — Особенно то, которое не договорил. Аластор замер. На долю секунды что-то дрогнуло в его каменной маске. Что-то похожее на уязвимость, на страх. Но он мгновенно взял себя в руки. —Алкоголь — отвратительный диктофон. Записывает слишком много правды. — Мне она понравилась, — сказал Люцифер и, к собственному удивлению, понял, что это чистая правда. Они лежали в тишине, слушая, как остывают их тела, как возвращаются запахи — кожи, пота, озона и секса. За окном вечный багровый рассвет Ада начинал новый цикл. — Что теперь? — спросил Люцифер, глядя в резные узоры балдахина. Аластор медленно, почти нехотя, провел пальцем по его скуле, по линии челюсти. —Теперь, дорогой Луци, — его голос обрел знакомую, играющую интонацию, но в ней теперь чувствовалась новая, опасная глубина, — мы завтракаем. А потом... посмотрим. Игру только начали. И правила, — он наклонился, чтобы прошептать ему прямо в губы, — только что кардинально изменились. Он отстранился и встал с кровати, его силуэт вырисовывался на фоне тусклого света из окна — длинный, изящный, снова полный своей дьявольской грации. Но когда он повернулся, чтобы собрать свою одежду, Люцифер увидел на его бледной спине, прямо между лопаток, слабо светящийся золотистый отпечаток — точную форму его собственной ладони. Это была не рана. Это была метка. И Люцифер, следя за ним взглядом, понял, что его собственная, вечно одинокая трещина, только что заполнилась чем-то новым. Чем-то темным, непредсказуемым, пугающим и невероятно, запретно желанным. Игра и правда только началась.