Ur So Gay

Если бы боль можно было измерить в децибелах, внутренний мир Оскара в те две недели оглушал бы его собственный слух непрекращающимся, пронзительным воем. Но снаружи царила мертвенная, ледяная тишина. Он стал мастером мимикрии под нормальность.

***

Когда пришло первое голосовое от Ландо, Оскар держал телефон в руках и смотрел на имя на экране, как на открытую рану. Его сердце забилось так сильно, что отдавалось в висках. Он нажал на сообщение, поднес аппарат к уху, зажмурился. Голос Ландо — натянутый, неестественно лёгкий — ударил по нему с физической силой. От этого знакомого, такого родного тембра свело живот. Он слушал его снова и снова. Пять раз. Десять. Выискивая в каждой микро-интонации хоть каплю привычного тепла, но находил только ту же самую натянутую вежливость, что была и у него самого. —С 125 по 138. Читать и конспектировать. Он записал это голосовое на одном выдохе, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Отправил. И тут же ощутил приступ тошноты. Он ответил. Но ответил как робот. Он предал его снова — теперь уже тоном своего голоса. Весь тот вечер он провёл, глядя в потолок. В ушах стояла петля: сначала натянутое —Привет. Это я, —потом его собственное, мёртвое — С 125 по 138.Читать и конспектировать. Это был диалог двух призраков. Я болею — думал он, переворачиваясь на бок и прижимая кулак к губам, чтобы не застонать. Болею телом и душой , болею тобой. Болезнь проявлялась в отсутствии аппетита, в тумане перед глазами на уроках, в полной неспособности сконцентрироваться.

***

Видео с Ночью и Призраком он посмотрел сразу, как только оно пришло. На экране ластились два кота возле цветочного горшка, выражая любовь, а он чувствовал, как по лицу катятся беззвучные слёзы горя. Он помнил, как Ландо повел его кормить этих двух, как они вместе выбирали им имя которые будут знать только они. Это видео было кусочком их прошлого, такого близкого и такого невозвратимого. Он хотел ответить что-то тёплое, длинное. «Какие они стали большие! Покорми их , а то вдруг голодают». Но пальцы вывели только: «Забавные. Похоже, выросли, покорми их». Опять. Сухо. Бездушно. Он ненавидел себя в этот момент лютой ненавистью. Твоими словами, которые я умело сплетаю в строчки,— думал он с горькой иронией. Да, сплетаю. В убогие, короткие, бессодержательные фразы. Он не умел сплести ничего красивого. Только колючую проволоку молчания.

***

Звонок на третий день застал его врасплох. Он сидел за столом и тупо смотрел в учебник по биологии. Вибрация заставила его вздрогнуть. На экране — «Ландо» , а на заставке фото в красном шарфе на фоне Лондона. Сердце провалилось в пятки, а потом выпрыгнуло в горло. Паника, дикая и всепоглощающая, сковала его. Он не мог. Не мог поднять трубку. Услышать этот голос в реальном времени, без защиты текста или короткой записи — это означало расплакаться или выпалить что-то непоправимое. Он с мольбой посмотрел на телефон, будто тот мог его спасти, и дрожащим пальцем отклонил вызов. Чувство, последовавшее за этим, было хуже любого стыда. Это было падение в глубокую, тёмную шахту предательства. Он оттолкнул его. Прямо сейчас. Публично. Он тут же попытался исправить это жалким, лживым голосовым про задачу химии. Но в итоге написал сухой, текстовый ответ. Сердце ударило прямо в мозг.

