То, что нельзя отличить

             – Я хочу, чтобы ты не отличал любовь от боли.              Фраза висит между ними, замораживая воздух. Джисон закрывает глаза и глубоко вдыхает. Пытаясь вдохнуть в себя эти слова, чтобы прочувствовать полностью.              Он не понимает, как вновь оказывается в этой комнате. Почему ручка двери опять холодила ладонь. И он не сопротивлялся своему телу, которое само вело его сюда. Пока мозг в очередной раз хотел это проанализировать.              А внутри всё тянуло и горело в предвкушении и ожидании.              Темнота за окном смотрит на него выжидающе. Хану кажется, что она отражает то, что у него внутри.              Поэтому он тут.              Цветы как всегда стоят в вазе, заполняя пространство ароматом. Он проникает в нос, отравляя этот воздух воспоминаниями каждого такого вечера.              Минхо никогда не звал сам, не старался вернуть. Он просто присылал цветы. Джисон любил цветы, но эти красные розы ненавидел. Они не способ порадовать, не способ вернуть, не способ показать свою любовь. Они напоминание.              «Я всегда рядом и ты от меня никуда не денешься.»              Лепестки – в надежде и желании выместить раздирающий зуд под кожей – отрывались один за другим. Их мягкость тешила кожу своими прикосновениями, но он отбрасывал их один за одним, пытаясь добраться до последнего. До внутренности в надежде, что в этот раз там будет «полюбит».              Ему никогда так не везло.              Обычно Хан оставался в распотрошенной постели полной красных слез и оборванных, жалящих шипами стеблей. С попытками добраться и до своей глубины спрятанной под ребрами в желании понять. Почему он каждый раз идет, зная, что нет приглашения.              Он каждый раз обещает себе, что это последний раз, но потом цветы оказываются в его квартире.              А он тут.              Но в этот раз всё будет иначе. Да. Он уверен. Это последний.              Тишина давит на него, слышно, как доносится шум улицы из открытого окна, но он будто не доходит до него. Он старается погрузиться внутрь себя, чтобы не замечать этого.              Джисон никогда не ловит момент, когда Минхо заходит. Хотя внутри все требует сидеть в ожидании скрипа двери, движения воздуха от её открытия. Хан борется с собой каждый раз, приводит себя в чувство, впиваясь ногтями в ладони. Или как сейчас он отворачивается к окну, сжимая подоконник в пальцах так, что кончики их белеют от давления.              Не дрогнуть.              Когда чужие руки привычно ложатся на талию, сжимая ее. Они никогда не причиняли боли специально. Только эти прикосновения, сами не зная забирались дальше под кожу, проникая в самую глубь сворачивая там всё в узлы и оставляя после себя месиво из непоняток, сомнений и надежд, которым никогда не суждено оправдаться.              – Ты пришел.              Минхо никогда не говорит ему что ждал. Потому что в нём всегда чувствуется уверенность, что открыв эту дверь, он увидит там Хана.              Руки скользят по телу Джисона, разгоняя на секунды все его сомнения, давая на мгновение отключиться от погружения в свою голову в поисках ответов.              Они не движутся с желанием подарить удовольствие. Хотя и дарят. Джисон знает, что Минхо забирает то, что ему принадлежит и наслаждается этим.              Просто фактом обладания.              Он как-то сказал ему, что навсегда останется в его голове. Это не было желанием с «хочу». Минхо просто оглядывал его с головы до ног, прижимался. Теплое дыхание касалось уха. Он обозначает это как данность.                     И у него это получилось.              От окна веет холодом, со спины жмётся горячее тело. Но Хан всё равно ежится. Мурашки бегут вслед за ладонями. Он поддаётся назад, стараясь выплавиться в чужое тело. Они совпадают так, как надо, будто должны всегда быть вместе. Только толку от этого никакого.              Пальцы растирают кожу, чужое ровное дыхание ощущается затылком. Оно колышет пряди и отдаётся поглощающим вакуумом в ушах, забирая внимание слуха на себя.              Джисон откидывает голову в сторону, как обычно поддаваясь. Только не понятно своему внутреннему демону желающему этого, или Минхо стоящему за собой.              Или обоим.              Руки Минхо были всегда холодные. Кончики пальцев никогда не скользили с внутренней теплотой и нежностью, но прикосновения жгли так, что от них казалось, что кожа отслаивается кусками. Они забирались в самые потаённые места. В душу. Вороша и ощипывая там своей холодностью. Даря только этот негреющий, а разъедающий жар.              Джисона разворачивают, жмут к подоконнику, окутывая своим телом, словно заковывая в клетку, из которой ему не хочется убегать. Потому что иногда на мгновения кажется, что всё так и должно быть. Даже из этих касаний можно получить крупицы тепла.              Он умел блуждать в фантазиях.              Пальцы проникают под футболку, зная, куда давить на коже, покрывающейся мурашками, зная, где надо провести, чтобы с губ сорвался всхлип. Насколько надо прижаться, чтобы он зажмурил глаза, впитывая в себя каждое касание.              