Побочный эффект виски

Аарон давно — бесповоротно и с почти несвойственной ему религиозной строгостью — смирился с тем фактом, что ему категорически запрещено напиваться. Это было не правило, не рекомендация — это было табу. Закон, высеченный на скрижалях его личного позора. Нарушение которого каралось не просто похмельем, а унизительным, тошнотворным размазыванием его собственной репутации по грязному полу. Решение это пришло не утром после обычно-спокойной вечеринки — насколько спокойной она вообще могла быть у Монстров. Оно материализовалось в муках одного конкретного, кислотно-розового провала, яркого, как рождение новой звезды, и отпечаталось таким же выжигающим следом в памяти. Того самого провала, что начался с туповатого подначивания Эндрю — этого виртуоза по нахождению болезненных точек и, с издевательской улыбкой, надавливанию на них, — и переросло во что-то пьяное, воспалённое, честное. В нечто, пробившееся сквозь слой за слоем возведённую стену здравомыслия. Его мозг, размягчённый до состояния ваты в густом этиловом тумане, выдал тогда гениальную — как ему казалось — идею. Это было озарение, дикое и неукротимое желание, вспыхнувшее точно резкий свет лампы ранним зимним утром — ошеломляющее и сбивающее с толку. Покрасить волосы. И не просто покрасить — совершить акт абсолютного, окончательного бунта, показать отличие от близнеца налицо. Цвет определился мгновенно, будто ждал своего часа где-то в самых потаённых уголках разума. Оттенок, до которого трезвый Аарон никогда бы не опустился. Розовый. Не призрачно-перламутровый, не припылённо-персиковый. А тот самый — яркий, кислотно-конфетный, цвет дешёвой жевательной резинки или неоновой вывески дешёвого, богом забытого бара. Его воспалённое сознание воспевало этот цвет как само явление свободы, финальный, оглушительный аккорд в симфонии его индивидуальности. (Маленькая, тёмная правда, которую Аарону было не суждено узнать — по крайней мере, сразу — заключалась в том, что Эндрю просто взял упрямого, беспомощного братца на слабо, уверенный, что Аарон проигнорирует выпад) Дело не ограничилось одной лишь идеей. Потребовалась её материализация — это вылилось в почти рукопашную схватку с консультантом в ближайшем круглосуточном магазине — благо, тот не вызвал полицию. Аарон, шатаясь и размашисто жестикулируя, чуть ли не с пеной у рта отстаивал своё священное право именно на эту банку, слишком уж дешёвую на вид, — с кричащим розовым черепом на этикетке и сомнительным названием краски — «Звёзды в шоке». Ники запечатлел весь этот цирк на камеру — эти кадры, которыми будет гордиться, вероятно, до конца своих дней, он периодически доставал, как тайное оружие, в самые неподходящие моменты. Дальше была сама казнь. Процесс покраски, от которого в памяти Аарона остались лишь едкий запах аммиака, въедающийся в слизистую, и чьи-то руки, грубо ворочавшие его голову. И затем — побег, исполненный на секунду проснувшимся здравомыслием. Бегство от себя, от зеркала и безжалостного позора. Он бежал куда-то по спящему, промозглому городу, пока ноги не подкосились окончательно, превратившись в вату. Рухнул у подножия какого-то облезлого, забытого памятника в парке — свернувшись розово-чёрным комком несчастья на мокрой от дождя земле. Желудок сводило, а самого Аарона выворачивало наизнанку. Трава местами начинала покрываться призрачным налётом инея. Ники, точно стервятник, выследил его и там. Завершил фотосессию кадром, достойным социальной службы: бледная, в пятнах краски засыпающая морда, прилипшая щекой к ледяному граниту постамента, и взъерошенная макушка того самого, неоново-розового цвета — одинокое пятно жизни в сером предрассветном мраке, хоть в статью про бездомных вставляй. На следующее утро Аарон, если говорить совершенно откровенно, лелеял лишь три заветные мечты: тихо и безболезненно умереть; провалиться сквозь землю, желательно в бездонную, никому не ведомую пустоту; и приложить всех присутствующих в квартире тяжёлой чугунной сковородой, на которой заботливый, как сиделка, Ники уже приготовил ему омлет. Приложить — ключевое слово. И сделать это с такой силой, чтобы в их головах, помимо звёздочек от удара, начисто стёрлась все воспоминания о прошедшем кошмаре. Чтобы его позор растворился не только в его собственном, похмельном забвении, но и в их коллективном сознании. Потому что Аарон обычно не тот, кто устраивает концерты, Аарон обычно более сознательный, не отсвечивающий. И именно поэтому концерт Аарона запомнят особенно надолго, ведь только в подобные моменты Лисы становятся по-настоящему сплочёнными. Однако сковорода так и осталась стоять на столе, тяжёлая, немым укором и явной насмешкой над Аароном. К тому же, омлет, пахнущий томатами и какой-то трогательной заботой, стало немного жалко. А вот ребята не то что помнили о каждой мелочи того вечера — пошли дальше. Они воздвигли из этого случая целый памятник. Фотографии и видео, словно вирус, ещё долго и нагло гуляли по общему чату, где местами крупным планом сияла та самая коробка с краской — «Звёзды в шоке». А к Аарону, как клещ, прицепилось прозвище — Звёздочка. Ирония заключалась в убийственной простоте. Это не было чем-то сложным, изощрённым, оно лежало на поверхности, позаимствованное с упаковки краски, а потому более унизительное в своей инфантильности. Оно звучало как кличка домашнего питомца, как уменьшительно-ласкательное, которое не отвертеть, не оспорить. В этом и был главный подвох — прозвище, данное в насмешку, оказалось самым точным диагнозом его состояния: маленькая, тусклая точка на чужом небосклоне, светившая ровно настолько, чтобы быть мишенью. Оно встраивалось в повседневность со странной лёгкостью, обыденностью, словно так и должно быть, лишая произошедшее даже намёка на хоть малейшую трагичность смысла поступка Аарона, превращая всё в милую, дурацкую шалость, будто она свойственна ему. Это был акт мягкого, но окончательного социального расчленения для Аарона, который теперь только и делал, что мечтал вернуться в статус «тот, который нормальный», оставаться тенью своего брата, вернуться на задний план, лишь бы не мельтешить бельмом в таком свете. Но вернёмся в настоящее время. Сегодня их с Эндрю день рождения — разве это не повод дать себе хотя бы немного расслабиться, Аарон? Хотя бы на эти несколько часов. Аарон свято верит, что не повторит прошлогоднего провала. Он ведь не тот же самый розововолосый идиот, валявшийся в парке, даже если краска ещё не смылась — держалась слегка посветлевшая, с отросшими корнями, но ещё узнаваемая, висящая кричащим ярлыком. Он поумнел. Постарел, и не станет наступать на те же грабли дважды. Аарон научился держать удар, нападки с шутками и, что важнее, — держать себя в руках. Или, по крайней мере, так ему казалось, пока в голове тихим химическим ожогом не вспыхивало воспоминание о том самом запахе аммиака и о том, как холод гранита впивался в щёку. Поэтому Аарон старался игнорировать этот призрачный запах, буквально въевшийся в самое нутро. В конце концов, именно за весельем Монстры и приехали в «Райские сумерки» — их привычный клуб в Колумбии, чьё название сейчас казалось Аарону одновременно