Игрушки и шампанское

Они решили провести этот вечер вместе, заведомо без плана на это. Просто остались друг с другом, когда стало ясно: идти больше некуда. Мафиозо давно не отмечал праздник в компании и не стремился к этому. Разве что изредка оказывался за столом со своей четвёркой. В детстве праздники радовали — он мог побыть обычным ребёнком. Но после смерти родителей, хотя он был уже взрослым, всякая праздничность исчезла, остались лишь официальные приёмы. Званого вечера накануне Нового года было достаточно; он считал это данью традиции, а не собственной потехой. Эллиот тоже не отмечал. В детстве, после смерти матери, праздники проходили «никак», как и всё остальное. Новая женщина в доме искренне старалась привнести праздничный дух, но у Эллиота почти не возникало ответного желания. Сначала подросток пару раз «крепко засыпал», чтобы не сидеть до курантов, а съехав — лишь раз поругался с отцом из-за своего отсутствия на празднике. Больше его, благо, не трогали. Это был тот самый вопрос, в котором его непокорность проявилась впервые. Но в этот вечер, рядом с Мафиозо, он чувствовал: тот уголёк праздника, казалось бы, давно потухший, на самом деле ещё тлел внутри и был готов разгореться до пожара, которого хватит на весь Гризби-Сити. Дон, в свою очередь, устроил необходимую формальность — ёлку и угощения. Эллиот сам потянулся наряжать дерево — чего ей голой стоять? — и слегка расширил меню, чтобы уж совсем по-праздничному. Город готовился к празднику с привычной избыточностью, утомительной для Эллиота. Здесь же, после дня непрерывной болтовни, воцарилась тишина. Мафиозо занимался делами, не требующими слов: поправил гирлянду, чтобы свет не бил в глаза, убрал со стола лишнее, проверил, плотно ли закрыто окно. Он делал всё это без суеты, будто и не готовился к Новому году, а просто приводил пространство в состояние, в котором легко дышится. Блондин наблюдал за ним с дивана, время от времени расплываясь в улыбке. Мысль о том, что весь этот уют наводит сам Дон Сонеллино, которого он то и дело целовал в щёку, казалась невероятно тёплой и сокровенной. Эллиот не вмешивался, не торопился вставать, зная, что его усадят обратно, как много раз до этого. Все движения Эллиота были почти спокойны, но в них жила осторожность, уже ставшая второй натурой — не как признак боли или внимания к себе, а как что-то неотъемлемое. Прежде чем подняться, тот задерживался на мгновение, словно прислушиваясь к телу, и лишь затем прилагал усилие. Мафиозо это замечал. Не открыто, не подчёркнуто — просто учитывал. Стул, который оказывался ближе. Чашка, поставленная так, чтобы к ней не нужно было тянуться. Тихое, неспешное течение вечера. Он собирал весь мир и клал его к ногам доставщика — как дар за всю любовь и за ту тихую привилегию быть здесь просто «Сонни». За окном стоял праздничный гул. Смех роблоксанцев, ранние выстрелы фейерверков самых нетерпеливых, громкие песни — всё это доносилось сквозь стекло смутным напоминанием о том, что время продолжает свой забег. Мафиозо, закончив, опустился рядом, мягко прогнув диван под собою. Он не поглядывал на часы, не вслушивался в уличный шум — его внимание медленно сосредоточилось внутри этих стен. Раньше, каждый раз переступая этот порог, он чувствовал себя чужим, даже если вальяжность была его доспехами. Слишком много пространства, расставленного не для него; слишком строгий порядок, не терпящий постороннего присутствия. Дом Эллиота казался завершённой системой, собранной без оглядки на кого бы то ни было. Воздух здесь был другим — осторожным, выверенным, почти недоверчивым. Теперь всё изменилось. Так постепенно, что сам момент перехода остался незаметен. Книга, забытая на подоконнике. Чашка с остатками кофе на дне. Плед, накинутый на спинку стула и так и не убранный. Мелочи, по отдельности ничего не значащие, но вместе