Ветрянка

      По моим нежным рукам он поводил кистью, создавая искусный небольшой закат, и приговаривал :«Ты моя муза, Санчез». Всякий раз, когда из его уст вылетало приятным голосом моё имя, моя фамилия, я таял и расплывался в нелепой улыбке перед ним. Я знал, что ему нравилось видеть меня таким уязвимым, а он знал, что мне нравилось быть главным героем его безупречных картин.       Через несколько лет мы сыграли скромную свадьбу, поскольку родственников ни у кого из нас в живых не осталось, лишь пара друзей заграницей. Пугод рисовал портреты другим людям за крупные суммы, картины с моим лицом всегда висели на видных местах нашего особняка — он не хотел продавать их коллекционерам ни под каким предлогом. Никогда не бросал меня одного: когда он пылал желанием изобразить всю прелесть леса, реки, неба или улочки города, всегда брал меня с собой. Но когда я чувствовал недомогание, Глеб оставлял свою затею и заботился обо мне.       Он учил меня искусству. Помню, как он разделся по пояс на стуле и приподнял левую руку, глядя на неё с вожделением и задумчивостью. В тот момент передо мной стоял мольберт, а уши мои улавливали голос, который гласил «приступай». Я, смущённый, с охотой разглядывал рельеф бледного холодного тела партнёра, в частности его лица и прикрытого бежевой грязной от красок простынёй паха. Его римский нос, чьей горбинки он стеснялся, скулы, тонкие поджатые губы, на которые я всё норовился посягнуть со всей животной страстью, глубоко посаженные дымчато-зелёные глаза с нависших веком... Всё это отпечаталось в моей памяти слишком отчётливо. Я запомнил, что под левым глазом у него было две родинки и небольшой шрам на правой брови. Образ подчёркивался выпирающим кадыком. Более тяжело мне давались каштановые вьющиеся волосы Пугода потому, что блеск его волос был непередаваем неопытным мастером.       И он показывал мне статуи, зарисовки, указывал по нарисованному мною портрету совершённые ошибки и просил проанализировать работы великих художников. Так мы проводили день, потом ночь, затем день, потом ночь, и так по кругу. Никто из нас не закричал в один прекрасный момент, что устал и больше не хочет так убивать своё драгоценное время, наоборот, мы стали проводить ещё больше времени за этим занятием. Пугод оказался хорошим учителем, за что я каждую ночь щедро вознаграждал его возможностью снять с меня дурацкий удушающий корсет, шёлковые длинные рубахи и повалить меня на мягкую, удобную кровать. И не сказать бы, что тот с трепетом ждал захода солнца, но зачастую он не оставлял на кровати и следа от того наивного белокурого мальчонки с пышными и надутыми губами в форме бантика и огненными задумчивыми глазками, которого он повстречал в детстве вдали от города, в деревне, а я всё не мог не разглядеть в нём того робкого мальчишку в богатых одеждах, что приехал к нам со своей семьёй погостить.       Не взирая на то, что плотские утехи были регулярными и уже даже вошли в привычку, мы всё никак не могли сломать барьер неприступности. Я гнал себя в тупики, думал спрыгнуть с окна прямо на острые шипы алых роз, росших у крыльца, молил Бога и рыдал, на коленях стоя, однако оказались напрасны мои ожидания. А муж всё смотрел на меня, взволнованного и бедного, да успокаивал, что не во мне дело. В его объятиях мне становилось уютно и забывалась сама суть страха. Всё твердил, что однажды Бог дарует нам полноту власти и наконец откроет злосчастный ларец под названием «душа» друг другу, нужно лишь немного подождать.       Я поверил ему, хотя что-то во мне боролось с этим утверждением. Спустя время свыклось. Попытки, полные надежд, как блики в детских глазах, тускнели. И вместе с ними в таинственный пыльный чемоданчик я прятал мечту быть услышанным. Весь мир, весь пожар поблек, стал одним цветом, что из-за пелены в больших глазах не различить и контуры приевшихся мне вещей. Жирной точкой стало режущее грудь понимание, что в нашем поместье менялось лишь количество портретов в мою честь. Тогда моё сердце не то что было разбито – оно взывало на помощь Господа Бога. В доме не было принято держать святые иконы по интересам самого Глеба. Я наконец принялся презирать, ненавидеть, лишать его возможности разглядеть меня.       