Before tomorrow

      Последняя гонка сезона всегда так или иначе давила на плечи. Но особенно сильно это ощущалось тогда, когда ты входишь в тройку лидеров чемпионата, а предстоящий уикенд становится твоим последним шансом. Оскар хотел показать себя с наилучшей стороны, выложиться полностью в этой борьбе. Шанс у него все еще был, и взять чемпионство в этом году казалось чем-то по-настоящему восхитительным.       Он возлагал огромные надежды на Катар. И поначалу все действительно складывалось отлично. Он лидировал весь уикенд. Но сама гонка оказалась безбожно завалена отвратительной стратегией McLaren. Создавалось ощущение, будто в первый день на трассе стратеги искренне не понимали, что сейфти-кар это идеальное время для пит-стопа без потери позиции. Потому что на него уходили буквально все.       Но Оскара держали на трассе до последнего. Макс, находясь на более свежих шинах, без особого труда обгоняет его, а после вынужденного позднего пит-стопа Пиастри окончательно теряет позицию и вместе с ней шанс закрепиться на втором месте в чемпионате.       Впрочем, все, что было в Катаре, должно было там и остаться. Сейчас в приоритете Абу-Даби. Там нужно выложиться на полную. Даже если он не станет чемпионом, по крайней мере он проявит себя. Но все идет не так уже на второй, а для него первой, практике. Машина едет отвратительно, подводит его максимально и не позволяет показать нормальное время даже на тренировке. Впереди остается всего один единственный час на трассе перед квалификацией. В эти дни он работает на износ, выжимает из себя абсолютный максимум. И после квалификации, практически ни с кем не поговорив, возвращается в свой номер в отеле и падает на кровать без сил.       Чемпионат делает все слишком сложным.       Их отношения с Ландо становятся хуже. Не потому, что они ссорятся или бесконечно спорят из-за гонок и возможной победы. Нет. Дело вовсе не в этом. Иногда Пиастри даже думает, что так было бы легче. Это хотя бы делало ситуацию понятнее. Но реальность другая. Они просто постепенно перестают разговаривать. Не было никакой точки А, никакого скандала, который стал бы причиной разрыва. Просто в какой-то момент их близкие отношения словно срываются с обрыва и падают, падают, падают. Сначала все выражалось в мелочах. Меньше разговоров из-за усталости и нервов. Потом они стали реже видеться. Сейчас же прошла почти неделя с тех пор, как они не разговаривали совсем. Ни о чем.       В Катаре все выглядело немного лучше, но сейчас все кажется непоправимо плохим. И Оскар, если быть честным, был бы готов отказаться от борьбы за чемпионство, лишь бы избавиться от этого вязкого, давящего молчания.       Это разрушало его изнутри. Ландо был для него больше, чем просто напарником. Больше, чем знакомым и даже больше, чем просто другом. Он любил его. Даже если никогда не говорил об этом вслух. Даже сквозь все напряжение, повисшее между ними. Напряжение, в котором во многом виноваты были вовсе не они, а Зак.       От этого, пожалуй, было хуже всего. Он любил, но это теплое чувство теперь смешивалось с тем дерьмом, которое возникало между ними из-за соперничества. На медиадне они ведут себя самым естественным образом. Будто между ними нет вороха недосказанностей. И это не выглядит наигранно. Ландо с улыбкой смотрит на него, когда звучит вопрос о том, что им нравится друг в друге как в напарниках. Отвечает, что вариантов слишком много. Оскар чувствует, как от этих слов в груди разливается тепло. Они сидят рядом, смеются над каким-то глупым мемом в перерыве, и все выглядит настолько настоящим, что Пиастри почти верит в то, что все наладилось само собой. Но как только они покидают паддок, все возвращается на свои места.       Из мыслей его вырывает стук в дверь. Оскар кривится, явно не желая сейчас никакой компании, но все же поднимается с кровати и идет к входу. Открывает дверь и на мгновение замирает. Перед его номером стоит тот, кого он точно не ожидал увидеть. Ландо.       Оскар тяжело вздыхает. В висках гудит. В голове до сих пор прокручивается дневной разговор с Заком, в котором тот в очередной раз потребовал, чтобы в гонке Пиастри любой ценой защищал позицию напарника и даже не думал о том, чтобы бороться за свою.       — Слушай… — начинает Норрис, но Оскар с шумным выдохом перебивает его, не позволяя договорить.       — Если ты пришел говорить о гонке и о том, чтобы я помог тебе, можешь даже не начинать. Зак уже достаточно промыл мне мозги, чтобы я не хотел слышать об этом ни слова.       Ландо качает головой.       — Нет. Я не об этом. Ни о гонке, ни о какой-либо помощи мне. Можно я зайду?       