заманчивым и зловеще-двусмысленным. Сумерки. Размытая граница. То самое опасное время, когда контуры вещей расплываются, а контроль над собой и ситуацией ослабевает. Днём, ещё в Пальметто, была лишь лёгкая, почти церемониальная прелюдия: посиделки с Лисами под настойчивые, но добродушные уговоры Дэн и Нила. Пара тостов, пара звонких чоков, пара бутылок чего-то не самого крепкого, а чисто символичного. Поздравления, которые Аарон принимал с напряжённой улыбкой, чувствуя, как за ней прячется знакомая тревога, — она тихо скреблась где-то под рёбрами. Оставаться со старшекурсниками, даже если команда стала чуть более сплочённой после всего произошедшего, всё ещё отдавалось липкой неловкостью где-то под рёбрами, неприятно сковывающей всё тело. А потом, ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к самым сумеркам, Монстры оживились, зарядились какой-то животной, стремительной энергией. Собрались в Колумбию быстро, почти молниеносно — с той самой слаженностью, которая появляется только перед грандиозной, сомнительной авантюрой, пропитанной предвкушением адреналина. И Аарон, застегнувшись на все внутренние крючки до самого горла, засунув нервность подальше, пошёл вместе со всеми. Сел на привычное сиденье, за водителем, повторяя про себя как мантру: только отдых. Только веселье. Шумный, тёмный салон их мазерати оглушал музыкой. Аарон сидел, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и наблюдал, как Пальметто с его знакомыми, давящими стенами растворяется в потоках вечернего света фонарей, уступая место другому волнующему пейзажу. Колумбия. Где-то впереди, в сгущающейся синеве, уже фантомно пульсировали неоном «Райские сумерки». Маячили. Звали. Требовали довериться им, отдать контроль, подчиниться единому организму пьяных тел. И Аарон, стиснув челюсть, готовился дать им бой. Или сдаться. Разница, как он начинал понимать, была тонкой, как лезвие бритвы, и такой же опасной, шаг — и ты, уязвимый, на вражеской территории с перерезанными нитями здравомыслия. Особенно активным и, по его собственному мнению, невероятно весёлым, был уже изрядно подвыпивший Ники. Весь путь он терзал колонки и слух всей компании, выискивая идиотские поздравительные песни на всевозможных языках — от нестройного итальянского шансона до чего-то гортанного и русского. Он невнятно, но с разрушительной душевностью выкрикивал слова, отбивая ритм ладонью по колену сидящего рядом Кевина. Это продолжалось ровно до того момента, пока Эндрю, не меняя выражения лица, не выключил стереосистему, погрузив салон в резкую, благоговейную тишину. На смену музыке пришло только шуршание колёс по мокрому асфальту, стук капель по стеклу и приглушённый шелест дворников. Наступившая тишина была густой, почти осязаемой. Ники, оскорблённо смолкнув, уткнулся носом в окно, провожая взглядом стекающие по мокрому стеклу капли. Но, быстро охладев к дождевым гонкам, он однако вовсе не растерялся. Просто перешёл на крайние меры. Теперь он вполголоса, но очень настойчиво мурлыкал ту самую последнюю запомнившуюся мелодию — монотонное, назойливое жужжание, похожее на звук заевшей пластинки. Одну половину слов он проглатывал, другую, на отдалённо напоминавшем испанском языке, безжалостно коверкал, но это нисколько не смущало самого Хэммика. Он, поглощённый моментом, не обращал никакого внимания на недовольство окружения. А сидевшие рядом с ним Кевин и Аарон стойко — каждый по-своему — несли этот груз. Кевин, откинувшись на подголовник, изображал глубокий сон с такой натуральной отрешённостью, что Аарон бы даже поверил, если бы не едва заметное напряжение челюсти. Аарон же просто смирился со своим незавидным положением, глядя в потолок автомобиля, сопротивляться неизбежному — бесполезно. Он мысленно составлял список вещей, которые необходимо взять в следующую поездку, скотч — первое, что пришло в голову. Или, если прислушиваться к эстетическим предпочтениям самого Николаса, кляп. Эта мысль казалась ему практичной и утешительной под аккомпанемент бесконечного, чуть хриплого мурлыканья, которое в такт ударам дворников отдавалось в висках тупой, нарастающей болью. Аарон, медленно задыхаясь в фоновом шуме музыки и голоса Ники, сжался в комок, пытаясь стать невидимым, раствориться в складках кожаного сиденья, потому что тревога, засевшая глубоко, не давала покоя. И тогда Эндрю, не оборачиваясь, с водительского места бросил сквозь это пение, которое тут же затихло, будто перерезанное ножом: — Эй, и без тебя тут хватает тускняка. Заткнись. Голос был жёстким, без эмоций, но адресовался он явно не Ники. Воздух в салоне в одну секунду сгустился. Аарон вскинул голову и встретился взглядом с глазами Эндрю в зеркале заднего вида, тот смотрел испытующе, пристально — не на отражение, а прямо в него. И Аарон смотрел в ответ, не отводя взгляда, когда раньше уже давно бы отвернулся к окну, сделав вид, что не заметил. В этом молчаливом, зеркальном противостоянии не было ни тепла, ни понимания. Было лишь чистое, неприкрытое признание: Я вижу, что тебе хреново. И мне до чёртиков надоел этот твой спектакль с невидимостью. Это не была забота. Это был вызов. И Аарон, к своему удивлению, принял его. Не кивнул, не улыбнулся. Просто выдержал этот взгляд, пока Эндрю сам не отвёл глаза обратно на дорогу. Но щемящий ком в горле от этого не рассосался. Он лишь сменил состав — из страха и стыда на что-то более сложное и незнакомое. Что-то вроде хрупкого, неуклюжего равновесия. Дальше дорогу они продолжили в тишине. Находясь в баре, Аарон чувствует себя паршивее, чем обычно. Это глубже, чем простая усталость после длинного учебного дня или тренировки. Басы бьют не в такт музыке, а куда-то прямо в надбровные дуги, каждая пульсация отдаётся тупым гулом в костях черепа, глазах, размывая зрение. Душное помещение, всегда тесноватое, сегодня будто сжалось окончательно — или, возможно, это толпа разбухла до агрессивных размеров, буквально вытесняя воздух из лёгких и просачиваясь в его личное пространство бокалами через край и локтями. Аарон отчаянно не хочет думать о нежелательных, но неизбежных контактах в общественном месте, но его тело думает за него — кожей, напряжёнными мышцами, учащённым пульсом под челюстью. Весь он — натянутая струна, готовая в любой момент, под малейшим давлением лопнуть и разодрать пальцы коснувшихся в кровь. Он поворачивает голову в сторону, и это движение даётся ему с небольшим усилием, как бывает в кошмарном сне. Рядом — непривычный островок тишины, насколько это вообще возможно в клубе в пятничный вечер. Ники благополучно ретировался в сторону танцпола уже какое-то время назад, растворившись в муравьином мельтешении тел. Кевин ушёл туда же чуть позже — молчаливый и целеустремлённый, как стрела, выпущенная из лука, хотя и немного пошатывался после выпитого. А Аарон остался. Застыл. Преспокойно, с отсутствием располагающего для танцев настроения, просиживать свои новенькие, нелепые джинсы. С дырками. Эти джинсы были немым вторжением в его привычно сдержанный гардероб. Когда-то Эндрю, не говоря ни слова, запихнул их в шкаф, и Аарон не стал спорить — противостоять брату было себе дороже. А может, в глубине души он даже