В юном возрасте я, как и весь мой род, не считал себя джентльменом чувственной и душевной натуры, хрупкой на вид. И именно он доказал мне обратное. Он проповедовал мне, наставлял, и теперь нынешняя моя версия – плод его стараний. Но никак не получится возыметь наш общий труд, ведь отныне он воздал того, кто ему нужен был, и конечная цель в его тленной жалкой жизни более зачёркнута. Он искал себе верного друга, который поддержит в любую секунду и поделится всем, чем только можно, кроме главной составляющей человеческого существования – мыслей, переживаний, движений, целей и мечтаний. Одно лишь слово «кукла» является поводом к панике, заставляющей сердце и бешено стучаться, и безустанно глубоко ныть от безысходности и интенсивно гнать кислород и углекислый газ по артериям и венам организма. Это призыв дрожать коленкам и рукам при одном лишь взгляде на человека, чьё сердце окоченело. Это призыв лёгким чаще поглощать воздух и прерывать дыхание от наполняющих внутренний уголок глаз солёных слёз, когда этот негодник тянется к миловидному личику за очередным поцелуем. Я никогда не сумею простить его за то, что он мне солгал.       И всё же мне продолжало льстить то, что я по-прежнему существую для него как источник вдохновения. Это побуждало на холодную месть, которую я бы подал на серебряном подносе без прикрас на грубый дощатый стол без скатерти, салфеток и фруктов – только мой приторно-сладкий десерт на вид с горьким вкусом.       Я заперся в отдельной комнате в надежде, что Пугод ринется выламывать дверь и говорить со мной о наболевшем, но у того появились важные дела, которые только и ждут появления его персоны. Глеб с нахальной интонацией произнёс: «Мне некогда возиться с тобой, только если ночью в наших совместных покоях,» - и затем спустился по лестнице вниз.       — Да пошёл ты… — рассерженно процедил сквозь зубы я, сев на небрежно застеленную кровать и обняв себя за плечи. Злость и обида отразилась ручьём из глаз, продолжающимся на лице и заканчивающимся рукавом кроваво-красного пиджака. Понял, что пора поставить точку во вседозволенности искусного художника, закончив его любовную картину длиною в пятнадцать лет. Таких муз, как я, ещё полно на белом свете, и будущей пассии Глеба могу лишь только посочувствовать.       Незамедлительно я собрался, чтоб покинуть бесценный для меня дом, обвитый плющом и колючими шипами как снаружи, так и внутри. Буду долго вспоминать те розовые дни нашего с тобой счастья и разрушать их мыслью, что ты вонзил в мою спину хладный клинок в виде животного желания куска мяса и не более. Ведь ты, Пугод, душа тонкая, так почему же ты не разделяешь со мной точку зрения по поводу того, что любовь не только физическая. Тебе и вправду не приходила на ум идея спросить меня о планах? Мне казалось, ты заботливый. Помню, как я ненарочно разодрал руку в ребяческой битве за кусок хлеба на Масленице. Тогда в грязной лужице около сугробов и одинокой промёрзлой берёзы опять показалось твоё едва заинтересованное лицо. Твои пальцы сжимали чистый марлевый бинт и пластыри. Отчётливо помню, как ты закусил губу в тот момент, когда я корчился от боли, – видно, ты нервничал. Неужели подобные ситуации были не более чем моей больной фантазией и между нами не было ни тепла, ни уюта?       Мне стало тоскливо и противно одновременно. Не хочется позже жалеть о своём импульсивном выборе. И в то же время не желаю видеть его шагающим рядом со мной, разделяющим вместе со мной кровать и один и тот же воздух.              «Если появились сомнения, ты ничего не добьёшься в будущем с этим человеком. Кто-то в паре обязательно будет неправ, возможно даже вы оба. Ведь для таких сложных дум необходим фундамент, основа, создающаяся не один вечер. Ты вправе остаться и разлагаться внутренне, пугая окружающих людей своим странным и усугубляющимся состоянием. Ты вправе оставить всё позади и неряшливо уйти, чтоб расправить плечи и пойти уверенно покорять грёбанный мир, начиная с ослепительного апельсинового и малинового заката,» — с такой мотивацией я и принял окончательное решение покинуть тебя, Глеб. Знаю, тебе не досталась сила читать чужие мысли, по этой причине написал тебе сие объяснительное письмо. Знаю, его разъярённо скомкаешь и разорвёшь в клочья, разбросав по всей комнате. Захочешь сжечь все проекты, связанные со мной. И всё же буду до конца надеяться и верить, что поразительные величавые картины в мою честь будут стоять на самых видных местах особняка в будущем, – там, где они и висят сейчас, – смотря на твою гнилую сущность сверху вниз и мысленно заполняя эхом кабинеты злорадным смехом. Пусть ты сойдёшь с катушек, мне не жалко. Прошу, береги себя.              Со всей болью и любовью,       Санчез              Как только вышел из спальни, снял лакированные ботинки на небольшом каблуке и осторожно ступал по лестнице вниз. Спустившись, краем глаза заметил в главном зале виновника торжества и неких мужчин, выпивавших выдержанное красное вино. Первый, что сидел по правую руку, имел ухоженную бороду; по внешнему виду он примерно на лет десять старше Пугода. Второй явно помладше либо одногодка: кожа тёмно-серая, а волосы чистые белые, лишь одна прядь, свисавшая со лба, чёрная как смоль по цвету. Третий больше напоминал шута с маской жирафа. Последний уже успел разбить парочку бокалов и горшок с землёй внутри, в которую я недавно посадил антуриум. По моей щеке протянулась мутная дорожка от слезы, и тогда я утвердился в своей правоте. Пришла идея даже сжечь весь особняк дотла. А хотел бы яркого пламени пожара Санчез из прошлого? Виноваты ли эти люди в моём горе? Сомневаюсь. На кухне есть дополнительный выход наружу, им я воспользовался для побега без лишних глаз. Он вёл на задний дворик, окружённый каменным забором, с беседкой и небольшой речкой вокруг неё. После на цыпочках вышел к главным воротам.       Стоило взять с собой накидку, поскольку на улице стояла глубокая прохладная ночь, а до ближайшего городишки была целая миля. Мысль, что можно укрыться в пункте возничего неподалёку, приободрила меня, и я, шмыгнув носом, потёр мокрые глаза и направился к тому. Кучер с настороженностью принял меня к себе. Мы просидели до трёх часов за горячим чаем и рассказом трагичной истории любви, обдумывая возможность посадить меня в карету и вывезти в столицу утром.       — Мне медлить нельзя, мне нужно сейчас.       — Боюсь, лошади не приготовлены для долгого пути. Да и я не в форме.       — Я заплачу вам столько денег, сколько попросите!       — На мой взгляд, это не особо экстренная ситуация. Он занят другими людьми… и спиртным. Не хочу вас огорчать, мистер, но, смею предположить, он вовсе не заметит вашей пропажи.       Пока семья кучера спокойно нежилась в мягкой постели через приятные сновидения, я даже глаз сомкнуть не смог. Встретил долгожданный восход отчаянным и нервным. Всё-таки этот старик оказался прав. Вышел во двор: лёгкая утренняя дымка с неприятным холодком окружила пространство вокруг, а злополучный особняк стоял, озарённый светом внутри, как ни в чём не бывало. Внутри меня смешивались различные краски эмоций, украшали холст неразборчивыми каракулями, а затем будто взрывались фейерверком. Не знал, что и думать. Вырвало из раздумий карканье вороны, что сидела на ветхом заборе. Для меня это стало признаком того, что я иду на правильном пути. Символом победы. Постоял на улице ещё пару минут, глубоко втягивал щиплющий носовую полость воздух, и вернулся обратно в дом.       Уже в девять часов утра храбрые кони были готовы, а карета – подана. Без раздумий мы двинулись в путь. Удобно усевшись на своё место, вдумчиво вглядывался в пейзажи природы: в каждую деталь ветки, листика, облака, – всё, что было видно моему взору. Вздыхал. Пугод сам лез ко мне в голову. Он сыпал меня комплиментами и сомнениями, просил вернуться, пока не так далеко уехали. Я мысленно отказывал во всех предложениях.       