***

Мем про гоночные болиды он получил на уроке истории. Увидел уведомление, и на мгновение всё внутри ёкнуло от слабой надежды. Это было из их старого, доброго кода общения. Он открыл, посмотрел. Это было действительно смешно. И самое ужасное — он представил, как Ландо, может быть, улыбнулся, когда его находил или создавал. Эта мысль пронзила его острой, сладкой болью. Он хотел ответить потоком смеющихся смайлов, шуткой, чем-то. Но страх парализовал. «Что, если он просто отправил это по привычке? Что, если я отвечу слишком восторженно, и он поймёт всё? Или, что хуже, ответит так же сухо, и я пойму, что это действительно лишь привычка?» Он отложил телефон. Решил ответить позже. Потом после школы. Потом вечером. Он мучил себя этим решением весь день, прокручивая в голове десятки вариантов ответа. В итоге, глубокой ночью, когда отчаяние и тоска по простому человеческому контакту перевесили страх, он выдавил из себя одно слово: «Прикольно». И сразу же выбросил телефон на другой край кровати, как раскалённый уголь. Он боялся ответа. Боялся не ответа. Эта одна секунда после отправки была свободным падением.

***

В школе в эти дни он был тенью. Он научился идеальному маршруту, чтобы минимизировать вероятность столкновения с Ландо. Он знал расписание его тренировок, знал, в каком конце столовой он обычно сидит и с кем. Оскар выбирал место у окна, спиной к залу, чтобы не видеть. Но его спина знала. Она чувствовала взгляд Ландо на расстоянии. Каждый раз, когда тот проходил мимо, мышцы Оскара непроизвольно напрягались, дыхание сбивалось. Однажды он поднял глаза и поймал этот взгляд — из другого конца коридора. И увидел в нём не злость, не обиду, а такую же, как у него, потерянность и боль. Это было хуже любого упрёка. Да как ты не поймёшь?Мне не все ровно — это видно!— кричало в нём. Но его лицо оставалось каменной маской. Он опустил глаза первым. Спасовал. Опять.

***

Он перестал обедать. Еда вставала комом в горле. Он пил воду и делал вид, что просматривает конспекты. Его руки всегда были холодными. Он часто терял нить разговора, если с ним заговаривали. Мир вокруг потерял цвета и запахи. Он существовал в сером, звуконепроницаемом коконе, где единственными реальными ощущениями были боль в груди и ледяное онемение в конечностях.

***

Видео с сахарной ватой стало убийственным. Он открыл его в своей комнате и разрыдался. Тихо, захлёбываясь, прикусив кулак, чтобы не услышали Марк и Себастьян. На экране он был счастлив. Беззаботен. Он смотрел на Ландо за кадром, который снимал его, и понимал, что в тот момент был любим. Это было написано в каждом пикселе. В его собственном расслабленном лице, в доверчивом повороте головы к тому, кто держал телефон. А теперь он превратил этого человека в того, кто отправляет ностальгические сообщения с печальным смайликом. Он не ответил. Не потому что не хотел. Он физически не мог. Его пальцы отказывались набирать текст. Горло сжималось. Это видео было одновременно и любовным письмом, и обвинительным приговором. Любое его слово в ответ показалось бы кощунством. А ты закрываешь глаза и затыкаешь уши , как в детстве, — шипел в нём внутренний голос, звучащий как голос воспитателя в детском доме. Да. Он закрылся. Потому что иначе сойдёт с ума. Молчание стало его крепостью, его тюрьмой и единственным способом не наделать ещё больших ошибок.

***

Полное прекращение общения он воспринял не как облегчение, а как подтверждение самого страшного: он всё испортил окончательно. Ландо сдался. Устал биться о его глухую стену. Теперь боль стала фоновой, постоянной. Как шум в ушах. Он просыпался с ней, засыпал с ней. Он механически ходил в школу, выполнял задания, разговаривал с учителями. Но внутри был вакуум. Мои раны не затянутся , мои раны болят ежечасно. Это была правда. Он чувствовал их физически — ноющие точки в груди, под рёбрами, будто там действительно были рваные, незаживающие отверстия.