принял этот жест за странный знак внимания и принятия, пусть и глупо было так себя обманывать. Но сегодня что-то заставило его натянуть их на себя. Аарон смотрел на искусственно порванные колени и бёдра, на своё отражение, которое словно принадлежало не ему, а какому-то дерзкому незнакомцу — вызывающему, привлекающему внимание, не боящегося его, а жаждущего. В дверном проёме мелькнула ухмылка Эндрю — короткая, трезвая, почти одобряющая. И Аарон снова промолчал. Оставил всё как есть. Не только из-за Эндрю, а потому что сегодня, в день рождения, он думал, что наконец-то сможет позволить себе расслабиться, отпустить себя впервые за долгое время. Но вместо этого он тухнет за этим липким столиком с самого начала вечера, механически потягивая свой незатейливый, сладковатый коктейль, который на вкус отдаёт мятной жвачкой, почти без градуса. Он — островок неподвижности в бушующем море чужого ему веселья, в волнах беснующих тел. И с каждым глотком этот островок погружается всё глубже под воду. Аарон поворачивает голову в другую сторону, резко, слишком резко — мир плывёт на секунду, оставляя после себя лёгкую, тошнотворную рябь, которая проходит медленно. Он снова отворачивается, губы сами собой складываются в кривую, болезненную гримасу. Справа, в скупом свете барной подсветки, продолжают копошиться брат и его рыжая проблема. Аарон закатывает глаза уже кажется в миллионный раз за вечер. Они достали. Достали своим тихим, влажным шёпотом, прерывающимся мягкими смешками, этим непрекращающимся, липким касанием рук, щёк, губ. Кажется, они вынашивают заманчивое для них, но сомнительное и абсолютно отвратительное для Аарона намерение — проглотить друг друга, раствориться без остатка, прямо здесь, на этом потёртом кожаном диванчике их любимого бара. Аарон определённо не хочет быть свидетелем этих голубиных, нет, скорее крысиных, игрищ, от которых по коже бегут мурашки, а в желудке ворочается что-то холодное и тяжёлое — зависть, чернеющая и поглощающая всё вокруг Аарона. Почему проходимец с улицы заслужил больше доверия, чем сам Аарон? Аарон старался не меньше, но из раза в раз был встречен глухой стеной, на фоне которой ощущал себя ещё менее значимым и более ничтожным, немощным. И пусть в этой натянутости между ними была вина и самого Аарона, в том, что перестал пытаться, замечать, ждать, — Эндрю мог пошевелить хоть пальцем навстречу Аарону, но не сделал этого ни единого раза, не имел, кажется, ни малейшего желания. И Аарон имел право злиться, обижаться, не доверять Нилу, завидовать его умению раскрывать людей, располагать их и оставаться у всех в любимчиках или ненавистниках — но никогда безразличным. В общем, картина справа методично добивает его и так разгромленное настроение. И тут его взгляд, скользнув по столу, натыкается на стакан, пускающий блики в розовой подсветке. На его собственный стакан, уже почти пустой, где на дне позвякивает тающий лёд. А рядом — свежая порция виски, только что принесённая барменом для Кевина. Стекло прохладное, влага стекает по стенкам дорожками. Оно так удобно ложится в его ладонь, заполняя пустоту, которая начала образовываться где-то в районе груди. Аарон и не замечает, как делает обжигающий горло глоток. Жадно — ещё один. Знакомый огненный след спускается по глотке, на время выжигая и ту тошноту, и тот фоновый гул раздражения, пульс и боль в висках будто затихают. Взгляд медленно, но неотвратимо теряет фокус, острые углы мира сглаживаются, звуки из какофонии превращаются в глухой, терпимый гул, парочка справа уже не раздражает, Аарон совсем забывает о них. И всё это так незаметно, плавно и правильно, что Аарон спохватывается только когда к столику, рассекая дымную пелену, возвращается Ники — довольный, потный, сияющий, словно кот, стащивший со стола банку сметаны. — Эй, Звёздочка, — его голос режет слух, слишком звонкий на фоне обволакивающей Аарона ваты, так что он недовольно хмурится, подавляя желание заткнуть уши. — А ну-ка, глаза в кучку. Налакался уже? Ники щёлкает Аарона по носу и пьяно заливается смехом. Даже в таком, насквозь пропахшем клубным дымом и собственным весельем состоянии, кузен находит в себе ресурс язвить. Память — штука избирательная, но позор Аарона она, похоже, хранит в дальней хрустальной шкатулочке как зеницу ока. Аарон отмахивается от него слабым, размашистым движением. Рука кажется чужой и ватной. — Отвали, — звучит у него хрипло, почти беззвучно. Голос отказывается слушаться, как и всё тело. — Ничего от тебя слышать не хочу. Выпитые виски продолжают неприятно пульсировать в висках, совпадая с ритмом какой-то примитивной мелодии, а над самым ухом возбуждённо жужжит Ники — кажется, он тараторит что-то про Кевина на танцполе. Аарон не вслушивается. Даже если бы очень захотел, вряд ли бы смог — сознание плывёт, как дым от сигареты, что закурил Эндрю, слова распадаются на слоги и смешиваются с общим гулом. Его состояние, мягко говоря, оставляет желать лучшего. Зато два кролика наконец-то отлипли друг от друга — видимо, не желая привлекать внимание Ники. Хоть какая-то польза от неугомонного родственничка. Аарон довольно, почти бессмысленно, хмыкает себе под нос, почти икает. Он всё-таки пытается — чисто из жалости к собственному одиночеству в такой-то день— вникнуть в щебетание Николаса. Делать больше нечего, а смотреть на узор из пролитых и засохших напитков на столешнице уже наводит тоску. Но как только из потока слов выплывает фраза про «подходящих к Кевину девушек… и парней тоже, кстати», Аарон механически осушает стакан виски до дна. Ледяной кубик со стуком ударяется ему в зуб, пуская неприятную вибрацию и мимолётную боль в челюсти. Монолог Ники тут же теряет и без того призрачную связность, превращаясь в фоновый шум. На душе — да что там на душе — под ложечкой, в самой солнечной впадине, будто копошатся кошки, раздирая всё изнутри в тихой ярости. Нескладные, с острыми когтями, ждущие до последнего, но неуправляемые на своём пике, как и сам Аарон. Аарон прекрасно знает, что Кевин, по всеобщему мнению, — очень даже привлекательный. Горячий. Сексуальный. И ещё десяток сияющих эпитетов из лексикона фанатов и сокурсников. По мнению же Аарона, Кевин — просто придурок. Самый натуральный. Нет, не в том плане — в плане характера. Хотя… Симпатичный, конечно. Но всё такой же невыносимый придурок, из-за чьего сучьего характера приходилось выматываться на тренировках до последнего, в конце буквально выползая с поля. Хотя Аарон наглым образом соврёт, если скажет, что никогда не заглядывался на Дэя. Что не ловил себя на том, как взгляд сам цепляется за линию его спины, напряжённой под футболкой во время разминки или пробежки. Что в снах, тех самых, смутных и стыдных, Кевин не появлялся с той навязчивой регулярностью, от которой наутро остаётся только кислый привкус и чувство не то вины, не то злости. Признать это про себя он уже может — в темноте, наедине с потолком, но не вслух и не на трезвую голову. Да и кто, в самом деле, не пускал слюни по этому парню? Ну, согласитесь. Не то чтобы Аарон занимается подобным. Вовсе нет. Он просто считает Кевина придурком. И точка. А ещё Аарон совершенно пропускает тот