Наверное, это глупо расставаться с человеком потому, что он видит в тебе только выгоду и не более. Хотя это безразличие продолжалось с тех пор, как мы познакомились. Я был ребёнком. Наивным и жизнерадостным ребёнком, которому нравилось играть с такими же наивными и жизнерадостными детьми. И тут снизошёл ангел с небес, дразнящий своими безэмоциональным личиком, статусом и отношениями с некой малолетней блондинкой. Ты завидовал нам, обычным ребятам, чьи родители не пытались взыскать возможности обогатиться со своего дитя на помолвке и лишении свободы. Со временем таял, как снег в конце марта, стал добр, а я повёлся на удочку и стал уязвимее.       История слишком драматична. Планировал попасть в столицу, а через неё доехать до Берлина. Твёрдо решил, что буду выбирать человека не только сердцем и стану читать известных философов.       Нет, всё же меня уничтожила не твоя натура и характер, а то, к чему всё привело. Я не должен злиться. Просто оказались разными…              Спустя пять дней предо мной разросся долгожданный город, спустя ещё десять – долгожданная заграница. Начал дышать новым воздухом, жить по новым правилам. Я радовался, нагнетая себя нахлынувшими чувствами одновременно. Ничего не было – ни еды, ни воды, ни денег. Слонялся по незнакомому городу. Нашёл труппу уличных музыкантов, играющих за деньги, и втёрся к ним художником плакатов. Ты учил меня этому, за что я правда искренне благодарен, ведь теперь пара монет в первое время будет мне перепадать. Пока что не знаю, что будет дальше, но я постараюсь прокормить себя.       Я очень хочу вернуться к тебе, Пугод. Не могу без тебя. Ненавижу тебя. Честно, мне не хватает твоего тепла, утешающих объятий, поцелуев в лоб и плечи. Нашёл тысячу и один изъян, из-за чего мне пора тебя затопить в самых низах омута памяти. С адскими мучениями, доводящими до паралича всех конечностей, вырвать из без того больного сердца. Я бы так кричал, визжал. Я не хочу лишаться такого счастья.       И возвращаться.       Хочется верить, что у тебя всё хорошо. Хочется верить, что ты не болен. Ты ведь нашёл себе новых зверушек? Надеюсь, ты нашёл себе ту самую или того самого. Прости пожалуйста, если ты получил письмо с разводами внутри. Я неосознанно плачу. Прости за то, что тебя оставил. Мне и вправду очень жаль. Прокручиваю у себя в голове нашу первую встречу, последующие свидания, свадьбу, что была совершена незаконно, и расплываюсь в нелепой улыбке. Мне не нужен никто, кроме тебя, Глеб, надеюсь, ты рад. Ты завоевал меня. Играешься со мной, как с куклой вуду, нежно вставляя иголочку в левую часть груди. Рад ли я? Несомненно. Скажешь: «Зависимый», - и ухмыльнёшься. Да я б тебе голову топором прорубил, а горло перерезал кухонным ножом.              Целую тебя, мой милый Пугод,       Санчез                     

***

             Мёртвая тишина.       От винных бутылок, стеклянных бокалов и фарфоровой посуды остались лишь осколки разных форм и размеров, от выпивающих товарищей – пристреленные в голову и грудь окровавленные тела.       Пистолеты нашлись у каждого из погибших в руках, только любовные письма с немецкой маркой мирно покоились на груди хозяина дома. Письма, которые через несколько недель после трагедии донёс почтальон. Его заставили увидеть сей ужас и заткнуться. Прямо при входе лежали чёрно-белые фотографии, где с радостью на лице убийцы запечатлены вместе на фоне трупов.       Нельзя. Ничего. Трогать.       Место, где человек познаёт сущность бытия, нельзя тревожить.       Глеб умер с улыбкой и слезами. Он сжал эти бумаги так, словно испытывал ураган эмоций при прочтении, но в реальности он не успел даже увидеть их. Может быть, на небесах он узнал о расставании и обрадовался, что ему написал человек, научивший громко смеяться, не стесняться эмоций и любить? Может, он даже сумел разобрать расплывшийся почерк на пергаменте и тоже вспомнить былые счастливые времена?       Уже ничего нет. Только память об умерших и их тела.       Их кровь.       