***

Однажды после школы он остановился у парка, где они часто гуляли. Смотрел на лавочку, на которую Ландо любил залезать с ногами , так как удобно только ему. Шаг к тебе , как шаг в безду — опасно. Да. Потому что каждый шаг навстречу означал риск потерять всё. А молчание… молчание хоть что-то сохраняло. Призрачный шанс. Иллюзию, что ничего не сломано безвозвратно.

***

Сон стал его врагом. Ночь была временем, когда контроль ослабевал, и боль набрасывалась на него с особой яростью. Он лежал в темноте, и перед глазами проносились картины: Ландо на ярмарке, Ландо смеющийся, Ландо смотрящий на него в машине когда хотел подарить ему подарок. А потом — Ландо в столовой, с побелевшими от напряжения пальцами. Ландо, отвернувшийся от него. Мечтаю просто в плечо уткнуться, шептать на ухо свои мысли несвязано,— это была не поэтическая метафора, а буквальная, физическая жажда. Его тело помнило тепло Ландо, когда их плечи сталкивались на диване во время просмотра фильма. Теперь он спал, обняв одеяло, и это была жалкая пародия на объятия. Он чуть похудел. Джинсы сидели свободнее. Синяки под глазами стали фиолетовыми, почти чёрными. Он перестал за собой следить. Зачем?

***

Марк конечно заметил первым. Практичный, земной Марк, который верил в то, что все проблемы решаются действием: починить, поговорить, накормить. — Оскар, ты чего такой серый? — спросил он за ужином на четвёртый день тишины. — Учителя не гонят? Или деньги нужны? — Всё нормально, пап, — ответил Оскар, ковыряя вилкой в пасте. — Просто устал. — От чего устал? От сидения за компьютером? Сходил бы погулял. Не знаю, хоть Ландо позвони, сходите куда-то. Имя, произнесённое вслух, ударило Оскара, как пощёчина. Он покраснел, потом побелел. — Он… он занят, — пробормотал он. Марк нахмурился, но промолчал.

