Juro Que.

Темнота поглощает два тела, что лежали на одной небольшой кровати с приятной усталостью после интимных прелюдий. Волосы Сынмина были растрёпаны, губы чуть припухшие от поцелуев, а дыхание всё ещё дрожало. — Не уходи, — едва слышно сказал он, скользнув ладонью по его подбородку, по линии шеи, как будто хотел запомнить каждую тень, каждый миллиметр. — Я и не думал, — тихо ответил его возлюбленный, открывая глаза. В них была та мягкость, которую он показывал только ему. Хёнджин всегда был серьезным, когда дело касалось его другой стороны жизни, но рядом с ним… он становился лучшей версией себя. Они склонились ближе, лоб к лбу, просто дыша в унисон, ощущая, как после ночной близости их снова накрывает волна тихой нежности. Он хотел сказать что-то ещё — может, признание, может, обещание, — но в коридоре раздался тяжёлый удар в дверь. За треснутым одиноким окном в их доме послышался вой сирены, а полицейские мигалки заполнили всю комнату красно-синим светом. Сердце Сынмина провалилось куда-то в живот. Он видел, как лицо любимого мгновенно побледнело, как на его чертах снова появился тот холод, который он носил годами, научившись прятаться. Но сейчас он не был преступником! Он был человеком, который ещё минуту назад дышал ему в губы… Дверь выбили. Его оттащили так быстро, что на простыне остался только след от тепла. На любимых руках, что сжимали пару мгновений назад всё его тело— холод металла. На лице — смирение, боль и взгляд, который он бросил через плечо, прежде чем исчезнуть за спинами людей в форме. А он стоял посреди комнаты, босой, с дрожащими руками, чувствовал себя так, будто его сорвали с корнями из сырой земли, в которой он утопал все глубже. Сынмин чувствовал только одно: Если он его потеряет — потеряет всё. И где-то среди этого хаоса родилось обещание. Клятва, обязательно сказанная позже через стекло в тюремной комнате. Не просьба. Не мольба. А жёсткая, отчаянная клятва: Он вытащит его. Любой ценой.

***

Скрип старого вентилятора над головой, запах дешёвого моющего средства и чужие всхлипы посетителей нагнетают атмосферу в комнате для краткосрочных свиданий, погружая Сынмина в тот самый судный день три месяца назад, который сильно подкосил их жизнь. В голове мелькают картинки события, что снится ему в кошмарах каждую неделю. Сначала легкие касания по телу, а чуть позже звуки сирены с мигающими красно-синими светодиодами. В ту злосчастную ночь его руки тряслись как никогда, но сейчас он сжимает их, не показывая слабость перед тем, кто уже сломлен. Он даже не успел поцеловать Хёнджина на прощание, когда того забрали в тюрьму. И это сжигало его каждую ночь. У кого-то рядом падает трубка — и он вздрагивает, сидя на хлипком деревянном стуле, а затем, опомнившись, натягивает улыбку на лицо и встречает своего парня по ту сторону стекла. Сынмин игнорирует это препятствие всеми силами своего разума, делая вид, что между ними нет преграды. Хёнджин садится на точно такой же стул, и вглядывается в его глаза, ища искорку жизни там, где все потухает с каждым днем одиночества. Сынмин тянется к уже знакомой трубке телефона с потрескавшимся пластиком, чтобы снова насладиться искаженным голосом своего любимого. Но сначала проходит взглядом по чужим блондинистым волосам, что когда-то доходили до плеч, а сейчас были пострижены практически налысо, напоминая в каком месте они находятся. Сынмину хотелось отрубить руки всем тем, кто хоть как-то касался его парня. — Хёнджин, — говорит Сынмин в трубку, стараясь сдержать дрожь в голосе. Он обязан давать силы возлюбленному прожить через это. — Мой мальчик, — произносит хрипло в ответ Хёнджин, наклоняя голову вбок и вбирая в свою память облик своего спасителя. В прямом смысле, единственного человека, который держит его в этой жизни. Их разговоры каждые 3 месяца проходят легко. Сынмин старается рассказывать о событиях в своей жизни, значительно приукрашивая дни и утаивая мучительные приступы от разлуки. Каждый раз при встрече они пытаются запомнить родной образ и отложить его в своей памяти. Но он менялся. Взгляд тускнел, но изредка сквозь него прорывалось тепло, только когда Сынмин улыбался. Трещинки на губах нещадно появлялись на ранее необычайно мягких, что покрывали каждую часть его существа самыми желанными поцелуями. Но кое-что оставалось неизменным, навязчивое желание поправить волосы, хоть их почти и не осталось. Это возвращало Сынмина в ценные воспоминания их обыденной жизни. До всего этого… — Клянусь, что сколько бы времени не прошло, я всегда буду ждать тебя. Клянусь, что буду любить тебя вечно, Хёнджин, — громко, с вызовом самому себе произносил он в первый раз. Сынмин заглушал всю неуверенность в себе, не давая ей завладеть их будущим. Но сердце все равно сжалось, когда в ответ он услышал только закрывающуюся дверь. Хёнджина уводят обратно в камеру до их следующей встречи через 3 месяца, оставляя Сынмина одного в той проклятой комнатке страданий с заглушающими и съедающими мыслями. «А вдруг он привыкает жить без меня?» Слезы текут по холодным щекам обоих влюбленных, которых разделило правосудие.