Оскар не знает, что ответить. С одной стороны, ему безумно хотелось провести этот вечер наедине с собой, собрать свои силы в кулак, чтобы к утру быть собранным и лишиться этой никому не нужной рассеянности и подавленности. Но с другой стороны, Норрис сам пришел к нему за разговором. И это было то, в чем Пиастри так отчаянно нуждался в последнее время. Так стоит ли отказывать себе в этом небольшом удовольствии, если все пойдет как надо.       — Проходи, — Оскар поджимает губы и отходит в сторону, чтобы его напарник смог пройти в номер, а затем закрывает за ним дверь.       Ландо выглядел как-то по непривычному спокойным, хотя обычно он был самым настоящим вихрем. Не то чтобы это было плохо, наоборот — вселяло какое-то необъяснимое чувство спокойствия и желание задержаться в этом моменте.       — Знаешь, какой-то комментатор шутил, что нам стоит поспать вместе перед завтрашней гонкой. Как думаешь, он прав? — шутит Норрис, сразу отводя взгляд куда-то в сторону, понимая, что момент не самый удачный для таких шуток. — Прости, прости, это не то, как я должен был начать разговор.       Оскар закатывает глаза и плюхается на кровать, смотря на то, как Ландо садится рядом, с ожиданием во взгляде глядя на своего напарника. Но тот ничего не говорит, и молчание повисает уж как-то слишком сильно. Это начинает становиться некомфортным, даже если Пиастри был готов продать душу за времяпровождение с этим человеком.       — Слушай, если мы так и будем молчать, то я предпочел бы отдохнуть. И тебе тоже стоит сделать это.       — Нет, — Норрис отвечает немного резко и, кажется, громко для той атмосферы, что была между ними сейчас. — Точнее, я имею в виду, что… Я не хочу уходить сейчас, не хочу отдыхать, пока не поговорил с тобой. Потому что вся эта ситуация, она не должна быть таковой. Меня это удручает.       Ландо делает паузу, кажется, собираясь с силами. Он был главной грозой и хаосом паддока, самым активным и безумно эмоциональным человеком. О нем говорят как о том, кто черта с два умеет держать язык за зубами, но когда дело доходит до серьезных разговоров, в которых приходится изливать душу, говорить о своих переживаниях, Норрис готов в любую секунду дать заднюю. Потому что не хочет показывать, что он тоже может быть слабым и ранимым.       Это ведь порушит его образ.       — Я всегда понимал, что чемпионат и борьба за титул, они… не будут простыми, — Норрис сглатывает вязкую слюну. — Это всегда огромное давление, лидеров всегда ненавидят и находят причины для хейта. Я был готов к этому с самого первого дня в Ф1. Мне нет особого дела до мнения общественности, потому что я знаю, что они не правы. Чаще всего это просто беспочвенный хейт, который никак не торкает меня. Я понимал, что на гриде тоже будут проблемы, я был готов к конфликтам, и черт с ним, если бы я повздорил с Максом или еще кем-то, я смог бы с достоинством пережить это. Но, Оск… Мне так не нравится то, что сейчас происходит с нами и нашими взаимоотношениями.       Оскар слушает, внимательно и не отводя взгляд от Ландо. Будто бы пытается увидеть каждую чужую эмоцию, пока тот говорит. И он видит, даже если Норрис старается не особо сильно показывать это. От чужого взгляда все равно не утаивается та грусть, что проскальзывает на лице, пока он говорит, и почти жалкая уязвимость в том, как он перебирает пальцы от нервозности. Он не привык быть настолько открытым, но сейчас об этом даже не думается. Это не самое важное.       — Я готов смириться со многим: с упущенным чемпионством, с тупыми стратегиями нашей команды, с глупыми вопросами прессы, но не с тем, что происходит с нами.       Норрис, честно говоря, не уверен, есть ли вообще это «мы». Они никогда не переходили границу дружбы. Да, иногда проводили вечера в объятиях друг друга за каким-то фильмом, но все это всегда оставалось на грани близкой дружбы. Сейчас же Ландо вкладывает в свои слова совсем другой смысл.       — Наверняка абсолютно бесполезно искать виноватых в этом, хотя я очень хочу спихнуть все на Зака и Андреа, которые своими дурацкими идеями только усиливали напряжение в этой борьбе. Но нельзя винить только их. Я тоже виноват. В своей характерности, в том, что не подошел первым, когда между нами возникла пауза после Катара… Или еще раньше, когда это напряжение только начало провисать между нами. Я был так сосредоточен на самом себе, на тренировках и на гонках, что… не обратил внимания на то, как начал терять кое-что более ценное, чем победы и титул. Тебя.       У Оскара на какое-то мгновение сбивается дыхание. Он готов поклясться, что ему просто послышались эти слова от Норриса. Ведь это было всем, чего он так хотел. Поговорить, решить эту проблему, но сам он не решался. А теперь Ландо пришел сам и говорит все с такой уязвимостью и откровенностью в голосе, что Пиастри больше не хочется никаких соревнований и никаких чемпионств. Здесь и сейчас он хочет лишь обнять своего напарника и просидеть так добрые несколько часов.       