момент, когда Ники — словно неугомонный демон — каким-то магическим способом выдёргивает его из-за столика и втягивает в самую гущу тесной и пьяной толпы. Жар, плотный и влажный, обрушивается на него волной, близость чужих тел бьёт в сознание, как внезапный удар под дых. Его резко пошатывает — или это пол плывёт под ногами в такт басам? Или толпа качает его в этом ритме? Он не понимает. В памяти — рваный кадр: он сидит, ворчит про идиотизм Кевина и липкую парочку рядом, а уже в следующее мгновение мир сжимается до тёплых плеч, спины, локтей, ритмично дышащей массы от которой хочется отпрянуть хоть немного — просто чтоб не задохнуться жаром. Голова опасно пустая и при этом нестерпимо тяжёлая, в глазах рябит от разноцветных лучей, выхватывающих из темноты то знакомую ухмылку Ники прямо перед носом, то совершенно чужие лица, и это не делает ситуацию лучше. И тут же Ники, сделав своё чёрное дело, растворяется в мельтешении, будто его и не было. Аарон остаётся один, потерянный в этом разгорячённом телесном лесу, к горлу медленно поднимается паника. В нос ударяет резкая, химическая волна чужого одеколона — дешёвого, удушливого, будто весь флакон вылили за раз в попытке заглушить запах пота и пива. Аарон невольно морщится, желудок сжимается в спазмах. Серьёзно, зачем так издеваться над окружающими? Он с трудом подавляет навязчивое, детское желание зажать нос ладонью и просто уйти. Но это — неприлично. Бесполезно. Да и уйти не получится. Ноги будто вросли в липкий пол, тело отказывается слушаться, подчиняясь только движениям толпы, которая качает его из стороны в сторону, как соломинку в жалящем, дурно пахнущем океане. Аарон снова пропускает момент, когда обстановка меняется. Один миг — перед ним мельтешение чужих лиц, следующий — кто-то прижимается слишком близко, навязчиво и осознанно, руки обвивают его, вдавливая в себя с грубой силой. Липкая, тошнотворная тревога скручивает внутренности в тугой узел, отвращение подкатывает к горлу едкой волной. Это протрезвляет — резко, болезненно. — Так ты у нас звёздочка, посветишь для меня этой ночью? Мужчина смеётся пьяно и развязно, перекатывает слова на языке, но Аарона это не привлекает — заставляет почти отшатнуться, но чужие руки всё ещё прижимают его к пропахшему дешёвым алкоголем телу. Разум почти мгновенно просыпается, и Аарон уже собирает волю, чтобы оттолкнуть этого наглого незнакомца, чьи пальцы бесцеремонно впиваются в его бока, но в следующий миг в нос бьёт другой запах — знакомый, резковатый, с холодными нотками хвои и жжённой карамели. И его резко, почти грубо, оттягивают за руку, вырывая из цепких лап незнакомца и уводя прочь. Аарон поднимает голову — Эндрю. Когда Эндрю вклинился между ним и чужими руками в баре, его хватка была не для поддержки. Она была как опора, щит, грубо прикрывающий от нежеланного внимания. — Он. Наш. — Прошипел он, его голос был низким и опасным, — светит не для такого мусора. Понял? Мужчина поднял руки, чт-то невнятно пробормотал и быстро скрылся среди гибких волн толпы. А Эндрю отпустил руку Аарон и повернулся к нему с отражением лица напротив — хмурым и напряжённым. — Убавь яркость, а то ослепишь не тех. В этой угрозе была чудовищная, агрессивная и искажённая забота — максимум, на который был способен Эндрю. Эндрю не просто спасал его от незнакомца. Он спасал его от неправильного свечения — от того, чтобы его искажённый свет привлекал опасность и вёл к абсолютному краху. И Аарон, в своём опьянении, почувствовал не унижение, а странное облегчение. Потому что если кто-то пытается контролировать твоё состояние — значит, твой свет, тусклый, местами ядовитый, ещё кому-то нужен. Значит, он видит в тебе не просто угасающую вспышку, а источник, требующий поддержки для правильного функционала. Эндрю, закончив смерять близнеца взглядом, толкнул Аарона в грудь, тот от неожиданности пошатнулся и так бы и упал, если бы не чья-то поддержка позади. И Эндрю молча ушёл. Теперь спина Аарона оказалась прижата к чьей-то тёплой, твёрдой груди, а поперёк талии лежала крепкая, уверенная рука. Тревога не уходила моментально — она отступала, медленно, будто вода скрывается в песках, уступая место тяжёлому, необъяснимому спокойствию. Безопасно. Мысль проносится сама собой, против воли. Аарон чувствует горячее дыхание на своей шее — ровное, но учащённое. Он отстраняется, делает шаг вперёд и поворачивается. Перед ним — Кевин. Яркие вспышки стробоскопов выхватывают его лицо из темноты: скулы, тень от длинных ресниц, блеск глаз. Зрачки широкие, тёмные — алкоголь давно завладел им, растворив обычную сдержанность, обнажив что-то более простое, почти дикое. Кевин смотрит прямо на Аарона — не сквозь — и ухмыляется. Задорно, вызывающе. Снова протягивает руку. Не хватает, а предлагает. Ждёт. А Аарон не дурак. А ещё он совершенно точно пьян. И устал. И эти три фактора складываются в один мгновенный, необратимый вывод. Он легко принимает протянутую ладонь. Пальцы Кевина смыкаются вокруг его запястья, крепко, но не больно, и тот отводит его чуть в сторону, подальше от самого эпицентра, туда, где толпа редеет, светомузыка почти не попадает, а музыка звучит приглушённее, будто из-за толстой стены или из-за алкоголя, вновь ударившего в голову. Аарон идёт позволяет себя вести и чувствует, как земля под ногами плывёт. Впервые за последний год, а может чуть больший срок, его больше ничего не гложет изнутри. Не жжёт занозой совести учебник, забытый в аудитории; не сводит челюсть от застарелой, привычной как собственная тень злости на Эндрю и его рыжего. Даже эта, очевидно порочная, тяга к бывшему Ворону — и та сейчас кажется не тревогой, а просто фактом. Тихо горящим угольком в груди, пульсирующим в такт сердцебиению, но не пожаром. Вся тревога отходит куда-то на фон, оставляя лишь лёгкость и пьянящее — наконец-то — веселье. Дышать становится легко. Даже в этой пропитанной потом, парфюмом и алкоголем атмосфере — воздух входит в лёгкие не скупыми, отмеренными глотками, а полной, щедрой грудью. И с каждым вдохом тело теряет ещё одну частицу своего привычного, каменного напряжения. Сознание Аарона, до этого жужжавшее фоном, восхитительно пусто, наполняется долгожданной тишиной. Не тишиной после бури, а тишиной до неё — предгрозовой, звенящей, полной возможности. А тело… тело стало удивительно лёгким. Будто он годами беспрерывно таскал на своих плечах тяжёлый камень огромного количества обязанностей и переживаний, а сейчас наконец сбросил, даже если только на время. Оно не плывёт — оно парит в ритме толпы, отдаётся её пульсации, как лист на поверхности тёплой реки, обволакиваемый водой, но находящийся на поверхности, в своей исключительной власти. И ладони Кевина — горячие, уверенные, влажные — не контролируют движения Аарон, а направляют, мягко, ненавязчиво. Аарон плавится под этими прикосновениями, отвечая ему такой же медленной, вязкой отдачей. Нет больше чётких границ: где заканчивается он и начинается музыка, толпа, этот пьяный, бликующий цветными лампами зал. Всего было слишком: слишком много, слишком громко, слишком пьяно. И от этого «слишком», на удивление, не хотелось спасаться. Хотелось утонуть в нём окончательно.