***

Этот разговор состоялся в 365 день с момента задержания Хенджина. Ровно год в тяжелой разлуке. Перед приходом на встречу, Сынмин долго стоял перед зеркалом, будто не решаясь. На стуле висел тот самый наряд, который ещё тогда купил ему Хёнджин — полупрозрачная белая рубашка и юбка-шорты, которые ему всегда так нравились. Он говорил, что в этом образе тот выглядит смелее, ярче, будто светит изнутри, особенно заглядываясь на открытые колени Сынмина. Пальцы дрожали, когда он застёгивал пуговицы. — Ему понравится… — прошептал он, и от этого собственный голос кольнул сердце. Ему казалось, что это почти ритуал — одеться так, как хотел бы видеть его парень. Почти способ вновь приблизить его к себе и увидеть в глазах любовь. В тюрьме всё привычно пахло холодом и металлом. Он также привык к маршруту, к взглядам охранников, к звуку дверей, которые закрываются слишком тяжело. Только сердце всё равно радостно стучало, когда его провели в комнату для свиданий. Оба парня совсем не обращали внимания на других рядом сидящих посетителей, со временем привыкая и к ним. Их глаза, не отрываясь, рассматривали друг друга спустя такое долгое время не рядом. — Привет… — сказал Сынмин, прижимая телефон к уху. — Смотри, я… сегодня… ну… — он немного отстранился от стекла, вставая, чтобы лучше показать себя. — Я подумал… тебе же нравилось вот это, помнишь? — двигал он губами беззвучно, зная, что его поймут. Он покрутился чуть боком, потом через плечо, будто это был подиум, а не место для свиданий. Смущённо улыбнулся. Даже покраснел. И снова сел на хлипкий стул в ожидании реакции, вновь почувствовав холод от пластиковой трубки телефона. — Это же твой любимый наряд, — добавил он тихо. — Я… хотел, чтобы ты вспомнил. Он видел, как у его парня дрожали губы, как он сдерживал свою улыбку, как и всегда, но потом всё же позволил себе её — маленькую, настоящую, такую редкую здесь. — Ты… дурак, — сказал Хёнджин с той мягкой насмешкой, по которой Сынмин так скучал. — Покрутись ещё раз. Покажи себя, мой мальчик. Он рассмеялся — впервые за много дней — и сделал оборот чуть преувеличенно, будто специально, чтобы вызвать ещё улыбку. — Красиво? — уже с большим энтузиазмом произносил он, двигаясь модельной походной, насколько мог, по маленькой комнатке, и извиваясь в различных позах с улыбкой во все зубы. — Очень, — ответил тот. — Как будто снова… дома. Сынмин медленно садится обратно и подносит губы к стеклу и выдыхает на него, чтобы образовалось запотевшее пятнышко. Хёнджин склоняется ближе к окошку, навстречу к губам своего сильного мальчика и наблюдает, как тот рисует пальцем на стекле сердце. И на мгновение сердечко, нарисованное на стекле давним дыханием, будто вновь проступило тенью. Надежда вернулась. Их глаза находят друг друга в одно мгновение. Улыбки отражаются одинаково, словно сияя от нахлынувшего с новой силой чувства любви. Сынмин шепчет в чертов телефон что-то о том, как они прекрасно проведут время вместе в первый день освобождения Хёнджина, в ответ получая угасающую надежду в глазах в одно мгновение. И снова настает время клятвы. — Бриллианты, Gucci и украшения, я продам все, чтобы освободить тебя, слышишь? Клянусь, что вытащу тебя отсюда! — его голос срывается на конце провода, а рука с телефоном опускается вниз. Хёнджин неверяще смотрит на своего мальчика, что не сдается никогда в отличии от него. Чувство собственного ничтожества разрушает изнутри. Сынмин не выживет без него. Ни в какой жизни. Допускаемое время встречи подходит к концу и их снова разлучают.