слагающиеся в ясное, тёплое ощущение присутствия. Его присутствия. Мафиозо осознал, что больше не ищет в этом доме своего места. Оно уже было — в том, как Эллиот поворачивал голову, прежде чем заговорить, в ритме вечера, который теперь совпадал с его собственным. Даже тишина стала общей, не требующей слов. Мужчина встал, стараясь не шуметь, и прошёл на кухню. Пространство встретило его знакомой симфонией: едва слышным гулом техники, мягким светом подвесной лампы над столешницей — её они обычно и включали, иногда добавляя света от вытяжки. Мафиозо бросил взгляд на духовку как раз в тот момент, когда та негромко щёлкнула, возвещая об окончании своего дела. Индейка была готова. Они сели за стол без спешки, будто никуда не торопились и не ждали никакого особого момента. Мафиозо поставил блюдо в центр, аккуратно, чуть поправив салфетку, чтобы не задеть край. Эллиот наблюдал за этим движением с лёгким, тёплым интересом, прежде чем потянуться к прибору и тарелке с салатом. Тому самому салату с киноа и креветками, который он заказал на их первом свидании — разумеется, по рекомендации того самого гастронома в федоре. — Как там Алехандро? — спросил Эллиот между делом, будто вопрос пришёл сам собой. — Не подарил ещё ему повышение? — Нет. Кажется, это одна из причин, почему он собирался напиться до беспамятства и не обещал вернуться на связь сразу после выходных. — Рад за него, — сказал он тихо, без лишних интонаций. В этом было больше принятия, чем радости. Некоторое время они ели молча. Шум с улицы стал совсем далёким, словно растворился где-то за стенами. Тогда Мафиозо, не поднимая головы, задал свой вопрос — так же ненавязчиво, как это сделал Эллиот чуть раньше. — А Кулкид? Как он там? Эллиот задумался на секунду, будто проверяя внутри себя, что именно он знает. — С семьёй. Давно их не видно и не слышно… Возможно, загородом. Мафиозо принял этот ответ тихим кивком, без допросов и уточнений. Разговор плавно угас — не от нехватки тем, а потому, что всё нужное уже было сказано, растворилось в тишине между фразами, в спокойном взгляде, в самом воздухе, наполненном теплом от плиты и доверием. Они продолжили есть. Вилки мягко касались тарелок, стекло тихо звякало о край стола. Пара делила между собой не только индейку и салат, но и эту редкую, почти осязаемую уверенность — то чувство, когда знаешь, что за пределами этих стен, в бушующем праздничном городе, всё тоже, как ни странно, на своих местах. Им не нужно было никуда спешить, ничего доказывать, ни о чём договариваться. Просто быть здесь, в этой гостиной, где свет падал ровно так, а запахи были знакомыми и родными. Оставалось совсем немного. Новый год приближался неумолимо, но здесь, в этой комнате, время словно растянулось, стало вязким и тёплым, как мёд. Счёт вёлся уже не на дни, а на какие-то два неспешных часа — последние песчинки в колбе этого странного, тихого, полностью принадлежавшего им вечера. И в этот самый миг в дверь постучали. Звук был чёток, размерен и абсолютно намерен — не случайный порыв ветра, не ошибка соседа. Он врезался в тишину комнаты, как камень в гладь пруда. Мафиозо поднял взгляд первым, прекратив движение вилки. Эллиот моргнул, словно возвращаясь из глубины собственных раздумий, и вопросительно перевёл глаза на него. Взгляды встретились — коротко, безмолвно, без тени тревоги или удивления. Лишь мгновенная, почти инстинктивная синхронизация: попытка прочесть в глазах другого то же самое немое: «Ты ждал?» и найти одинаковый ответ: «Нет». Мафиозо отодвинул стул. Движение его было спокойным, лишённым суеты. Он направился к двери неспешно, каждый шаг отмеряя тишиной. Его рука легла на ручку — холодную, знакомую. Когда дверь открылась, в прихожую ворвался мир. Не просто шум, а целый живой гул: смех, обрывки песен, далёкие хлопки фейерверков, морозная свежесть ночи. Этот звук был слишком