Дождь по коже

1997 год. Город жил так, будто боялся замолчать. Вечерами воздух вибрировал от трёх вещей: лязга трамваев, лаем дворовых собак и бесконечного шёпота людей, которые старались не выделяться, но всё равно выделялись — слишком громко смеялись, слишком быстро ходили, слишком нервно щёлкали зажигалками. Ларьки с кассетами под тентами дрожали от ветра. Пахло жареными пельменями, сигаретным дымом и приглушенной надеждой, которая стоила 500 вон за новую, пусть и пиратскую, VHS. В этот вечер Феликс впервые ступил на эту улицу — узкую, словно прижатую к земле чьей-то тяжёлой рукой. Ему казалось, что город смотрит на него: оценивает, взвешивает, считает шаги. Он зашнуровал старые кеды и сжал в ладони ручку сумки. Всё его имущество помещалось в один потёртый рюкзак. А плеер на поясе — единственное, что осталось от брата. Внутри крутилась кассета с наклейкой «L.M. 04». Он слушал её уже столько раз, что мог цитировать каждый треск и шипение между песнями. Он искал работу. И место, где сможет хотя бы пару дней не думать о том, что дом остался там, где теперь пустота. Но город не был приветливым. Он делал вид, что равнодушен. Как люди здесь — ссутулившиеся, усталые, спешащие. И всё равно каждый взгляд скользил по нему, слишком яркому, слишком новому. Феликс втянул воздух и остановился перед ларьком с кассетами. Над ним висели тусклые лампочки, дрожащие от ветра. На листе картона было написано: «ПРОКАТ. ВОЗВРАТ СТРОГО ДО 20:00» Продавец сидел на табурете, держа в руке зажигалку. Его лицо терялось в полумраке — лишь чёрные волосы падали на глаза. Казался старше Феликса, хотя, возможно, это город старил людей быстрее. Феликс осторожно сказал: — Простите, а где можно спросить о работе? Продавец поднял голову. Свет задел его лицо, и Феликс увидел резкие, точные черты — будто кто-то вырезал их ножом. Чёрные волосы, массивные брови, взгляд, который не просто смотрел, а… проверял. — Смотря какая работа, — произнёс он низким голосом. — Любая. Я… недавно приехал. — Феликс старался говорить уверенно, но в груди неприятно сдавило. — Понятно, — протянул продавец. — Таких «недавно приехавших» тут полно. Он вернул взгляд на кассеты, будто Феликс перестал существовать. Феликс не был из тех, кто легко сдаётся. Он наклонился ближе: — Я быстро учусь. Могу таскать коробки, сортировать, разносить… Продавец поднял бровь. — Ты вообще сколько лет-то? — Двадцать. — Ну, допустим. — Мужчина щёлкнул зажигалкой, хотя сигарета в его зубах давно догорела. — Но здесь тебе никто работу просто так не даст. Город не любит наивных. — Я не наивный, — тихо ответил Феликс. И тут ветер поднял край тента, швырнув на Феликса тень. Он едва удержал равновесие. Продавец чуть усмехнулся, но не добродушно — скорее, как человек, который видел уже слишком много таких сцен. — Да конечно, — сказал он. — Ты прямо мастер скрывать это. Феликс раздражённо поджал губы. — Вы всегда так разговариваете? — Только с теми, кто мешает работать. Сквозь музыку из плеера Феликс услышал в тоне мужчины почти прозрачное предупреждение. Он понял: разговор не получится. И отошёл.