***

Когда Аарон следующим утром просыпаясь, мир вернулся не картинкой, а болью. Тупой, раскатистой волной, ударившей в виски и отозвавшейся эхом где-то в глубине черепа. Он клянётся — снова, — что это в последний раз. «Правда, на этот раз навсегда» Мысль звучит хрипло и безнадёжно даже у него в голове. Он приподнимается на локтях, и мир наклоняется вслед за ним, вызывая новый приступ тошноты. Голова раскалывается — не как после удара по затылку, а будто по ней методично, несколько часов подряд, стучали тупым и ржавым топором. Тот факт, что он не один, доходит до него не сразу. Сначала — фантомное ощущение. Затем — тихое копошение, сбоку, едва уловимое сквозь гул в ушах и головную боль. Аарон резко, слишком резко поворачивает голову на звук и тут же в панике садится. Тело пронзает острая вспышка боли — голова превращается в набатный колокол, позвоночник скрипит, а в пояснице и мягких тканях низа спины поселяется глухая, унизительно ноющая ломота. Осознание бьёт резко и наотмашь, как обухом. Дерьмо. Блять. Блять-блять-бля-ять. Аарон почти театрально хватается за голову. Он вчера переспал с кем-то. Случайным. И он даже не помнит, с кем. Это не провал, это — катастрофа. Крушение всех барьеров, которые он воздвигал уже долгое время, хуже, намного хуже, того розововолосого кошмара. Лучше бы проснулся опять с радужным взрывом на голове. Лучше бы его нашли спящим в чужом кусте. Любая альтернатива казалась сейчас блаженством по сравнению с этим. План формируется мгновенно, отчаянно и чётко: бесшумно выпроводить незнакомца. Без звука. Без глаз. Чтобы ни одна душа не узнала. Он делает глубокий, прерывистый вдох, собирая всю волю в кулак, и очень медленно, с бесконечной осторожностью по отношению к своей ноющей спине, ибо не настолько Аарон мазохист, поворачивается. Пальцы нащупывают край одеяла, приподнимают, давая доступ до спящего на второй половине кровати человека. И время останавливается. Во-первых: это не незнакомец. Во-вторых: это Кевин, блять, Дэй. Под одеялом, в полосе утреннего света, прорезающейся сквозь щель в шторах, лежит Кевин. Непривычно безмятежный, без следов обычной напряжённости в уголках губ. Тёмные ресницы отбрасывают тень на скулы, дыхание ровное и глубинное. На левой, открытой ладони, покоящейся на простыне рядом с ним, тянется белёсый шрам. Аарон замирает. «Ну не то чтобы я недоволен» проносится у него в голове быстро и трусливо, исчезая в накатывающей следом лавинной чистого ужаса. Адреналин ударяет в виски, суша рот. И главный вопрос, ясный и чистый, как звон хрустальным колокольчиком, звучит не в голове, а в каждой ноющей мышце: Какого, блять, хрена? Кевин Дэй, сама безмятежность, сейчас преспокойно лежит в его кровати, уткнувшись в одеяло по самые уши, и тихо, размеренно посапывает. На щеке, прямо на татуировке ферзя, отпечатался красный след от шва наволочки, а одна прядь чёрных волос упала на лоб. Аарон тяжело, почти безнадёжно, вздыхает, готовый чуть ли не зарыдать. Пиздец. Последнее, что Аарон вообще может выудить из памяти, — это как Ники потащил его в самую гущу танцпола, а потом куда-то исчез. Всплывает ещё смутный образ какого-то наглого, скользкого типа с липкими руками, который, в общем-то, довольно быстро испарился. Аарон хмурится, пытаясь продавить стену тумана в голове и вспомнить ещё хоть что-нибудь. Больно. Светлые брови чуть приподнимаются. На удивление, всплывает ещё один обрывок: сильные руки, резко оттащившие его от того типа. Эндрю. Запах хвои и кожи, уже другие руки, крупнее предыдущих, на талии. Кевин. Но дальше — пустота, плотная и непроницаемая. Ладно. Хуже, чем сейчас, уже точно не будет. С этой мыслью Аарон как можно тише, двигаясь как на минном поле, сползает с кровати. Он понимает, что Кевина вряд ли разбудит даже ремонт у соседей, но перестраховаться никогда не помешает. Почти на цыпочках крадётся в ванную комнату — дверь туда находится прямо в спальне, чему Аарон как никогда раньше рад. Закончив в ванной со всеми необходимыми — и отчаянно-тихими — процедурами, Аарон по-прежнему аккуратно спускается вниз. На первом этаже, на кухне, уже вовсю хозяйничает Ники. По светлому, залитому утренним солнцем помещению витает насыщенный, душистый аромат еды — жареного бекона, яиц и свежего хлеба. Голод Аарона, до этого момента глухо спавший, просыпается моментально и болезненно, напоминая о себе сведённой судорогой желудка. Обернувшись на звук шагов и увидев кузена, Ники ехидно хихикнул и присвистнул, вновь отворачиваясь к шипящей сковороде. У него что, традиция — после каждого провала Аарона устраивать кулинарное шоу? Вопрос Аарон не озвучивает, молча подходит к холодильнику и достаёт бутылку ледяной воды, сразу же залпом осушая половину. Жидкость обжигает горло ледяным огнём, но не смывает ком тошноты, застрявший в горле. — Ну ты даёшь! — наконец подаёт голос Николас, не отрываясь от яичницы. — Я даже подумать не мог, что и ты пополнишь ряды ценителей сосисок! При этих словах Ники гогочет так, что крупно вздрагивает плечами, а Аарон давится водой и морщится, бросая взгляд на свою мятую, промокшую футболку — она пахнет дымом, чужим одеколоном и ещё чем-то смутно знакомым, от чего сердце делает неприятный кувырок. По коже от холода бегут мурашки, но это помогает немного отрезветь. — Ой, иди нахуй, Ники, — хрипит Аарон, ставя бутылку со стуком на стол и поворачиваясь к Ники спиной, руками он упирается в столешницу. — Я вообще ни черта не помню. Сковорода прекращает шкворчать. Наступает секунда тяжёлой, звенящей тишины, нарушаемой только мерным жужжанием кофемашины. — Это прискорбно, — голос Ники звучит уже совсем с другой стороны, непривычно ровный. Аарон медленно поворачивается. Николас стоит у обеденного