плотным, слишком настоящим, чтобы быть полной неожиданностью, — скорее напоминанием. Напоминанием о том, что время всё-таки не остановилось, что за стенами их убежища жизнь продолжает свой бурный, неудержимый ход. И сейчас часть этой жизни стояла на пороге. Первым заговорил Нейт, который стоял, придерживая рукав Алехандро. Незнакомая местность для слепого была проблематичной, так что без помощи он вряд ли дошёл бы от машины до крыльца без приключений. — Ну вы что, правда думали, что мы оставим вас наедине? — он усмехнулся широко, почти вызывающе. — Не дождётесь, гады. На пороге, врываясь в тишину коридора потоком ночного воздуха и чужих голосов, стояли они — все свои. Итан — как всегда, спокойный и собранный, будто явился не для праздника, а с ночным дозором, чтобы проверить, всё ли на своих местах. Его взгляд был ясен и немного отстранён. Люсьен держался чуть позади, в тени от света прихожей. В его рассеянном, задумчивом взгляде читалась усталость от шума и праздника. Борис, в полной противоположности, сиял как новогодняя гирлянда, не пытаясь скрыть детского веселья. Он уже что-то увлечённо шептал на ухо Яну, который слушал его со своей привычной, аналитической сдержанностью, медленным взглядом оценивая обстановку и собравшуюся компанию. Алехандро, за руку с которым стоял Нейт, был одет, как всегда, вызывающе не по погоде, будто бросая вызов самому понятию зимы — не далеко помереть от обморожения. Его улыбка была знакомо-острой, весёлой и чуть хищной; он уже оглядывал квартиру быстрым, цепким взглядом, словно выискивая повод для шутки или провокации. Севен выглядел неуверенно, будто ещё сомневался, правильным ли был его выбор — прийти сюда. Он стоял неловко, не зная, куда деть руки, и при этом всё его внимание было приковано к Кулкиду. Тот же, в свою очередь, чувствовал себя в этих стенах с поразительной лёгкостью, будто был здесь своим всегда. И замыкал этот немыслимый караван Ноли — молчаливый и невозмутимый. Он стоял чуть в стороне, с тем особым выражением лица человека, привыкшего быть тенью, но сознательно выбравшего на этот раз выйти на свет и, разумеется, со своим неизменным луком за спиной. Эллиот поднялся со стула не сразу. Он смотрел на эту неожиданно заполнившую пространство компанию и чувствовал, как дом меняется буквально на глазах — наполняется голосами, движением, жизнью, пакетами с подарками. Мафиозо обернулся к нему, словно проверяя, всё ли в порядке. Эллиот кивнул — медленно, уверенно. — Похоже, — сказал Эллиот, — мы недооценили вас. — Всегда так, — отозвался Борис, уже проходя внутрь. — Даёте нам фору. Смех прокатился по комнате, смешавшись с отдалённым шумом улицы. Дом, который ещё недавно был тихим и почти пустым, теперь оказался полон людей, каждый из которых был здесь не случайно. И в этом внезапном, шумном присутствии не было ничего лишнего. На столе стояло не так много угощений — ни громоздких тортов, ни особенно сложных салатов, ни традиционного в таких случаях семейного изобилия. Всё было простым и осознанным, будто выбрано не для праздника, а для тихого ужина вдвоём. В центре — запечённая индейка с тонкими дольками лимона и веточками розмарина, лежащая на широком блюде с чуть подрумяненными краями. Рядом миска с тёплым картофельным пюре, накрытая льняной салфеткой, чтобы не остывало. Справа, на небольшой деревянной доске, аккуратно нарезаны сыры: два-три вида, не больше, — твёрдый, с голубой плесенью и мягкий, кремовый. К ним — груши, уже потемневшие на срезах, и горсть грецких орехов. Чуть в стороне стояла тарелка с овощами — не ассорти, а просто печёная свёкла и морковь, политая оливковым маслом и зёрнышками горчицы. Из напитков — одна открытая бутылка шампанского, уже наполовину пустая, и графин с водой. Бокалы простые, небьющиеся, расставлены рядом, не сияя, а лишь отражая мягкий свет лампы над столом. И