***

Через пару часов солнце окончательно тонуло за крышами. Феликс устал, обошёл десятки мест, получил десятки отказов. Город продолжал жить мимо него, как фильм на ускоренной перемотке. Он вернулся к тому же ларьку. Не потому что хотел увидеть продавца — просто на углу был телефон-автомат, и нужно было позвонить матери, чтобы сказать, что он добрался. Но автоматы в этом городе, казалось, не работали, если в них не всунуть достаточно отчаяния. Когда он поднёс трубку к уху, она оказалась без гудка. Конечно. Он злился на себя, на город, на погоду, на то, что всё пошло наперекосяк. Раздражение толкало к горлу, как кислота. Он стоял, наклонившись к автомату, когда услышал: — Ты ещё здесь? Феликс обернулся. Тот же продавец стоял у ларька, руки в карманах, взгляд острый. — Автомат не работает, — буркнул Феликс. — Он никогда не работает. Только туристы пытаются им пользоваться. Феликс вспыхнул: — Я не турист. — Серьёзно? А выглядишь. — Но-о-о, — Феликс сжал кулаки, — что, туристы по-вашему носят такие же рюкзаки? — Туристы носят такие же лица, — спокойно ответил мужчина. — Слишком чистые. Как будто ещё не понимают, куда приехали. Феликс шумно выдохнул. — Слушайте, я просто хотел позвонить. — И что, тебе кто-то запрещает? — Автомат… — Хочешь позвонить? — Мужчина бросил взгляд на ларёк. — У меня есть телефон. Проводной. На складе. Но я не пущу туда первого встречного. — Я не встречный! — Конечно нет, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Ты же не турист. Феликс закатил глаза. — Можно просто… пожалуйста? Мужчина некоторое время смотрел на него, будто решая, стоит ли связываться. Потом вздохнул: — Ладно. Но если что-то тронешь — уши оторву. — Я не трогаю чужие вещи. — Посмотрим. Он откинул тент, жестом приглашая. Феликс прошёл мимо и почувствовал лёгкий запах металла, плёнки и табачного дыма. Ларёк оказался больше, чем выглядел снаружи. За стеллажами с видеокассетами была дверь, ведущая в помещение с низким потолком и столом, на котором стоял серый телефон. — Быстрее, — приказал мужчина. Феликс поднял трубку, набрал номер дома. Сердце стучало глухо, как будто по мокрому дереву. — Алло? — раздался голос матери. И всё напряжение дня прорвалось. — Мам… я в порядке. Голос за его спиной сказал с раздражённой насмешкой: — У тебя три минуты. Феликс не видел его лица, но чувствовал взгляд — тяжёлый, непозволительно внимательный. Он закончил разговор, поставил трубку. — Спасибо, — сказал он. — Всегда пожалуйста, — ответил мужчина так, что было ясно: он бы с удовольствием сказал «проваливай». Феликс вышел из комнаты, но перед тем как уйти, всё же спросил: — Я так и не узнал, как вас зовут. Мужчина закурил новую сигарету, не смотря на него. — А зачем тебе? — Ну… просто. Он повернул голову. Дым обвил его профиль. — Хёнджин. Имя прозвучало как щелчок. Резко. Ровно. — Я Феликс. — Поздравляю. Феликс раздражённо вздохнул. — Вы всегда такой? — Такой — какой? — Неприятный. Хёнджин улыбнулся впервые — коротко, как вспышка. — Только с теми, кто меня раздражает. — А я вас раздражаю? — Ты слишком много говоришь. Феликс уже хотел ответить колкостью, но передумал. Повернулся, собираясь уйти. Но тут с улицы донёсся звук — хлопок, словно кто-то уронил тяжёлую доску. Потом второй. Потом крик. Хёнджин резко выпрямился. — Оставайся внутри. — Что это? — Просто… — Он нахмурился. — Просто не выходи. Он шагнул к двери, но не успел её открыть — она распахнулась сама. На пороге стоял парень лет двадцати четырёх, в кожаной куртке, с раной на лбу, из которой стекала кровь. — Хван… — прохрипел он. — Они… они идут сюда. Феликс отпрянул. Хёнджин схватил парня за плечи: — Кто? — «Чёрные нити»… они ищут кассету… она… она не у меня… И парень рухнул на пол. Феликс замер. Сердце бешено стучало. Хёнджин тихо выругался: — Чёрт. Опять. Он наклонился, проверяя пульс. Парень был жив, но слаб. Феликс прошептал: — Что происходит? Хёнджин поднял голову. Его взгляд стал стальным. — Слушай внимательно. Если кто-то ворвётся — молчи. Не