***

400 дней. С каждым прошедшим днем после последней встречи становилось только тяжелее. Но есть значимые продвижения в деле по освобождению Хёнджина. И это вселяет окрыленность, пока он мчится на встречу, устроенную гораздо раньше по этому случаю! Сдерживаться в разрушаемых эмоциях невозможно, ведь ему сообщают о том, что его возлюбленный не пришел к нему. На гребанный единственный шанс для их воссоединения. Сынмин не сдерживается и в выражениях, когда швыряет шатающийся стул в стекло, разделяющее их и кричит его имя. Эмоции выплескиваются наружу, когда он понимает, что теряет Хёнджина окончательно. Теряет свою любовь. Теряет намек на существование. И почти теряет надежду. Голос срывается, а лицо покрывается влагой, когда его руки обхватывают со спины работники этого чертового Ада. Удерживают от дальнейшего разрушения. В голове лишь мысли о том, что шанс быть рядом утрачен. Шанс на воссоединение невозможен. Когда к нему все же приводят Хёнджина, Сынмин словно в тумане медленно ставит стул как можно ближе к столу с чертовым непробиваемым стеклом и понимая, что они совсем одни, впервые за все это время, ставит одну ногу на хлипкое сиденье, ощущая дрожь во всем теле. Хёнджин не произносит ни слова, на лице не отражает ни единой эмоции, лишь наблюдает за его действиями, подходя в ответ ближе. Сынмин полностью поднимается на стул, а следом и вовсе становится на серый железный стол, на котором стояла трубка телефона для соединения связи в разговоре. Хёнджин отражает его действия, повторяя всё то же самое по другую сторону преграды. Они принимаются телами к холодному прозрачному стеклу, руками следуя очертаниям возлюбленного. Стекло потеет от дыхания и тесного контакта, но все ещё остается крепким препятствием для них. Холод между их ладонями быстро согревался от тепла. Кожа к коже не касалась, но казалось, что ток проходит через эту тонкую преграду. Пальцы медленно скользили — в том же направлении, повторяя движение друг друга. Он медленно опустил ладонь вниз по стеклу — и другой провёл за ним, как тень. В их движении было нечто интимнее любого прикосновения: привычный танец двоих, который они создавали без слов. Затем один наклонился вперед, прижимая лоб к стеклу. Тот же жест зеркально отразился. И казалось, что они дышат одним воздухом, что стекло растворяется под их лбами, под их взглядами, полными тишины, боли и нежности. Он медленно подался вперёд. Губы почти коснулись поверхности — сантиметр, миллиметр, дыхание. Хёнджин тоже наклонился, уткнулся лбом в ту же точку, а затем прижал губы к стеклу. Их поцелуй был разделён холодной поверхностью, но в нём было столько тепла, что стекло начало запотевать вокруг. Поцелуй длился дольше, чем позволяли правила. Дольше, чем, возможно, стоило. Но никто не мог оторваться. Два силуэта по обе стороны стекла, два дыхания, две ладони, скреплённые отпечатками тепла… И поцелуй, который был невозможен — и всё же произошёл. Хёнджин отстраняется от теплого тела своего парня сквозь стекло и смотрит в его глаза, совершенно влажные и встревоженные. Проводит пальцем одной руки по щеке и словно стирает мокрую дорожку, пока новая, снова не покрывает ее. Ему хочется разбить преграду, лишь бы не видеть эти влажные следы боли на щеках любимого. Шаги охраны врываются в их личный барьер, стянув за ноги прямо вниз, в суровую реальность. Его оттаскивают к выходу, но ещё в начале этого Сынмину удается схватить трубку телефона, чтобы яро прокричать любимому напоследок, так громко, чтобы весь мир услышал его общение: — Если тебя не выпустят, я клянусь, Хёнджин, клянусь, что сегодня ночью ограблю банк, лишь бы быть рядом с тобой. Пусть меня посадят, но я буду рядом с тобой, — отчаянно, словно его сердце вырвали через грудь, ревет он. — Я клянусь, что не брошу тебя. Хёнджин хочет что-то сказать в ответ, пока того силой пытаются вынести из этого здания, хочет запретить совершать безумное, но он знает, на что способен его Ким Сынмин. А затем и его самого уводят обратно в клетку, запирая от внешнего мира, от его разбитого мальчика, ещё на бессчетное количество времени. А у Хёнджина все еще дрожат губы — там, где остался неосязаемый вкус последнего мгновения.