Чужой нос зарывается во впадинку ключицы, шумно вдыхая.              – У тебя новый парфюм.              Язык проходит, пробуя кожу в этом месте. Прикосновение холодит, и дрожь идёт вслед за ним. Джисон не отвечает, потому что его не спрашивают. Констатируют факт.              Губы двигаются дальше, уже давно не исследуя, потому что знают все слабости. Джисон сам их преподнёс. Они просто выпивают тепло чужой кожи, наслаждаются мягкостью и реакцией. Хан обещает, что так реагирует последний раз.              И прижимается теснее.              Одежда ощущается наждачкой по коже. Её хочется заменить на чужие широкие ладони, чтобы они оглаживали полностью, давая забыться. Ладони, что не дарят любовь и нежность, а просто забирают то, что он отдаёт.              Хотя бы так он получит эти касания.              Он внутренне вибрирует от каждого прикосновения. Минхо просто прикасается к коже, а под его рёбрами всё раскалывается от внутренней боли, смешанной с телесным наслаждением. Каждый раз разрываясь от противоположности этих чувств.              Всматриваясь, Минхо возвращается к лицу. Но сегодня Джисон ничего не видит в этих глазах, кроме своего блеклого отражения. Дыхание ощущается очень близко, проникающим под кожу.              Хан пытается согреться хотя бы в нём.              Джисон не знал вкус его губ. Минхо никогда не целовал. Он мог сжать шею, приблизиться, обдавать тёплым дыханием кожу, высматривать в глаза, топя в темноте и холоде своих.              Смотреть долго, будто внутри решая что-то для себя. Хан иногда видел в этой глубине что-то неясное, будто сомнение, закопанное под слоями тёмного, засасывающего мазута.              Или это было отражение его желания увидеть там хоть что-то.              Он никогда не дергался в такие моменты. Джисон застывал в ожидании, согревая внутри маленькую надежду. Что сейчас. Вот сейчас. Он ощутит это. Тело замирало от боязни упустить момент, а пальцы впивались в чужие плечи, желая заземлить себя, точно поймать этот миг навсегда.              Но ладонь поднималась выше, сжимая щёку и отворачивая от себя. И губы прижимались к шее.              Иногда Джисон набирается смелости или отчаяния и тянется сам, но желаемого никогда не получает. Ему ухмыляются, держат за подбородок, пальцы могут обвести брови, а ладони сжать щеки, сплющивая их. Смотреть на это секунды, которые в его голове тянутся десятилетиями, и отстраниться.              Но он всё равно тут.              Лежит на этой простыне, шуршащей от каждого движения, и кутаясь в чужом аромате, пытается себя убедить, что в этот раз всё по-другому. Что он отдаётся в последний раз. Дарит своё тело и кровоточащее сердце в открытых ладонях. Только бы его взяли, помогли вернуть на место.              Но на него холодно смотрят, разделяя дар и забирая только тело.              Хан внутри рад этому, но его важная часть так и остаётся тихо биться и умирать у него в ладонях – не принятая.              Он каждый раз возвращает его на место и обещает, что это последний раз. Но потом открывает грудную клетку в отчаянной надежде, что в этот раз всё будет иначе.              И каждый раз ошибается.              Минхо над ним собран, как всегда. Джисон скользит ладонями по его торсу, рукам, спине. Он запоминает каждый изгиб, шероховатость, которые будет выскрёбывать в памяти. То, как руки упираются в кровать около его головы, заковывая собой.              Джисон поворачивает голову, упираясь носом в чужое запястье, глубоко вдыхает. Записывая в подсознание запах чужого тела, жмётся губами. Его не отталкивают. Но и не дают продолжить, перемещаясь ниже и аккуратно убирая руку.              – Смотри на меня.              Голос проникает через туман его увлекшегося сознания, приводя в чувство.              Пальцы скользят в него медленно, ему не больно. Приятно тянет и распирает. Потому что он готовился. Толкаются заучено, но от этого не менее разжигающе. Это немного компенсирует желание поглотить человека напротив. Потому что сейчас они сольются и Джисон сможет отключиться от его холодности.              Когда в него проникают, он стонет от долгожданной наполненности, жмурится и тяжело дышит, вталкивая вдохи в лёгкие, чтобы не задохнуться.              Хан скользит ногтями по чужой спине, хочется свою внутреннюю боль передать хотя бы так. Чтобы Минхо тоже было больно. Чтобы он почувствовал, что каждый раз делает с его разбивающейся душой. Но тот ведёт плечами, будто и не обращая внимания на это. Ни на что не обращая внимания.              Хан знал, что это не изменится. Потому что ему напрямую говорили:              – Я не изменюсь, Джисон. Можешь не питать иллюзий.              Момент отпечатался в его голове. Но он все равно тут.              Минхо говорил это ровно, и слова тяжело падали между ними. Он смотрел в глаза, и в его взгляде напротив не было ни капли лжи. Констатировал факт. Озвученная неизбежность выворачивает наизнанку своей откровенностью и спокойствием голоса, с которой произносится.              