напоследок — маленькая вазочка с мандаринами, кожура на одном уже надорвана, будто кто-то не удержался и потянулся за долькой заранее. Всё вместе создавало ощущение не приготовленного заранее приёма гостей, а скорее остановившегося момента, который теперь, с нежданным стуком в дверь, готов был стать общим. Мафиозо отошёл в сторону, в глубь коридора, где шум голосов немного приглушался. Он достал телефон, нашёл в списке контактов нужный номер и набрал его. Звонок был принят почти мгновенно. — Всё в порядке, сэр? — спросил голос на другом конце, спокойный и собранный. — Нужно добавить угощений, — сказал Мафиозо тихо, но чётко. — Праздничных блюд. Здесь собралось больше людей, чем ожидалось. Привезите что-то нейтральное, но уместное для новогоднего стола. На всех не хватает. — Понял. Учту предпочтения? — Да. Но без излишеств. И... поскорее, пожалуйста. — Скоро всё будет у двери. Мафиозо положил трубку, не добавляя лишних слов. Он вернулся в гостиную, где Эллиот уже расставлял дополнительные стулья, а Борис тем временем умудрялся разливать остатки шампанского по случайно найденным в шкафу чашкам. — Всё решено, — сказал Мафиозо, встретившись взглядом с Эллиотом. — Скоро будет еда. Хватит на всех. А за окном, тем временем, город продолжал отсчёт до Нового года, и шум его веселья смешивался теперь с тёплым гулом голосов в доме, который уже не казался ни слишком тихим, ни слишком пустым. Эллиот прислонился к косяку двери, ведущей из кухни в гостиную, и просто наблюдал. Он не улыбался открыто, но уголки его глаз слегка смягчились, а осанка, обычно собранная и немного отстранённая, потеряла остатки напряжения. Итан и Ноли замерли у книжной полки, образуя островок тихой сосредоточенности. Первый вполголоса комментировал расстановку томов, его палец едва касался корешков, а Ноли внимательно кивал, изредка вставляя короткий, точный вопрос, будто отщёлкивал код. Их диалог походил на обмен шифрованными депешами — лаконичный, лишённый воды, но полный взаимного понимания. Борис и Ян устроились на широком подоконнике, будто на сцене. Русский жестикулировал с размахом, окрашивая рассказ в яркие, почти невероятные краски, а Ян слушал, скрестив руки на груди, со своей фирменной аналитической сдержанностью. Время от времени он ронял сухое, отрезвляющее замечание — и от этого Борис только заливался ещё более заразительным смехом. Люсьен пристроился в углу дивана, словно птица, нашедшая укрытие. В его руках был стаканчик кофе, который он, кажется, принёс с собой из самого дома. Он не вступал в общие разговоры, но его мягкий взгляд, скользящий по комнате, был внимателен и всё замечал. Алехандро, проходя мимо вихрем, бросил ему на колени плед, снятый со спинки кресла — без слов, лишь с коротким понимающим кивком. Люсьен натянул тёплую ткань на плечи, и по его лицу расплылась тихая, благодарная улыбка. Нейт и Севен оказались у стола, где ещё стоял неразобранный ужин. Незрячий, с детской непосредственностью, тыкал пальцем в разные точки стола, а Севен, держа тарелку наготове, терпеливо объяснял ему, где есть что; в его голосе сквозь привычную неловкость пробивалась отцовская нота. Кулкид же, словно вездесущий дух праздника, уже успел исследовать каждый украшенный угол комнаты. Теперь он с искренним, неутолимым любопытством разглядывал старые каминные часы, которых раньше здесь не замечал, будто пытался прочесть историю, застывшую в их тикающем механизме. Внезапно Борис громко предложил тост: «За неожиданности, которые оказываются к месту!». Чашки и бокалы поднялись в воздух, звонко стукнувшись. Эллиот почувствовал, как кто-то встал рядом. Это был Мафиозо. Он не сказал ничего, просто оказался в пределах досягаемости, плечом к плечу, наблюдая за той же картиной. Русский поднял свою чашку (в ней плескались остатки шампанского, смешанные с яблочным соком, найденным в