стола, держа в руке деревянную лопатку, с которой на одну из тарелок только что сгрузились золотистые, пухлые яйца с немного жидким желтком — как любит Аарон. Его лицо выражает нечто среднее между любопытством и чистейшим, почти детским восторгом. — Потому что вы вчера трахались так, что у меня чуть стена не обрушилась, — выдаёт Ники и тут же, тыча лопаткой в сторону Аарона, который сел за обеденный стол, прихватив с собой из верхнего щкафчика кружку, добавляет: — В буквальном смысле. Грохот стоял, будто этажом выше мебель перетаскивали. А потом ещё и… Аарон не слышит конца фразы. Кровь приливает к лицу стремительно, жарко, будто кто-то вылил за воротник кипятка, минутой ранее пролитая ледяная вода уже не помогает. Он сидит, застыв в ужасе, пальцы бессильно обхватывают пустую кружку. Заметив, как Аарон в одно мгновение стушевался, Ники смягчает голос почти до мурлыканья, подходя ближе и ставя перед Аароном тарелку с яичницей. — Не переживай так, звёздочка, — почти шепчет он, треплет Аарона по розовым волосам, и в этом шёпоте — море ласкового удовольствия, доброго смешка. — Эндрю в это время был не дома. Он с Нилом вернулся только под утро, когда ваши, мм, американские горки с Кевином уже благополучно сошли на «нет». Так что других свидетелей, кроме меня, нет. Бояться вам нечего. Он делает паузу, наклоняется так близко, что губы почти касаются пылающего уха Аарона, и выдыхает шёпотом, пропитанным на этот раз привычным сладким ядом: — И ещё вопрос, просто из любопытства… — Можно подумать, что в этой паузе Ники подбирает слова, но он специально тянет время, продлевая своё удовольствие. — У него член таких же внушительный размеров, как мне показалось в душе? Это последняя капля. Аарон не выдерживает — громко, хрипло матерясь, выплёскивая в адрес Ники весь запас нецензурной лексики, он вскакивает из-за стола. Намерение одно — бежать. Бежать куда угодно, хоть в ад, лишь бы подальше от этого голоса, этой ухмылки, этого воспоминания, которое он не может вспомнить. Но Ники ловит его за запястье железной хваткой. — Куда так спешишь? Стой, — его голос звучит притворно-убедительно, улыбка на губах не придаёт ему ни капли дружелюбия. — Ещё кое-что тебе покажу. Тебе определённо понравится. Глупо, сладко ухмыляясь, он левой рукой вытаскивает из кармана потрёпанных серых спортивных штанов, тех самых, что он когда-то одолжил у Эрика навсегда, свой телефон. Большой палец быстро листает галерею. Улыбка на его лице растягивается до нечеловеческих размеров, глаза сужаются от удовольствия, кажется, даже дьявольски поблёскивая. — Вот, полюбуйся, — он поворачивает экран к Аарону. И Аарон, к своему сожалению, видит. В голове у Аарона возникает единственная, кристально ясная мысль, выжженная белой пульсацией мешанины из стыда и ярости: Какого, блять, абсолютного, беспросветного ХЕРА? На экране, подергиваясь в такт клубной музыке, плясал несомненно он, Аарон. У грёбаного шеста. И выглядел он не просто развязным — он был воплощением какой-то чужой, дикой, отчаянной раскрепощённости, незнакомой до этого даже ему самому. Глаза лихорадочно блестели в свете софитов, язык медленно, с вызовом проводил по припухшим отчего-то губам. Его рука скользила не просто по груди, она впивалась пальцами в ткань футболки, будто пыталась сорвать её, а бедра двигались с такой откровенной, гипнотизирующей плавностью. Блять. Просто блять. В горле встал ком, самый настоящий, плотный, перекрывающий дыхание. Кислород перестал поступать в мозг и сознание замерло, уставившись на этот кошмар на экране телефона в натуральном его проявлении. Он и этого не помнил. Оказывается, хуже всегда может быть. — Мне кажется, — голос Ники пробился сквозь гул в ушах, приторно-сладкий и колющий в самое больное, — именно после такого… откровенного выступления, Кевин был согласен на всё, буквально. Как кот, нанюхавшийся валерьянки. Он подмигнул и разразился таким сокрушительным хохотом, что, казалось, задрожали стаканы на столе. Он наконец отпустил руку Аарона, но не заткнулся, даже получив резкий, слепой пинок в голень от разъярённого брата. Ники лишь фыркнул, вытирая скатившуюся слезу восторга. Замолк он только тогда, когда на кухню, словно две тени, вплыли Эндрю и Нил — спокойные, немного помятые, с тихим пониманием в глазах. Аарон, насупившись, сел обратно, начиная яростно поглощать завтрак. Эндрю задержался глазами на близнеце, проигнорировав посмеивающегося исподтишка Ники. Он с Нилом прошёл на кухню по-прежнему молча, будто всё понимая и зная. Эндрю достал из ящика небольшую коробку и молча пододвинул к Аарону по столу две таблетки и стакан воды, который наполнил Нил. — Чтобы не гас раньше времени и не устраивал концертов на ровном месте, — произнёс он, глядя куда-то мимо. Это была не подачка. Это было проявление искренней заботы, обычно не свойственной Эндрю. Он давал брату понять, что заметил — его тушение, тревогу, его попытку спрятаться внутри себя. И в этом жесте, грубом и лишённом нежности, Аарон наконец-то увидел не холодную и безразличную оценку, а проявление братского долга, того самого семейного беспокойства. Добровольного исполнения долга того, кто знает все твои слабые места, потому что когда-то они стали общими. Эндрю молча следил за Аароном, за тем, как он, коротко кивнув, выпил таблетку. Аарон, ало-багровый от стыда и ярости, не выдержал этого многозначительного молчания, взгляда в самую душу и внимания, сосредоточенного на нём. Резко встав и развернувшись, он поспешно, почти бегом, ретировался вглубь дома, оставляя за собой лишь гулкое эхо своих босых шагов по холодному полу и ощущение, что позор теперь — это нечто физическое, липкое и нестираемое, въевшееся в кожу глубже любой дешёвой краски.