Так он и делает. Ничего не говорит, лишь двигается ближе к Ландо и обнимает его. Крепко, так, как было у них когда-то в привычке, раньше, до начала всего этого безумия и наклонной полосы в их взаимоотношениях. Опуская голову на чужое плечо, он чувствует себя чуть более счастливым.       — И, Оск… Я никогда не хотел, чтобы ты помогал мне ценой своего шанса на чемпионство. Ты безумно талантливый пилот, ты всегда показываешь такие хорошие результаты, и я был бы последней мразью, если бы хотел отобрать у тебя этот шанс. Все, что они говорят и просят, — я всегда был против. Но и Зак, и Андреа отказывались меня слышать. Прости. Наверное, если бы я приложил больше усилий, чтобы это пресекать, было бы проще. Возможно, все бы не скатилось к тому, что есть сейчас.       Ландо наконец заканчивает говорить, обнимает Оскара за плечи и опирается виском о его макушку. Они сидят рядом, почти не двигаясь. Несколько минут молчания, кажется, нужны им обоим, пока Пиастри настраивается на ответ, а Норрис переосмысливает все, что сказал сейчас.       Ни один из них не знает точного количества времени, на которое затягивается это молчание. Оскар, которого фанаты привыкли видеть чуть ли не самым холодным и отстраненным человеком паддока, сейчас пытается совладать со всеми теми эмоциями, что бурлят внутри. Да, сидящий рядом Ландо, очевидно, знал, каким Пиастри был вдали от камер и рядом с теми, кому может доверить вихрь своих эмоций. Но все равно оставался фактор того, что их было настолько много, что Оскару было нужно время. Чтобы успокоиться.       — Спасибо, что… пришел. Что заговорил обо всем этом, — Оскар слегка приподнимает голову с чужого плеча, но из объятий Норриса не выбирается. — На самом деле меня очень это беспокоило, потому что все это так глупо, разве нет? Мы не ссорились, между нами не было никаких конфликтов или предпосылок к тому, чтобы в один момент все стало не таким, как было раньше. Я тоже не святой и тоже мог бы завести разговор о том, что меня тревожит, как только все это началось… Еще летом, да? Но я не сделал этого, так что… — Пиастри нервно кусает нижнюю губу, стараясь привести мысли в порядок. — Вина, очевидно, есть на каждом. Но главное, что мы обсудили это, да? Теперь есть шанс на то, что у нас все будет хорошо, не смотря на конец сезона?       Оскар уточняет не потому, что сомневается в том, что есть шанс что-то исправить, а потому, что не хочет быть единственным, кто принимает решения. Ему важно услышать мнение Ландо, важно понимать, о чем тот думает, даже если это может показаться весьма очевидным.       Разговоры — это все и даже больше. А они слишком долго пренебрегали этой возможностью.       — Конечно, Оск. — Норрис говорит практически шепотом, невесомо поглаживая Оскара по плечу. — Поверь, для меня ничто не будет важнее наших с тобой взаимоотношений. Да, последняя гонка сезона важна, борьба за титул важна, но наши взаимоотношения — они на уровень выше всего этого. Потому что человеческие чувства и отношения — куда более хрупкая вещь, чем то, что я хотя бы минимально, но могу контролировать.       Оскар улыбается. Эти слова оказываются тем, что ему было нужно для душевного равновесия. Чтобы спокойствие окончательно поселилось в его груди, а в голове больше не роились навязчивые мысли и тот отвратительный разговор с Заком, в котором его ни во что не ставят. Сейчас это не имеет значения. Он важен для Ландо, и это все, что ему было нужно.       Теперь для них обоих становится до безумия очевидным то, что они значат друг для друга целую вселенную. И никто не должен отбирать у них это.       — Это важно для меня. Не потерять тебя и все такое, — вполголоса произносит Оскар. — Все это время, пока напряжение держалось между нами, мне не хватало просто… тебя рядом.       Ландо мягко улыбается, поворачиваясь к Пиастри так, чтобы сесть лицом к лицу. Его ладонь на мгновение опускается на щеку напарника. Он не торопится, осторожно поглаживает кожу большим пальцем, сохраняя ту же мягкую, нежную улыбку. Она была предназначена лишь для Оскара.       — Мне тоже, честно. Ты самый важный и значимый для меня человек. Я никогда бы не простил себе, если бы потерял тебя.       Ландо не дает ему возможности что-то ответить, потому что одним осторожным движением накрывает чужие губы своими. Сейчас любые слова кажутся лишними, а действия — единственно верным подтверждением всего сказанного. Именно поэтому Норрис действует так: затягивает Оскара в безумно нежный, тягучий поцелуй. И Пиастри отвечает. Не пытается отстраниться или возмутиться насчет таких действий старшего. Наоборот — укладывает ладонь на чужую шею, а затем осторожно скользит ею к волосам Ландо, перебирая их.       И этот поцелуй говорит больше, чем могли бы любые слова. Раньше они не обсуждали свои взаимоотношения, но сегодня все меняется.       И это, в конце концов, значит куда больше, чем завтрашняя победа.