холодильнике — он всегда умудрялся создать свой коктейль). Его голос, обычно громкий и слегка надрывистый, на секунду стал тише, приобретая оттенок искренней, почти нежной иронии. — За незваных гостей, — начал он, и его взгляд скользнул по лицам, собравшимся в комнате. — Которые на самом деле — самые званые. За тех, кто стучится в дверь, когда тишина становится слишком громкой. И за тех, кто открывает, даже если на столе не хватает тарелок. — Он сделал паузу, и в его улыбке мелькнуло что-то мягкое, почти застенчивое. — За то, чтобы в новом году наших столов всегда не хватало. За избыток. За шум. За эту прекрасную, неудобную, живую тесноту. За нас! Голоса подхватили: «За нас!» — и в комнате прокатился сдержанный, но тёплый гул согласия. Бокалы и чашки встретились в воздухе лёгким, немножко нестройным звоном. Содержимое бокалов было пестрым — заслуга Алехандро, доставившего целый арсенал. Эллиот держал стеклянный стакан с водой почти невесомо, наблюдая, как в нём медленно всплывают и тают крошечные пузырьки воздуха. Мафиозо налил себе «Чистого» шампанского почти до краёв, золотистая пена едва касалась границы стекла. Он почти не пил, скорее держал бокал в руке как аксессуар, часть невысказанного ритуала, символ момента. Борис с видом истинного гедониста наслаждался собственным изобретением — гибридом из остатков «Совиньона» и ледяного яблочного сока «прямо из холодильника». Он с гордостью именовал это «аперолем для бедных и умных». Люсьен же, верный себе, потягивал крепкий кофе из бумажного стаканчика, который предусмотрительно принёс с собой. Итан налил себе минеральной воды с газом и добавил туда лишь каплю мартини — напиток был прозрачен, как его взгляд. Ян устроился в своём углу с бокалом ликёра, глядя, как тёмно-янтарная жидкость переливалась в мягком свете. Он смаковал каждый маленький глоток, будто вкушая не просто напиток, а саму атмосферу вечера. Алехандро начал с шампанского, но бросил на дно бокала несколько ягод малины. Теперь он с хищным любопытством наблюдал, как алая краска медленно и неумолимо поднимается от дна, окрашивая прозрачный напиток в кроваво-розовый оттенок. Эллиот решил тоже высказать свою мысль. Подготовка к тосту заняла время. Он не стал подниматься сразу. Сначала поставил свой стакан с водой на стол, а после и сам прижал к нему ладони, как бы собираясь с мыслями. В комнате постепенно стихло. Все видели, как он встаёт — как честный и трудный процесс. Позвонок за позвонком, мускул за мускулом. Когда он наконец выпрямился во весь свой осторожный, без того невысокий рост, комната выдохнула. Он не поднял бокал, а просто обвёл взглядом всех, по очереди, давая каждому почувствовать эту паузу, эту благодарность, которая шла не от лёгкости, а от преодоления. Голос у него был тихий, но абсолютно чёткий. Каждое слово падало, как камень в воду — ровно, весомо, создавая круги. — В этом году, — начал он, и голос его прозвучал в неожиданно наступившей тишине, — я научился заново сидеть. Стоять. Делать шаг. Он перевёл взгляд на Мафиозо, сидевшего рядом. В его глазах отражалось пламя от свечи. — Я научился принимать помощь. Не как долг. Не как снисхождение. А как... как подачу салфетки. Как то, что может быть простым и естественным. Научился порядку. Тому, что он бывает не только на полках. А ещё — внутренним. Как скоба, которая стягивает разрозненные части, чтобы они не разлетелись. Спасибо. Взгляд, тёплый и прямой, обратился к Борису, потом к Яну. — Я научился шуму. И тому, что в нём можно различить ритм. Вы... не давали мне замолкнуть окончательно. Не давали утонуть в собственной тишине. Он повернулся к Люсьену и Ноли, стоявшим чуть в стороне. — Я научился молчанию, которое не бывает пустым. И терпению. Большому, тихому терпению, которое похоже на ожидание всходов. Потом к Нейту и Алехандро. Уголки его губ дрогнули. — Я научился