Но потом он прикасался, и тлеющие угли потерянной надежды давали всполохи, будто их полили бензином. Хан лелеет её внутри, в желании всё изменить.              Но раз за разом итог один.              Грудь Джисона разрывает от чувств, только он не знает, каких именно: тянущей пустоты в груди или приятной наполненности тела. А может от этого странного коктейля, туманящего мозг.              Он дарит себя, пытаясь абстрагироваться от ломоты под рёбрами и перекрыть её полностью влекущими касаниями.              Хан поддаётся толчкам. Лоб в испарине, а дыхание замирает при каждом проникновении, которое ощущается так правильно. Он закрывает глаза, представляя, что напротив эта чернота не отдаёт холодом и темнотой, а дарит ласку и обожание.              Хоть на секунду.              Перед глазами всполохи, когда его доводят до финала. Он распадается в чужих руках, не контролируя своё тело и преданно жмётся. Чувствует как его наполняют теплом.               Хотя бы таким.               Стараясь вобрать напоследок память разгорячённого тела. Жмётся губами к шее, пытаясь сохранить вкус чужого тела в памяти рецепторов.              Ведь он сюда больше не придёт. Джисон уверен. Это последний раз.              Внутри тянет, и живот поджимается, когда из него выходят, и откатываются на постель рядом. В тишине комнаты слышны их тяжёлые, сбитые вдохи.              Он пытается запомнить каждое ощущение: раскрытость, чужой запах, мурашки от смены температуры после того, как к нему перестали прижиматься, аромат ненавистных роз, отпечатки пальцев на бёдрах, чужую кожу под руками.              Он впитывает в себя всё это. Консервирует в своём сознании и придавая уже совсем другую форму, ту, которая будет дарить ему другие, дорогие сердцу воспоминания.              – Не забудь забрать цветы.              Голос над ухом проникает в голову, возвращая в эту реальность. Минхо отвлекает от пересобирания того, что сейчас Джисон почувствовал, в нужную, не ранящую картинку.              – Я оставлю их тут.              Ком в горле сковывает, когда он после длинной паузы говорит эти слова. Кончики пальцев холодеют от собственной смелости. Это не просто намёк – это прямой ответ. Но он знает, что за ним не побегут, может, поэтому это и говорит.              Пытаясь, чтобы за ним последовали – и может остановили.              Хан поворачивает голову на подушке. Звук шуршания ткани проникает через толщу в уши. Лицо ощущает, как в него впивается чужой взгляд. Он не меняется. Будто Джисон сейчас не сказал, что не вернётся сюда больше.              Слишком близко.              Глаза скользят по его лицу – исследуют. Джисону хотелось бы, чтобы это были пальцы в последний раз. Чтобы он запомнил, что они не только могут ворошить всё в его душе, но и на мгновение подарить ласку.              Он тяжело дышит.              Но чужая рука скользит по боковой стороне шеи, не сильно сжимая, но давая ощутить свой вес. Останавливается, фиксируя. Большой палец упирается в подбородок, приподнимая его.              Воздух задерживается в лёгких, не желая их покидать в такой момент. Глаза прикрываются, теряя надежду увидеть что-то ещё во взгляде напротив.              Минхо держит за подбородок. Джисон уже не надеется, но смотрит из-под полуприкрытых век спокойно. Не рвётся. Так было всегда – сейчас рука скользнёт к затылку, сожмёт волосы. Зубы оставят засос на шее. Любимое место Минхо – в сгибе между плечом и шеей.              Все выучена за эти годы.              Джисон потом будет смотреть на него в зеркале, обводя кончиками пальцев, прокручивая каждое ощущение, будто погружаясь в транс.              Секунды идут и ничего не происходит – холод глаз всё так же напротив вглядывается в его потерянную, затушённую надежду.              – Запомни.              Укус.              Совсем не поцелуй. Но губу Джисона сжимают чужие зубы, чуть прокусывая. Не так, чтобы это было критично больно. Минхо никогда не причинял боли специально.              Он быстро отстраняется. Язык медленно скользит по губам, запечатывая в себе чужой вкус, о котором так долго мечтал.              Внутри всё сжимается и холодеет.              Металлический привкус ласкает язык. Он закрывает глаза, чтобы отдаться полностью этому моменту.              Джисон чувствует острый взгляд. На него смотрят, исследуют, но ничего не говорят.              Как и всегда.              Минхо не поцеловал – он поставил клеймо на душу Джисона. Подтверждая слова, что никогда не уйедет из его сознания.              Внутри всё горит. И ему кажется, что он чувствует запах тлеющей плоти. Это плавится его сердце – разорванной в клочья надеждой и поселившимся на его месте разочарованием в себе. Потому что он сейчас здесь. И когда его квартиру заполнят очередные слёзы роз – он опять будет здесь.              – Я хочу, чтобы ты не отличал любовь от боли.              Фраза висит между ними, замораживая воздух. Джисон закрывает глаза и глубоко вдыхает. Поворачивает голову к окну вглядываясь в темноту.              – Я уже давно не отличаю.