***

Назад они ехали в тишине — тяжёлой, звенящей, натянутой как струна. Только монотонный гул двигателя и периодический скрип кожаных сидений нарушали это затянувшееся, неловкое молчание. Затянувшееся, разумеется, до поры: Ники вскоре не выдержал и снова начал тараторить, заполняя пространство словами за всех сразу, но даже его голос звучал приглушённо, будто сквозь вату похмелья и невысказанных вопросов. Аарон, уткнувшись лбом в прохладное стекло, вглядывался в расслабленное отражение брата в стекле заднего вида. По полному, абсолютному отсутствию каких-либо намёков на иронию или любопытство в чертах Эндрю он сделал вывод: тот ни танца у шеста, ни последующего шумного финала не застал, как минимум, лично. Камень с души не свалился, но стал немного легче, оставив после себя лишь холодную, бездонную яму облегчения. Осталась теперь одна задача — проследить, чтобы Ники, это воплощение ходячего радио, случайно, или намеренно, не растрезвонил историю всем Лисам, а уж тем более не донёс её до брата во всех подробностях. Эта мысль жужжала в голове назойливой, тревожной мухой. Его взгляд против воли скользнул через всё пространство салона к Кевину. Тот сидел у другого окна, его лицо было повёрнуто к мелькающим за стеклом деревьям, но Аарон успел поймать резкое движение — Кевин отвёл от него глаза, пойманный. Видимо, пялился уже какое-то время. Аарон хмыкнул про себя — звук вышел сухим и колючим. Но он не успел даже сформулировать в голове начало какой-либо мысли (а что, собственно, он собирался сделать? Спросить? Промолчать?), как в этот момент обзор ему перекрыло тело Ники. Тот наклонился вперёд, к сидящим впереди Нилу и Эндрю, оживлённо что-то рассказывая. Его спина стала живой стеной между Аароном и Кевином, физическим воплощением всей той волны неловкости, что теперь их окружала. По приезде в общежитие Аарон не стал дожидаться ничьих реплик. Он выскользнул из машины первым и, не оглядываясь, почти бегом устремился внутрь, вверх по лестнице, в свою комнату. Дверь захлопнулась за ним с тихим, но оглушающим щелчком. Он не раздевался, не включал свет. Просто повалился на кровать и натянул одеяло на голову, до самой макушки, создав плотный, душный кокон. Как когда-то в детстве. Сначала он так прятался от воображаемых монстров, таящихся под кроватью. Потом — от реальных — вонючих и грубых, — что почти ежедневно приходили к его матери. Теперь он прятался от нового вида страха: от собственного позора, запечатлённого Ники на цифровую память, от взгляда тёмных глаз, который он не мог расшифровать, и от гулкой тишины, которая ждала его за пределами этого тёмного убежища. В следующие дни между ними повисла та самая, липкая и невыносимая, неловкость. На тренировках Кевин, правда, перестал донимать Аарона своими едкими замечаниями по поводу техники, великодушно оставив эту роль Дэн. Но теперь каждое его молчание, каждый взгляд, неумолимо отведённый в сторону, казались Аарону красноречивее любых слов, ударом под дых. В университете, где их пути раньше пересекались редко и случайно, теперь Кевин возникал с пугающей регулярностью — то в коридоре возле аудитории Аарона, то в библиотеке за соседним столом, то в очереди в столовой прямо позади, дышащий почти в самую макушку. Совпадения участились до абсурда, до зловещей закономерности. Определённо, гораздо чаще, чем хотелось бы. Аарон всеми силами выстраивал оборону, двигаемый чувством неловкости и смущением. Держал дистанцию в два метра как минимально допустимую. Отвечал односложно. Смотрел в сторону или сквозь, не выдерживая чужого взгляда. Он старательно, до мозолей на душе и неглубоких лунок на ладонях, делал вид, что ничего не было. Что не было ни того танца, ни той ночи, ни этого тягучего, немого вопроса, витавшего в воздухе между ними. Он замуровывал воспоминание в бетон отрицания и запихивал его в самый дальний угол сознания. Кевин, похоже, играл по тем же правилам, но с другим выражением лица. Его молчание было не таким нарочитым, а казалось Аарону более… усталым что ли. Отведённый взгляд казался не столько тактичным, сколько отстранённо-тоскливым. Он тоже делал вид. Но иногда, в редкую секунду, когда их взгляды всё-таки встречались случайно — у автомата с кофе, в отражении зеркала в машине, — в его глазах мелькало нечто сложное. Не досада и не насмешка. Скорее, усталое понимание этих самых, только что установленных границ Аароном, которые он, кажется, и не думал переступать. Но само их существование — этой стены из предрассудков, стыда и страха, — казалось, вызывало в нём тихую, почти невидимую грусть. Но было и другое ощущение — непривычная, навязчивая пустота. Раньше он её не замечал, потому что она была заполнена. Заполнена присутствием Кевина. Они проводили вместе не просто много времени — они проживали часы напролёт бок о бок. Сошлись после той бездны, что вызвала в душе Кевина смерть Рико и игра с «Воронами». Аарон понимал его боль, его ярость, его чувство вины — не умом, а кожей, нутром, потому что нёс в себе что-то похожее. И Кевин, всегда такой неприступный, подпустил к себе именно его. Только его. Аарон вытаскивал его из депрессивных ям тихими разговорами в три часа ночи, а Кевин, в свою очередь, становился его молчаливым щитом, когда мир давил на Аарона слишком сильно. Каждую ночь, разорванную кошмарами, они встречали вместе — не обязательно разговаривая. Иногда просто сидели в тишине, которая была уютной, а не пугающей, потому что была общей. Они понимали друг друга без слов — взглядом, жестом, интонацией. Аарон и не подозревал до этого, что за фасадом «Кевин Дэй — экси-звезда, наркоман, придурок» скрывается человек, способный с горящими глазами рассказывать о Византии или средневековых кодексах часами. Под этот тихий, увлечённый голос Аарон засыпал даже в самые, казалось, паршивые дни. А Кевин, в свою очередь, отключался под монотонный бубнёж Аарона, корпевшего над конспектами по анатомии — читать их вслух в присутствии другого стало ритуалом, знаком безопасности. А ещё были уроки — Кевин учил его своему родному языку, тому самому, красивому и сложному, от которого у Аарона кружилась голова, но который он жадно впитывал, потому что это была частичка того Кевина, которую никто больше не видел, это была память о матери Кевина, о которой ничего не знали другие Лисы, в отличие от Аарона. И Аарону это льстило, трогало. А потом это резко закончилось. Не ссорой, не взрывом. Проще и страшнее. Просто в один день, день рождения близнецов, стена выросла снова, выше, толще, неприступнее. Но на этот раз не из внешних обстоятельств, а из их собственного, совместно сотворённого стыда. И тишина между ними перестала быть уютной. Она стала густой, тяжёлой и абсолютно непроглядной. В целом и общем прошёл практически месяц и две