наглости. Той, которая стучится в дверь без приглашения. И той, что даёт рассмеяться в самый, казалось бы, неподходящий момент. К Севену и Кулкиду. — Я научился прощать. Прежде всего — себя. Потом — обстоятельства. Это оказалось труднее, чем любая физическая терапия. И наконец, общий взгляд, медленный, охватывающий всех, каждого в этой тесной, наполненной комнате. Он задержался на мгновение, вбирая в себя огни гирлянды, отсветы в бокалах, знакомые лица. — Я не научился ходить быстро. И, возможно, никогда не научусь. Но я понял кое-что более важное. Я научился тому, что скорость — это всего лишь цифра. Главное — не она. Главное — кто идёт рядом, подстраивая шаг. И кто ждёт у двери, не зная, сколько времени пройдёт, пока ты сделаешь этот дурацкий, медленный, единственно возможный шаг. Чтобы переступить порог и оказаться... дома. Он сделал паузу. В горле что-то дрогнуло, но голос не сломался: — За этот шаг. И за всех, кто был его частью. Спасибо. Он не сказал «за счастье» или «за здоровье». Он сказал «за шаг». И после этих слов ему даже не нужно было поднимать бокал. Потому что в этот момент все в комнате — кто с бокалом шампанского, кто с водой, кто просто со сжатыми ладонями — уже подняли что-то гораздо большее. Подняли тишину. И в этой тишине была вся благодарность, которую словами уже не выразить. А потом Эллиот медленно, всё с той же осторожной чёткостью, опустился обратно на стул. И первым движением, которое он сделал, сидя, было протянуть руку и слегка коснуться тыльной стороны ладони Мафиозо, сидевшего ближе всех. Жест был настолько лёгким, что его можно было и не заметить. Но Мафиозо заметил. И прикрыл глаза на секунду, просто кивнув. Тост был закончен. Праздник продолжался. Когда куранты начали бить, шум на улице взмыл вверх — радостный, хаотичный, всеобщий. В доме же наступила странная, заворожённая пауза. Все замерли, слушая тяжёлые, размеренные удары, доносящиеся из телевизора, который тихо работал в углу. Эллиот сидел в своём кресле, лицо его было обращено к экрану, где показывали «Администраторов», но взгляд казался расфокусированным, направленным куда-то внутрь. Он слушал этот отсчёт — не как обещание нового, а как подтверждение того, что старое, наконец, осталось там, по ту сторону двенадцати ударов. На седьмом ударе Мафиозо медленно повернулся — не к столу, не к гостям, а к Эллиоту. Его движение было таким же неторопливым и осознанным, как всё, что он делал этим вечером. На десятом ударе он коснулся пальцами тыльной стороны ладони Эллиота, лежавшей на подлокотнике. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Эллиот не вздрогнул, лишь повернул голову, встретив его взгляд. В глазах Мафиозо не было вопроса — только тихое, неуклонное намерение. Последний удар прокатился по комнате и растворился в общем крике «Ура!». В этот миг, когда пространство снаружи взорвалось всеобщим ликованием, внутри случилось нечто невинно-интимное. Мафиозо наклонился. Медленно, давая каждому миллиметру этого расстояния стать осознанным. Он не закрыл глаз, и Эллиот тоже. Это был не страстный, не драматичный поцелуй. Это было касание губами в уголок губ, чуть смещённое, больше похожее на печать, на окончательный знак. Он задержался так на мгновение, которое растянулось во времени. Достаточно, чтобы Эллиот успел ощутить тепло, лёгкое давление и тот едва уловимый запах шампанского и шерсти, что всегда витал вокруг Мафиозо. Ему не дали отстраниться сразу, потому что Эллиот потребовал чуть больше. Чуть приоткрыть рот, чуть позабыть о гостях, чуть прижаться. Мафиозо не хотел, но отстранился. Так же естественно, как прильнул. Не оглядываясь на гостей, не ища их реакции. Будто только что поправил плед или передвинул бокал — простое, необходимое действие в потоке вечера. В этот самый момент кому-то из присутствующих пришло в голову заслонить Кулкиду обзор, и