говори, что видел этого парня. Не говори, что говорил со мной. Понял? — Почему? — Потому что тебе жить нравится, вот почему. Дверь снаружи хлопнула. Феликс вздрогнул. Хёнджин посмотрел на него так, будто секунду решал — оставить его или выгнать. Но потом сказал: — Прячься за стеллаж. Сейчас. Феликс подчинился. Сердце гудело в ушах. Он вжался между коробками, пахнущими плёнкой и пылью. Хёнджин вышел наружу. И Феликс услышал его голос — спокойный, холодный, совсем не такой, каким он был с ним. — Что вам нужно? — Нам нужна кассета, Хван, — ответил чужой голос. — Не сделай ошибку. — Кассет у меня много. Какая именно? — Не играй с нами. Она помечена «12/11». Феликс замер. Кассета? Опасность из-за кассеты? — У меня её нет, — произнёс Хёнджин. Чужой голос стал опасным: — А у кого? Пауза. Феликс почувствовал, как его ладони холодеют. Хёнджин сказал ровно: — Я не обязан вам отчитываться. — Ошибаешься. Теперь обязан. И раздался звук — металлический, жутко знакомый. Звук взводимого оружия. Феликс вжался глубже, дыхание рвалось. — Убирайтесь, — сказал Хёнджин. — До ночи. Потом мы вернёмся. И если ты врёшь… Тишина резанула слух. — …мы разберёмся по-другому. Шаги удалялись. Тент зашелестел. Ларьковая улица снова наполнилась обычными шумами — но теперь они звучали так, будто за каждым шорохом пряталась угроза. Хёнджин вернулся внутрь. Закрыл дверь. Запер замок. Он выглядел так, будто старел каждый раз, когда слышал слово «кассета». — Ты слышал? — спросил он, не глядя на Феликса. — Да. — И? — Что… что происходит? Хёнджин сел на стул, провёл ладонью по лицу. — Тебе лучше уйти. Сейчас же. — Зачем? Он поднял голову. Взгляд — острый, как нож. — Потому что, если ты останешься здесь ещё минуту, твоя жизнь станет намного короче. Феликс сжал зубы. — Я не боюсь. — Ты должен. Этот город любит забрать тех, кто «ничего не боится». — Тогда объясни мне, что происходит. Хёнджин замолчал. Он какое-то время просто смотрел на Феликса. Оценивая? Ругая себя? Стараясь отдалить? Наконец он сказал тихо, почти испуганно честно: — Ничего хорошего. — Я понял. — Нет. — Хёнджин резко поднялся. — Ты не понял. Те люди… если они вернутся… они будут стрелять. Без предупреждения. — Тогда давай вызовем полицию. Хёнджин усмехнулся — горько. — Полиция? В этом районе? Ничего смешнее давно не слышал. Феликс сжал кулаки. — Ты же не можешь просто… отправить меня на улицу! Хёнджин подошёл ближе. Так близко, что Феликс почувствовал запах дыма на его одежде и тепло от его тела. — Я не твой спаситель. И не твой друг. Я вообще тебя не знаю. — Но… — Уходи, Феликс. — Его голос стал жёстким. — Пока можешь. Феликс почувствовал, как в груди что-то надрывается. Он хотел сказать ему десятки вещей — что это нечестно, что он ничего не сделал, что он просто хотел позвонить. Но слова застряли. Он повернулся… …и вышел в ночь. Город снова шумел. Но теперь его шум казался тяжелее. Феликс сделал несколько шагов. Остановился. И впервые почувствовал: этот город не отпустит его так просто. И Хёнджин — тоже.

***

Феликс шёл быстро, будто за ним уже гнались. Улица растягивалась в длинный коридор света и теней. Лампочки над ларьками дрожали, как если бы боялись погаснуть, и их тусклые круги не давали настоящего света — только напоминали, насколько вокруг темно. Он чувствовал, как в груди всё сдавливается. Зачем я вообще остался там так долго? Зачем полез спрашивать имя? Зачем пытался быть вежливым? Но он знал ответ: потому что голос Хёнджина… этот низкий, уверенный, немного усталый голос… будто говорил так, как никто давно с ним не говорил. Резко — но честно. Грубо — но без фальши. И теперь Феликс уходил, сжимая плечи от холода и злости. Он свернул за угол, и город мгновенно сменил лицо. Шум стал плотнее. Воздух пах не только жареными пельменями, но пригоревшим маслом, бензином и пылью. Несколько подростков курили у стены, бросая на него косые взгляды. Двое мужчин спорили, толкая друг друга плечами. Собака метнулась через дорогу, едва не попав под