***

Через неделю, когда Оскар уже почти не спал по ночам, Марк не выдержал. Он зашёл к нему в комнату поздно вечером. Оскар лежал, уставившись в потолок. — Сынок, — сказал Марк, садясь на край кровати. Его голос был непривычно мягким. — Я не слепой. Ты не спишь. Не ешь. Ходишь как в воду опущенный. Это из-за того парня? Из-за Ландо? Оскар закрыл глаза. Слёзы просочились сквозь ресницы и побежали по вискам. Он кивнул, не в силах вымолвить слово. — Что случилось-то? Поссорились? — Марк положил тяжёлую, тёплую руку ему на лоб. — Дружеские драмы… Всё пройдёт. — Не пройдёт, — хрипло выдохнул Оскар. — Я всё испортил. — Что испортил-то? Дружбу? Дружбу можно починить. Как машину. Извиниться, поговорить. — Не… не только дружбу, — прошептал Оскар. Марк замер. Его простое, прямое мировоззрение столкнулось с чем-то более сложным. Он видел страдание сына, настоящее, глубокое, и чувствовал полную беспомощность. Он мог починить двигатель, но не разбитое сердце. — Ну… Ну, не знаю, что там у вас, — тяжело сказал он. — Но так убиваться… Оскар, это же нездорово. Посмотри на себя. В разговор вмешался Себастьян. Он стоял в дверях, прислонившись к косяку, и слушал. Теперь он вошёл. — Марк, — тихо сказал он. — Дай нам минутку. Марк посмотрел на мужа, потом на Оскара, вздохнул и вышел, беспомощно разведя руками. Себастьян сел на место Марка. Он не стал прикасаться к Оскару. Просто сидел рядом в тишине. — Он переживает, — наконец сказал Себастьян. — Потому что любит тебя и не знает, как помочь. — Я знаю, — прошептал Оскар. — А ты? Ты знаешь, как помочь себе? — Нет. — Потому что помочь можно, только перестав прятаться, — сказал Себастьян. Его голос был спокойным, как глубокое озеро. — Боль, которую ты чувствуешь… она от страха. Не от потери. Ты ещё ничего не потерял. Ты просто боишься сделать шаг и потерять наверняка. — А если я уже потерял? — голос Оскара сломался. — Если он меня ненавидит? — Ненависть — это обратная сторона сильного чувства, Оскар. Равнодушие — вот что страшно. А Ландо, судя по всему, не равнодушен. Даже в твоих дежурных фразах. Я видел, как ты смотришь на телефон. Как ждёшь. И как мучаешься, когда приходит сообщение. Ты строишь стены, чтобы защититься, а потом страдаешь от одиночества внутри них. Оскар расплакался. По-настоящему. Всхлипывая, содрогаясь всем телом. Себастьян молча протянул ему коробку салфеток и ждал. — Я такой слабый, — выговорил Оскар сквозь слёзы. — Я променял его. Я трус. — Мы все трусы, когда дело касается сердца, — сказал Себастьян. — В твоём возрасте я был похуже. Я..Марк..мы были хуже..намного.И знаешь, что было самым ужасным? Не разлука от побега. А те месяцы молчания, когда я каждый день просыпался с мыслью, что, возможно, мы уничтожили лучшее, что было в наших жизнях, из-за трусости. И мы почти уничтожили... Оскар перестал плакать, слушая. — Марк беспокоится, потому что видит симптомы, — продолжил Себастьян. — Бессонницу, потерю веса. Он хочет это «починить», как механизм. Но душу не починишь отвёрткой. Её нужно… признать. Признать, что она ранена. И что единственное лекарство — рискнуть. Рискнуть быть отвергнутым, быть непонятым. Но рискнуть. — Я не могу, — простонал Оскар. — Пока не можешь. И это нормально. Но, Оскар, — Себастьян наклонился, чтобы поймать его взгляд. — Ты не один. У тебя есть мы. И у тебя есть это. — Он ткнул пальцем в грудь Оскара, туда, где болело. — Это чувство. Оно не для того, чтобы хоронить его заживо. Оно для того, чтобы с ним жить. Или… или в конце концов им поделиться. Оскар смотрел на него широкими, мокрыми глазами. Впервые за две недели в его тоске появилась не только боль, но и крошечный проблеск чего-то другого. Понимания. Не вселенского, не мгновенного решения, а простого понимания, что его чувства имеют право на существование. Что его страх — не уникален. Что его любили и любят здесь, в этом доме, несмотря ни на что. — Я купил ему подарок, — признался Оскар. — Машинку. Ещё тогда. Она до сих пор в рюкзаке. — Почему не отдал? — Боюсь, что это будет… неправильно. Слишком мало. Слишком поздно. — Любой шаг, сделанный искренне, — это правильно, — сказал Себастьян. — Даже если он будет последним. Потому что он будет твоим. Не шагом испуганного мальчика, а шагом того, кто понял, что теряет, и решил бороться...за чувства Оскар не ответил. Но в ту ночь он заснул. Ненадолго, тревожно, но заснул. И не от того, что устал, а от того, что камень одиночества чуть сдвинулся, позволив глотнуть воздуха.

***

А через несколько дней, сидя за своим столом и глядя на рисунок в блокноте— он сделал то, что просил Себастьян. Маленький, искренний шаг. Он сфотографировал его и отправил Ландо. Не как отчёт. А как приглашение. Как знак: «Смотри. Я помню. Я ценю. Я всё ещё здесь. Я просто очень, очень боюсь». И когда он отправил это фото, он не убрал телефон. Он держал его в руке и смотрел на экран, чувствуя, как его собственное, измученное сердце бьётся в такт с беззвучным ожиданием. Впервые за две недели это ожидание было не наполнено ужасом, а окрашено слабой, дрожащей, но — надеждой. Он сделал шаг. Шаг в бездну. И сделает ещё, обязательно.