походные, натянутые как струна, поездки в Колумбию после того злополучного дня рождения. Да, это время на расстоянии — холодное, неловкое, наполненное тысячей невысказанных слов, — в итоге помогло Аарону. Помогло не сбежать от мыслей, а разобраться в них окончательно. По кирпичику разобрать стену собственного отрицания и увидеть, что за ней пряталось. Обманывать себя, вправду, уже смертельно надоело. И тогда, вечером после особенно изматывающей тренировки, Дэй наконец вылавливает Аарона в пустой раздевалке. Решает начать этот неизбежный разговор сам — потому что знает, что Аарон не начнёт действовать сам так скоро. Крепко хватает Аарона за запястье — не грубо, но так, чтобы тот не смог вывернуться и исчезнуть, как делал уже когда-то десятки раз. А Аарон, к своему собственному удивлению, не собирается сбегать, сопротивляться. Стоит, смотрит на Кевина с напускным, натянутым как маска, вызовом. Кевин облизывает пересохшие губы — быстрый, нервный жест, который Аарон раньше за ним не замечал, он провожает язык на губах потяжелевший взглядом. — Давай попробуем, — выдавливает Дэй. Голос хриплый, будто от долгого молчания. Глаза — такие печальные, с тонкой сеткой красных прожилок в уголках, что Аарону внезапно кажется: не только ему одному месяц сдавливало грудь бессонницей и тошнотой по утрам. Сердце от чего-то сжимается болезненно, предательски. Аарон виновато закусывает губу. Он точно эгоист, как и твердил Нил. Чтоб его, язык будто прилип к сухому нёбу, каждое слово приходится вытаскивать с силой. — Попробуем… что? — наконец отзывается он сипло. Ладони позорно вспотели, но он, вопреки всему, упрямо сжимает ладонь Кевина в ответ — не слабее, а даже сильнее, как будто держится за якорь — единственное, что удерживает его здесь и сейчас. — Что-нибудь. Я слишком много думал о той ночи. И… хочу попробовать. С тобой. Осознанно. Он делает паузу, его взгляд становится пристальным, почти скальпелем, неумолимо снимающим с Аарона все слои защиты. — Ты же и сам видел, что «это», — Кевин морщится, и Аарон понимает — от этого слова, от этого расплывчатого «это», которое так любят бросать Эндрю с Нилом, — началось не тогда. Не в баре. Это было… задолго. Не отрицай. — Спешит возразить Кевин открывшему было рот Аарону. — Ты не такой уж хороший актёр. Кевин выглядит хмуро, но его пальцы — те самые, сильные, с шрамом-молнией, — движутся по ладони Аарона с неожиданной, почти робкой ласковостью. От этого простого, нехитрого жеста у Аарона по спине пробегают мурашки. Слишком приятно, он не может оторвать взгляд от их сцепленных рук. И, если честно, не то чтобы хочет. — А если… ничего не получится? — голос звучит хрипло от долгого молчания и сдавленного волнения, но Аарон почти не слышит себя. Он весь — в наблюдении за реакцией Кевина. Тот лишь пожимает плечами, будто такой вариант никогда даже не приходил ему в голову. Легко, почти небрежно. — Притворимся, что были просто пьяными всё это время, — выдыхает Кевин. И это, очевидно, первое, что пришло ему в голову. И, не менее очевидно, самое глупое и невозможное из всего, что можно было предложить. Но Дэй легко улыбается — по-настоящему, уголки глаз чуть прищуриваются. Аарон видит это, подняв, наконец, глаза на его лицо. Виднеются те самые, редко видимые ямочки на щеках, а мышца на скуле, под татуировкой ферзя, едва заметно дёргается. И кажется, Аарон сам начинает улыбаться в ответ — неуверенно, криво, но начинает. Он точно знает: притворяться они больше не станут. Не смогут. Эндрю точно удивится. И, возможно, будет в бешенстве. А ещё есть ненулевая вероятность, что он попытается нас прибить к чертям. Мысль почему-то не пугает, а лишь растягивает улыбку Аарона шире. Пусть попробует. Да. Им определённо стоит попробовать.

***

После разговора с Кевином в раздевалке, когда внутри Аарона всё трепетало от новой, хрупкой надежды, в коридоре его ждал Эндрю. Он не спрашивал ни о чём. Он просто оценивающе оглядел брата с ног до головы, словно проверяя целостность механизма. — Ну что, Звёздочка, — сказал он наконец, и в его голосе была не насмешка, а усталая констатация факта. — Зажёгся наконец? Аарон встретил его взгляд и кивнул. Не от страха, а с новой, тихой уверенностью в завтрашнем дне. Знание, что Эндрю несмотря ни на что будет рядом молчаливой поддержкой, почти окрыляло. — В норме, — он кивает, едва сдерживая глупую улыбку. — И хорошо. — Эндрю фыркнул. — Не позволяй посторонним факторам потушить твой свет, А что касается этого, — Эндрю выделяет слово интонацией, — если Кевин окажется для тебя проблемой — придётся мне снова прикрывать твою тощую задницу. — Эй, — вяло возмущается, — твоя буквально её копия. Эндрю усмехнулся и, как всегда, грубо толкнул его плечом, проходя мимо. Теперь Аарон понял этот жест. Это не была агрессия. Это была поддержка. Тактильная проверка: как держится оборона, сигнализирующая о состоянии близнеца. Аарон остался стоять в коридоре, прислушиваясь к отдаляющимся шагам. Глупое «Звёздочка» больше не было клеймом. Оно стало его ключом. Кодом к братскому вниманию, выраженному на языке сигналов, яркости и защиты от перегрузок. Это означало: «Я вижу твой нестабильный свет. Я вижу, как ты можешь вспыхнуть и обжечься. И я беру этот нестабильный источник под свой контроль. Я буду регулировать твою яркость, защищать от коротких замыканий, подкидывать топливо. Потому что это — моя забота». И Аарон, наконец, принял эти правила. Быть под братским наблюдение, пусть и подобными грубыми методами, оказалось невыразимо лучше, чем беспорядочно гаснуть в пустоте, в одиночестве. Более того — в глубине души, куда ещё не успел добраться стыд, он поймал себя на чудовищной, абсурдной мысли: если бы ему предложили сделку — снова стать той розовой мишенью в баре, снова пережить весь этот позор в баре, но с гарантией, что в конце концов наутро Эндрю с тем же раздражением пододвинет ему таблетки и назовёт — он, пожалуй, согласился бы. Не ради Кевина. Не ради веселья. А ради этого — хриплого ворчания, этого наблюдения, этой уродливой, невысказанной заботы, которая оказалась единственным способом удержать свет в их общей темноте. Он был готов снова стать тусклым огоньком, если это единственный способ, которым брат научится на него реагировать. Аарон, наконец, спустя долгое время, готов признать — хотя бы в глубине себя — что дорожит каждым редким, невысказанным проявлением… чего-то… со стороны Эндрю. И если тот взрыв розового на его волосах, тот унизительный, яркий провал, хоть как-то поспособствовал оттаиванию льдов между ними, то… черт возьми. Он, пожалуй, готов был бы пережить это снова. Просто чтобы оказаться здесь и сейчас. Двигаться дальше, с его рукой в руке Кевина. С осознанием поддержки Эндрю. С этой глупой, рискованной, неизбежной попыткой на светлое будущее.