Ворона каркнула.       Акт окончен. Конец спектакля. Группа людей кланяется аплодировавшим и одобряющим их поступок гражданам, которые наняли их ради кровопролития. Довольные проделанной работой, они пошли дальше разрушать проекты великого художника, наслаждаясь каждой минутой жестокости.       Как прискорбно.       — Пугод попросил передать некому Сан… чезу, — главарь организации в красном пальто внимательно вчитался в помятое завещание, дабы правильно произнести имя человека, и устроил мимолётную паузу между слогами, — что всё имущество достаётся ему.       — М-да… — вздохнул стоявший рядом с тем друг и товарищ в лиловом пальто, закурив трубку из бриара. — Нужно же драму развести. По-моему, мы совершили большую ошибку.       — Нет, — шмыгнул носом руководящий и засунул послание обратно в карман верхней одежды. — Они заслужили. Их вина, что вечно упрямились.       — Я к тому… Мы ведь не знаем, кем Пугоду приходился этот молодой человек. Наверняка он играл значительную роль в его жизни, раз уж оказался наследником.       — Мне кажется, разницы больше нет. Мы ведь не можем воскрешать мёртвых.       — И то верно…       — Давай не станем его оповещать?       — В каком смысле?       — Ну, мы возьмём всё имущество себе. Подделаем документы, никто ж не заметит подмены. А этот Санчез, если захочет, может присоединиться к нашим рядам.       — План хороший, Дмитрий, неплохо. Сомневаюсь правда, что неизвестный проживает где-то поблизости.       — Это сыграет нам только на руку.       Клайд решил неспеша прогуляться по коридорам чужого поместья, пока остальные соучастники рыщут каждый уголок комнат, чтобы присвоить себе золото. Не взглянув на портрет большого формата, он провёл испачканной ладонью по холсту. По ней прошлась неожиданная дрожь через подушечки пальцев до левой стороны груди, точно укололся иглой для шитья, - знак свыше разглядеть картину вдоль и поперёк. Молочные волосы, которых дополняла тёмно-серая шипастая корона, едва пересекали границы плеча. Пышные губки хорошо сочетались с меланхоличной улыбкой. Натурщика покрывал белый и мягкий по нарисованной текстуре шёлковый халат, оголявший левое плечо. Парень смотрел в душу, его голова немного направлена в сторону востока. С нежностью в правой руке держал сухую розу, упавшие лепестки её дополняли композицию. Он скованно позировал на бордовом фоне. Конечной фишкой стала багетная рама из тёмного дуба. Убийца в пальто невольно задумался, вновь втянув в рот трубку. Прошёл мимо, дальше увидел того же парня в уже другом одеянии, с иной позой и эмоцией, а затем ещё, и ещё. Стало очевидно, что этот человек и есть Санчез. После догадки очертания худого тела сильнее заинтересовали незваного гостя, и он жадно впитал нарисованный образ, пока его нагоняло окрыляющее возбуждение.       Напарник и по совместительству глава подходил всё ближе, что было понятно по его тяжёлым сапогам. Он окликнул товарища, и тот повернулся без недавно проявившегося интереса на лице, по-прежнему покуривая.       — Он не вернётся, но будет посылать письма на сие адрес…       — С чего вдруг ты так решил? — спросил Дмитрий, крутя в руке самый настоящий алмаз.       — Да ты погляди на картины: по нему видно, что он любит и не любит одновременно. Его лицо всегда разнится друг с другом. Не хочу быть предвзятым, однако я должен отметить, что его действия видно делаются импульсивно. Это подтверждается тем, что письма из другого государства, на момент нападения его не было за столом.       — Хочешь сказать, что Пугод просто так не пустил бы его в другую страну? Странно получается.       — Он был его музой, Дима. Его вдохновением! Стал бы творец отпускать главное звено в своём деянии?       — Допустим, Клайд. Но… я уверен, что мальца хватит на всего лишь два письма. Максимум пять. Успокоит свой пыл, найдёт новое увлечение. Делов-то.       — А если нет? — не унимался мужчина.       — Найдём, расправимся. — Главарь взглянул на напольные часы и недовольно цокнул. — Давай заканчивать, иначе опоздаем. Лондон не умеет ждать.