тот настойчиво пытался понять, чего от него прячут. Когда ему наконец дали увидеть, запечатлеть было уже нечего. Но комната изменилась. Борис застыл с широкой, понимающей ухмылкой, но без единого звука. Ян едва заметно кивнул, будто поставил галочку в невидимом отчёте. Нейт тихо толкнул локтем Алехандро, и тот ответил сдержанной, тёплой улыбкой, в которой не было обычной ехидны. Севен покраснел и уткнулся в свой сок. Люсьен просто прикрыл глаза, будто это был момент, который нужно было не увидеть, а прочувствовать кожей, вдохнуть с воздухом и сохранить где-то глубоко внутри. Разговор не взорвался сразу. Сначала была тишина — уважительная, полная. А потом Борис, выдержав паузу, громко вздохнул и сказал: — Ну вот, а у нас даже салюта нет. Придётся кричать громче. И общий смех, на этот раз уже свободный и разрешённый, наконец ворвался в комнату, сливаясь с всеобщим ликованием за окном. Но для Эллиота и Мафиозо в этом смехе уже не было вторжения. Было лишь естественное продолжение того молчаливого диалога, который только что поставил свою конечную, нежную точку. Новый год начался. Не со взрыва фейерверка, а с тихого прикосновения в шумной комнате, среди своих. И это было лучше любого салюта. Именно в тот момент, когда общий смех после слов Бориса начал стихать, Севен поднял руку. Жест был неловкий и робкий, как у школьника, который боится перебить учителя. — Э-э... — начал он, и все взгляды разом повернулись к нему. — Я тут... у меня... есть немного. Фейерверков. Он произнёс это так тихо, что Нейт тут же переспросил, наклоняясь к нему: «Чего? Чего там?». — Фейерверков! — уже громче, с отчаянной смелостью выпалил Севен и потянул из-под стула небольшой, скромный пакет. В нём лежало несколько аккуратных свёртков «римских свечей» и пара маленьких фонтанчиков. Ничего грандиозного, но настоящих, праздничных. Этого было достаточно. Кулкид, который всё это время сгорал от нетерпения, мгновенно ожил. Его глаза загорелись, как разомкнутая электрическая цепь. — Да, да, да! На улицу! — воскликнул он, уже подпрыгивая на месте. Он уже хватал свою куртку и смотрел на остальных с таким искренним, неудержимым восторгом, что сопротивляться было невозможно. — Всё-таки салют будет! — засмеялся Борис и начал суетиться, помогая Нейту найти его шарф. — Теоретически, открытый огонь в жилой зоне... — начал было Ян, но его тут же перебил Алехандро, уже натягивающий ботинки. — Ян, это Новый год! Теоретически, мы все должны спать! Вперёд! Комната мгновенно превратилась в хаотичную, весёлую суету. Борис с ухмылкой помогал Люсьену завернуться в шарф поглубже, бормоча что-то о «сибирских морях». Ноли молча и эффективно начал продвигаться к двери. Эллиот и Мафиозо оставались на месте. Эллиот смотрел на эту спешку с лёгкой, отстранённой улыбкой. Он знал, что не пойдёт. Шаги по лестнице, холод, толкотня — всё это было пока не для него. Да и... никуда не хотелось. Мафиозо стоял рядом, его рука всё ещё лежала на спинке кресла Эллиота.  — Иди, — тихо сказал Эллиот, не глядя на него. — Они справятся, — так же тихо ответил Мафиозо. Эллиот откинулся на спинку кресла, лицом к большому окну, выходящему во двор. Через стекло были видны тёмные силуэты деревьев и отблески далёких, чужих огней. Только последняя группа гостей — Борис, толкающий вперёд застенчивого Севена, и Кулкид, уже выскакивающий на улицу с криком: «Место, место, я знаю, куда ставить!» — переступила порог подъезда, как тёмное небо прямо над их головами взорвалось. Не робкой «римской свечой», не фонтанчиком искр, а полномасштабным, оглушительным, захватывающим дух снопом света. Золотые ивы, платиновые пальмы, рубиновые хризантемы — один залп, другой, третий — распускались в вышине с таким профессиональным размахом, что казалось, небо раскололось и из трещин хлынула раскалённая праздничная лава. Грохот был таким плотным