мопед. Феликс раньше думал, что город — это возможности. Теперь он видел: город — это зверь. И всё же он не мог уйти далеко. Ноги, словно по собственной воле, несли его кругами. Он шёл по тем же улицам вновь и вновь, как заблудившийся ребёнок, хотя мог бы найти автобус, станцию, хотя бы лавку, где можно переждать ночь. Но внутри было чувство — тяжёлое, неприятное, как будто он оставил что-то важное у того ларька. Не кассету. Не телефон. Кого-то. Феликс остановился у разбитого рекламного щита. Ветер трепал рваные бумажные афиши. На одной красовалась надпись: «НОВАЯ АКЦИЯ! КАССЕТЫ — ПО 1000 ВОН!» Он провёл пальцем по бумаге, будто касаясь чего-то знакомого. Но бумага только шуршала под его рукой — безмолвно и холодно. Он сел на корточки. Лоб опустил на руки. Выдохнул. Я дурак. Но я не могу уйти. Не могу оставить его одного, если там опасность. Он попытался убедить себя, что Хёнджин взрослый, что он справится, что он ему никто. Но то, как тот закрыл дверь… То, как его руки дрожали на секунду… То, как он сказал «если они вернутся»… Феликс поднялся. И развернулся в сторону ларька. *** Он вернулся тихо, пригибаясь к стенам, прислушиваясь к каждому шороху. Рынок, казалось, вымер. Были слышны лишь отдалённые звуки — где-то гремел телевизор, где-то ругались через стену, где-то хлопнула дверь. Ларёк Хёнджина стоял темнее остальных, будто намеренно выключил свет, чтобы не привлекать внимания. Тент лёг ровно, не дрожал. И выглядел он так… как будто внутри никого нет. Феликс подкрался ближе. Потрогал край тента. Прошептал: — Хёнджин?.. Тишина. Он приподнял ткань на несколько сантиметров. Внутри было темно. Только силуэты стеллажей виднелись, будто скелеты какого-то животного из железа и пластика. Он зашёл внутрь. Дверь на склад была приоткрыта. — Хёнджин? — громче. Несколько секунд — ничего. А потом из темноты раздался тихий, но отчётливый звук — как будто кто-то двинул коробку ногой. Феликса обдало холодом. Он подошёл к двери. Трясущимися пальцами толкнул её. И увидел Хёнджина. Тот сидел на полу, прислонившись к стене. Футболка на груди разорвана. На пальцах — кровь. На виске — синяк. Он был жив. Но выглядел так, будто только что прошёл через драку с целой толпой. — Хёнджин! — Феликс бросился к нему. Хёнджин поднял взгляд. В нём не было ни злости, ни раздражения — только усталость. — Тебя же… я сказал… уходить. — Я… я не мог. Что произошло? Они вернулись?! Хёнджин молчал, дышал тяжело. Потом сказал: — Не вернулись. Но это… придёт. Не сегодня — так завтра. Феликс попытался помочь ему подняться, но Хёнджин резко отстранился. — Не трогай. Нормально всё. Ничего нормального в этом не было. Но Феликс сел рядом, упёршись плечом в стену. — Ты можешь хотя бы дать человеку помочь? Хёнджин вздохнул и закрыл глаза. — Почему ты снова пришёл? Я ведь ясно сказал. — Потому что… — Феликс сжал кулаки. — Потому что я не хочу уходить, зная, что тебя могут убить. Хёнджин открыл глаза. Посмотрел на него так, словно впервые видел. — Я не просил твоей заботы. — Это не забота! — вспыхнул Феликс. — Это… это просто… правильно. — Правильно? — саркастично повторил Хёнджин. — В этом городе ничего не бывает «правильно». Есть только глупость. И ты сейчас ведёшь себя очень глупо. — А ты — ведёшь себя как идиот! — сорвалось у Феликса. — Тебя ранили, а ты… — Я не ранен, — перебил Хёнджин. — Просто… немного тряхнули. Феликс покосился на кровь на его руках. Немного, ага. Прошло несколько секунд тишины, напряжённой, как струна. Хёнджин первым отвёл взгляд. — Ладно. Сядь. Если уж пришёл — не стой как статуя. Феликс сел ближе. Чуть ближе, чем нужно. Он не понимал почему, но тянулся ближе. — Ты не должен был возвращаться, — сказал Хёнджин. — Но я вернулся. — Дурак. — Знаю. И впервые за весь вечер Хёнджин почти улыбнулся. Улыбка была крошечной. Едва заметной. Но была. Феликс почувствовал, как тепло растекается по груди. Он сказал негромко: — Что тебе нужно? Лёд? Вода? Повязка? — Мне нужно, чтобы ты ушёл домой, — сухо ответил Хёнджин, но