Воссоединение спустя тысячелетие

В воздухе стоял запах перемолотого в крошку асфальта, приправленный свежей кровью – аромат, который всегда льстил обонянию Сукуны. Возвышаясь над руинами Сибуи, Король Проклятий по-хозяйски взирал на последствия блистательной, хоть и скоротечной, победы над Джого. Он с удовлетворением наблюдал за регенерацией своего сосуда, когда ощутил резкое изменение в потоках проклятой энергии. Это был не тот удушливый, терпкий запах, что исходит от проклятых духов. Нет, этот поток древнее, острее, почти чистая, леденящая злоба, что истончилась под бременем веков, но осталась до боли знакомой. — Ну-ну, — протянул Сукуна, выпуская низкий, утробный рык, щедро сдобренный садистским удовольствием. Звук со скрежетом вырвался из его глотки. — И правда, какой же жалкий колдунишка возомнил, что сможет меня заманить безделушкой… чтобы в итоге призвать кое-что куда занятнее. Лениво повернув голову, Сукуна увидел источник тревожного ощущения. Тот стоял у самого края развороченного небоскрёба, облачённый в современный, идеально скроенный костюм, выполненный в строгой чёрно-белой гамме. Кибуцуджи Мудзан. Воплощение холодной, изысканной жестокости. Его глаза – неестественно спокойные, глубокого багрового оттенка – равнодушно скользнули по объятому разрухой пейзажу, словно оценивая работу нерадивого подрядчика. Мудзан слегка наклонил голову, как будто проявляя скучающее любопытство. — Осмелюсь предположить, именно ты повинен в столь досадном нарушении моего покоя. Твоя духовная подпись являет собой отвратительное смешение древней силы и современной скверны. — Голос Мудзана был тихим, ровным, лишённым малейшего намёка на тепло, но в самой его основе прослеживалась ледянящая дрожь. Сукуна оскалился, демонстрируя хищный оскал с чрезмерным количеством зубов. — А ты всё так же капризен, как я и помню, светобоязливый супруг. В глазах Мудзана промелькнула едва заметная тень – смесь тысячелетней неприязни и… влечения. Он живо вспомнил их прежнюю связь – бурную, страстную, отравленную ядом взаимного разрушения. Эпоха Хэйан… время, когда они, возможно, были единственными, кто мог по-настоящему оценить абсолютную бесчеловечность друг друга. — Ах, Рёмен Сукуна, — наконец произнёс Мудзан, растягивая губы в натянутой пародией на улыбку. — Всё ещё тешишь себя ролью властителя, как вижу. И всё так же, по обыкновению, обитаешь в чужом "жилище". — С этими словами он с пренебрежением указал на лицо Юджи. Движимый неистовой, подавляющей жаждой физического контакта – потребности, которую не утолить никакой кровью, только им – Сукуна молниеносно сократил разделявшее их расстояние. Он был быстр, но Мудзан оказался ещё быстрее. Не успели губы Сукуны коснуться его лица, как вперёд метнулась бледная, холёная рука, преграждая путь твёрдым упором ладони в рот Короля Проклятий. — Придержи коней, король. — В багровых глазах Мудзана мелькнула искринка удивления. — Или ты забыл о своём нынешнем положении? Ты заточён в теле подростка. Боюсь, у меня есть дела поважнее, чем соблюдение законов, но кое-какие принципы у меня всё же имеются. – Он опустил руку, брезгливо рассматривая ладонь, словно та была осквернена проклятой энергией Сукуны. — И я категорически не намерен делить столь примечательный момент, как наш первый поцелуй после воссоединения, с какой-нибудь мелкотнёй вроде твоего нынешнего тела. Да и пожалей ты и без того расшатанную психику мальца. Сукуна замер, в его глазах плескалось клокочущее разочарование, но в ту же секунду в действие вступили его гениальные способности к обходу любых ограничений. На ладони его левой руки зияющая рана разверзлась новым ртом, окаймлённым острыми зубами и источающим чистую, неразбавленную слюну Сукуны. Это был не рот Юджи Итадори. Это был дополнительный орган Короля Проклятий, продолжение его собственного проклятого тела, а значит, его личный. С ошеломительной скоростью, заставшей Мудзана врасплох, Сукуна припечатал эту зубастую, ухмыляющуюся ладонь к лицу Мудзана, грубо зажав его нос и губы тёплым, мясистым, вызывающе-принадлежащим взрослому телу придатком. Мудзан попытался отпрянуть, в его глазах явственно промелькнуло искреннее изумление, но Сукуна усилил натиск, всеми силами вжимая ладонь в лицо Мудзана. Рот на ладони распахнулся, и язык, извиваясь, грубо вклинился между губами Мудзана, вторгаясь в его рот в диком, откровенном и совершенно антисанитарном поцелуе. — Это не рот мальчишки, — прорычал Сукуна, голос его был приглушён, но в каждом слове звучала требовательность и собственническая страсть. — Это мой. Я использую часть своего тела, чтобы поцеловать тебя, и будь я проклят, если позволю себе ждать ещё тысячу лет. Вспышка первобытной, исконной энергии пронзила их обоих. Шоковое оцепенение Мудзана мгновенно уступило место тёмному, смутно знакомому вожделению. Столетие, проведённое в небытие, было посвящено гонке за недостижимым совершенством. Этот же контакт, сколь бы отвратительным он ни казался, напомнил ему о хаотичной, всепоглощающей страсти, которую он успел позабыть. Наконец, Сукуна отстранился. На безупречном лице Мудзана остался влажный след слюны, смешанной с проклятой энергией. Медленно опуская руку, Мудзан испепелял Сукуну взглядом. Вытерев рот тыльной стороной ладони, Мудзан не смог сдержать нервный тик, дрогнувший в уголке его губ. — Как всегда, верх нецивилизованности, Сукуна, — протянул Мудзан, и на его лице, прорвав напускную маску безразличия, расцвела злая усмешка. – Впрочем, сюрприз… был оценён по достоинству. А теперь перейдём к делу. Соизволь поведать, какой жалкий безумец осмелился вернуть меня к жизни, и какие у тебя планы на сию убогую эпоху.