и мощным, что на мгновение заглушил все звуки района. Это был не просто салют. Это было заявление. Все замерли, задрав головы, с открытыми ртами. Даже Кулкид забыл про свои скромные свёртки и просто смотрел вверх. — Вот это да... — проговорил Нейт. — Ты ж ничерта не видишь, — пробормотал Алехандро. — Чего не остался то вообще дома? — За компанию. А ещё по звуку понимаю, какая там красота. А потом из-за угла дома вышли двое. Сначала появилась Мия — в огромном пуховике, укутанная шарфом до глаз, но её смех, звонкий и беззаботный, был узнаваем с первого звука. Она несла пустую коробку от снарядов и радостно махала рукой застывшей у подъезда толпе. Следом — Шанс. Высокий, в потёртой куртке, с пультом в руке и привычной, немного усталой ухмылкой на лице. Он шёл неторопливо, как хозяин положения, и его взгляд скользнул по знакомым лицам, будто проверяя явку. — Ну что, — прокричал он сквозь грохот нового залпа, — про меня совсем забыли, да? Сидите тут по тёплым углам, а салюты сами в небе не взрываются! Итан первым пришёл в себя и рассмеялся — коротко, одобрительно. Борис тут же ринулся вперёд, чтобы похлопать Шанса по плечу. Алехандро что-то крикнул Мие, и та, смеясь, ответила ему жестом, полным юношеской дерзости. Но самое интересное происходило не на улице, а внутри. В доме, у большого окна. Когда первый залп грохнул прямо над крышей, Эллиот вздрогнул — сначала от страха, от неожиданной близости звука. Он инстинктивно откинулся в кресле, и в ту же секунду Мафиозо шагнул ближе. Его движение было стремительным, без тени обычной сдержанности. Он остановился рядом с креслом, одну руку положив на его спинку. А потом Эллиот узнал салют… Не просто увидел — узнал. Узор из зелёных и золотых пионов, который медленно угасал в небе, был точно таким же, как в их детстве, когда они с Шансом тайком запускали «контрабандные» фейерверки на пустыре. Это была подпись. Визитная карточка. И он понял. Шанс. Он резко, забыв об осторожности, повернул голову к окну, пытаясь разглядеть в мелькающих тенях у подъезда знакомый силуэт. И увидел. Увидел Мию, подпрыгивающую от восторга, и Шанса, стоящего чуть в стороне, с поднятым к небу лицом, озарённым отблесками его собственного огненного искусства. И тогда с Эллиотом случилось то, чего не было весь этот долгий, трудный год. Он рассмеялся. Тихим, сдавленным, почти неузнаваемым смехом, который больше походил на рыдание, но был именно смехом. Смехом облегчения, узнавания и какой-то дикой, детской радости. — Он же... — прошептал он, задыхаясь от смеха и чего-то ещё, что подкатывало к горлу. — Он же обещал... «Самый громкий Новый год»... Мафиозо, наблюдавший за его лицом, не сказал ничего. Он лишь убрал руку со спинки кресла. Угроза миновала. Это была не атака. Это был подарок. Самый громкий, самый наглядный, самый шансовский из всех возможных. А на улице Шанс, будто почувствовав этот смех сквозь стены и расстояние, повернулся лицом к освещённому окну. Он не мог видеть Эллиота в темноте комнаты, но он поднял руку — не для приветствия, а просто открытую ладонь в сторону стекла. Жест, который говорил: «Вот. Видишь? Я же говорил». И в этот момент последняя, самая мощная очередь выстрелила в небо, разорвавшись гигантским серебристо-синим шаром, который осветил весь двор, весь подъезд, все лица, задранные вверх — и то одинокое тёмное окно, за которым сидел человек, который наконец-то перестал просто держаться и начал жить. Салют Шанса и Мии длился ровно пять минут. Ровно столько, сколько нужно, чтобы стереть грань между «тогда» и «теперь». А когда небо наконец потемнело, залитое лишь дымом и тишиной, во дворе стояла уже не разрозненная компания, а одна большая, шумная семья, которая теперь знала: самый главный фейерверк был запущен не в небо. Он был запущен пару лет назад. И назывался он дружбой. И он, как оказалось, ещё не иссяк.