голос звучал уже мягче. — У меня нет дома. Хёнджин замер. Поднял голову, впервые по-настоящему посмотрел на него. — Что значит — нет? — Я только приехал. Снимаю комнату… ну, можно сказать, снимаю. Там нет ни мебели, ни света. И идти туда — всё равно что идти в заброшенный подвал. Хёнджин выдохнул. — Прекрасно. Просто прекрасно. Он будто хотел разозлиться, но злость так и не появилась. Только усталость. — Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда останешься здесь… на час. Пока всё стихнет. И потом уйдёшь. — Могу остаться дольше. — Нет. — Почему? — Потому что… — Хёнджин сжал зубы. — Потому что это не твоя проблема. — А твоя — не только твоя. Тишина. Они сидели рядом. Холодный свет луны пробивался под тент, падая на пол. С улицы слышался только ветер. Феликс тихо сказал: — Я хочу помочь. — Ты не знаешь, во что лезешь. — Тогда объясни. Хёнджин отвернулся. — Это кассета. — Он говорил хриплым, неприятно честным голосом. — Одна. Чёрная. С маленькой наклейкой «12/11». Если она попадёт к тем, кому не надо… кто-то умрёт. Феликс сглотнул. — Почему она у тебя? — Потому что её… принесли на ремонт. Думали, что повреждена. Но не знали, что на ней записано. И когда я понял — было поздно. — Что там? — Не спрашивай. — Почему? Хёнджин посмотрел на него взглядом, который был тяжёлым, как бетон. — Потому что ты не готов знать. Феликс хотел возразить, но в этот момент снаружи послышались шаги. Двое. Нет, трое. Феликс побледнел. Хёнджин резко поднялся, схватил его за запястье, потянул к стеллажам. — Прячься. Сейчас же. — А ты? — Я разберусь. Ты молчи и не высовывайся. Феликс хотел спорить — но взгляд Хёнджина не оставлял места для споров. Он нырнул за стеллаж. Затаил дыхание. Хёнджин вышел наружу и прикрыл тент за собой. Феликс слышал всё — каждое слово, каждый шаг, каждый вдох. — Опять ты, Хван, — сказал голос. Не тот, что раньше. Глубже. Холоднее. — Говорят, ты прячешь кое-кого. — Я никого не прячу, — ровно ответил Хёнджин. — И кассету, говорят, тоже спрятал. — Я уже сказал вашему человеку: её нет у меня. — Но ты знаешь, где она. Пауза. Длинная. Жуткая. — Я не обязан отвечать. Звук — движение куртки. Шаг ближе. Кто-то выдохнул. Феликс чувствовал, как пот холодит позвоночник. Голос прозвучал почти ласково: — У нас есть много способов заставить человека говорить. Но ты же не хочешь, чтобы мы ими пользовались… да? Хёнджин молчал. — Так что, Хван. Где. Она. Тишина. Потом — скрип обуви. И вдруг — глухой удар. Кто-то вскрикнул. Феликс вскочил. Дёрнулся вперёд — но в последний момент остановился. Хёнджин сказал прятаться. Довериться. Снаружи послышался шум борьбы, короткие удары, хрип. Потом — смех. И кто-то сказал: — Упрямый. Но мы вернёмся. И тогда уже не будем играть. Шаги удалялись. Улица стихла. Феликс вылетел наружу первым. Хёнджин стоял, держась за рёбра. Дыхание тяжёлое, лицо жёсткое. — Ты цел? — Феликс схватил его за плечи. Хёнджин попытался оттолкнуть. — Не трогай… Но Феликс не отступил. Он сжал сильнее. В голосе прорвалась ярость: — Если ты скажешь «уходи», я всё равно останусь. Если скажешь «не твоё дело» — всё равно буду лезть! Если скажешь «это опасно» — я уже понял! Хёнджин посмотрел на него. Долго. Слишком долго. И прошептал: — Почему ты… такой? Феликс выдохнул. — Потому что кто-то должен быть рядом. — Я не просил. — Иногда людям нужно не просить. Ветер тронул волосы Хёнджина. Он закрыл глаза. — Ты… дурацкий, — сказал он. Феликс усмехнулся. — Зато живой. Хёнджин открыл глаза. Посмотрел прямо в него. Близко. Слишком близко. Так близко, что Феликс почувствовал его дыхание на своих губах. Но Хёнджин отвернулся — резко, будто испугался самого себя. — Ладно, — сухо сказал он. — Идём внутрь. — Зачем? — Потому что там… безопаснее. Они зашли в ларёк. Тент опустился. Улица исчезла. Они остались вдвоём. И между ними повисло напряжение — густое, тяжёлое, но странно теплое. Феликс прошептал: — Хёнджин… Тот не обернулся. — Что? — Я всё равно не уйду. Хёнджин сжал кулаки. И тихо сказал: — Я знаю.