***

Коридор гулко отдавал каждый шаг, пока Сынмина вели вперёд. Он не поднимал головы — не хотел преждевременно надеяться. Эта тюрьма уже научила его: если позволишь себе чувствовать раньше времени — будет больнее. Но когда охранник открыл дверь и толкнул его внутрь, он почувствовал, как весь мир в груди перевернулся. Потому что там, на койке у стены, сидел Хёнджин. И смотрел прямо на него. Первые секунды они просто стояли — один у входа, другой у своей постели — будто что-то невидимое между ними должно было подтвердить, что это не сон, не галлюцинация, не чей-то жестокий розыгрыш. Сзади приглушено он услышал, как защелкнули замок их камеры и ушли, оставив на произвол судьбы. Сынмин поднял взгляд. Хёнджин уже встал. Не быстро — осторожно, как будто боялся спугнуть момент. И вот они стояли друг напротив друга без каких-либо преград. Два месяца разлуки сжались в одну точку времени, которая стала почти невыносимоЙ петлей. — Ты… — только и смог выдавить Хёнджин. Сынмин тихо выдохнул: — Я здесь, — а затем безумно улыбнулся. И эти слова разрушили дистанцию. Хёнджин шагнул первым. Резко, почти отчаянно. Схватил Сынмина за ворот рубашки, притянул к себе, прижимая лбом к его виску. Не сказал ни слова. Просто держал — так крепко, будто боялся, что тот растворится в воздухе. Его руки дрожали — непривычно, почти болезненно. — Дальше… за нас будут бороться, — сказал Сынмин, глядя на пальцы Хёнджина, сплетённые с его. — Я связался с твоими… Они все сделают, — его голос не мог перестать дрожать так же, как его худое тело, прижимаясь к чужому так близко. — А пока… — он легонько и невесомо коснулся кончиком носом другого. — Пока мы вместе. И мне плевать на всё остальное. Они стояли в середине камеры, прижимаясь друг к другу в нежном поцелуе, переходящим в одержимый, словно наконец нашли спокойствие наедине. Не свободу — их в этом спасёт кто-то другой. Да и не так она важна, если честно. Но друг друга — да. Они спасли. Сынмин смог. Сдержал клятву.