Игрушка

      Ты так прекрасен, когда злишься. Вся эта мощь… Она должна быть направлена на что-то более приятное, чем пыльные свитки. Эти строгие губы могут улыбаться. Эти руки, сжимающие палочку для заклинаний, могут сжимать что-то другое…

Ренатус "Инкуб" Револ

"Костюмы с характером"

      Воздух в зале всё ещё плыл волнами от недавних взрывов. В дыму, пронизанном искрами угасающей магии, рыжий парень, с рычанием напрягая мышцы, упорно тащил бесчувственное тело напарника к выходу.       Вслед им неслось спокойное:       — Барретт, Краун, жду вас в среду. И чтоб на этот раз без опозданий!       У доски, испещрённой тактическими схемами, стоял весьма довольный занятием Ортер Мадл. Влажная губка, повторяя движения его волшебной палочки, плавно скользила по стрелкам атак и замысловатым обозначениям магических ловушек.       Всё занятие Ортер действовал двумя руками с привычной синхронностью: в правой — волшебная палочка, чьи точные движения активировали заклинания и реагировали на действия учеников, в левой — указка, методично вычерчивающая на доске новые схемы и поправляющая старые, привлекающая внимание к очередным заданиям. Теперь, когда занятие была завершено, наступило время наводить порядок. Ортер оглядел чистую доску, отправил губку в подставку, положил палочку в бархатный футляр и принялся за указку.       Он приобрёл её в первую неделю преподавания, когда осознал, что готов обучать других. Идеально гладкая, она безупречно лежала в руке, и Ортер не променял бы её ни на какую другую. Он тщательно протёр поверхность, пока та вновь не заблестела.       Затем — флаконы. Стеклянные, с аккуратными этикетками, написанными каллиграфическим почерком. Ортер отмерил ровно три ложки толчёного подорожника в один, долил дистиллированной воды в другой. Закупорил, поставил в ящик, чтобы унести в хранилище. Ни капли мимо. Ни пылинки.       Отлично.       — Ну и скукотища!       От двери, за которую недавно всё же смогли выбраться его ученики, прозвучал насмешливый голос коллеги из отдела магических кладбищ. Ортер не обернулся, лишь мышцы напряглись под мантией.       — Уже всё прибрал? Я не рискую угодить в одну из твоих песчаных воронок? — Не дожидаясь ответа, Ренатус Револ подошёл к столу и нагло уселся на край, бесцеремонно сдвинув стопку книг. В поле зрения Ортера возникла широкая ладонь с крепкими пальцами, которые оставили на очищенной поверхности отпечатки. — Как ты это делаешь? Магией уборки?       Ортер молча переставил ящик с зельями левее на три сантиметра, чтобы Ренатус убрал свою испачканную лапищу.       — Не хочешь говорить? Ну и держи свои секреты при себе, — Ренатус наклонился ближе, и от него пахнуло чем-то похожим на церковные благовония. — Давай лучше сыграем во что-нибудь. Я знаю парочку интересных игр.       — У меня работа, Револ.       — Твоя работа закончена! — Ренатус спрыгнул со стола и сделал круг по кабинету. В его глазах вспыхнул огонёк, не предвещавший ничего хорошего.       Опасения Ортера подтвердились. Оглядев кабинет и не сочтя мокрую губку достойной внимания, Ренатус схватил указку.       — А ну, отдай! Брось! Фу! — В попытке спасти своё имущество Ортер перестал следить за речью. Но вот дракон Тайрона, например, прекрасно понимал эти команды…       — Ну же, Ортер! — Ренатус весело тряхнул головой. — Я гончая Смерти! Я лабрадор Апокалипсиса, сторожевая Ада! Давай поиграем! Кинешь — принесу!       Ортер протянул руку, чтобы выхватить указку, но было поздно. Ренатус сгрёб её в рот, как пёс — палку. Древесина глухо стукнулась о его клыки. Он причмокнул и принялся усердно её обгрызать, не сводя с Ортера сияющих сиреневых глаз. Слюна блестела на дереве, когда он, наконец, с громким чавканьем выплюнул указку прямо на идеально чистый стол. Если бы у него был хвост, то, конечно, ходил бы сейчас ходуном.       — Револ! Это. Не. Собачья. Палка. Это учебный инвентарь! — Ортер ударил кулаком по столу, отчего флаконы печально звякнули, и из ящика с зельями потянуло чем-то приторным. — У тебя вообще есть хоть капля уважения к порядку?!       Ренатус лишь шире ухмыльнулся, обнажая клыки.       — А что такого? Я просто хотел поиграть. — Он развёл руками, изображая невинность, но в его глазах плясали демоны. — Думал, ты меня поддержишь. Только что гонял двух щенят, надо же и самому размяться. Но если ты предпочитаешь запереться в своей вылизанной башне из слоновой кости…       Он не договорил, лишь многозначительно провёл языком по губам. Плечом толкнул дверь и скрылся в коридоре.       Тишина, навалившаяся после его ухода, звенела в ушах. Ортер стоял, не двигаясь, и глядел на указку. Что с ней делать?       Жаль, что нельзя как Геенна ювелирно выжечь все следы, оставленные наглецом Ренатусом. Может, засыпать её песком, перетереть в пыль? Но тогда вся его уборка пойдёт насмарку, придётся начинать сначала. Да и новой указки нет, а палочка нужна ему для заклинаний.       Выбросить? Продезинфицировать? Кто знает, в кого ещё… во что ещё впивались клыки Ренатуса Револа. Необязательно обладать способностями Тайрона, чтобы понимать — слюна бешеных тварей опасна.       Но пальцы не слушались его. Они медленно потянулись вперёд и дотронулись до влажной поверхности.       Дерево было тёплым. Подушечки пальцев осторожно скользнули по следам клыков, словно читая слепок чужой силы.       Реальность внезапно обрушилась на Ортера со всей своей грубой осязаемостью. Дыхание перехватило, стало тесно и душно.       — Омерзительно, — резануло в голове отточенным лезвием мысли.       Но лезвие это вдруг затупилось, встретив сопротивление. Потому что там, где должно было быть отвращение, пробивалось любопытство — не научное, а тёмное. Интерес к той самой силе, что оставила этот след. К тому, что ощущал Револ, вонзая в дерево зубы.       Тепло.       Разве дерево может так долго хранить тепло чужого дыхания? Логика шептала: нет, не может. Но вбитое в голову знание тускнело перед простым фактом: его пальцам было горячо.       Это какая-то магия? Второй раз за десять минут Ортер пожалел, что огонь не его специальность.       Разум принялся строить версии, как плотину против нарастающего прилива чувств. Может, причина в материале? Он повертел указку в руках. Возможно, это древесина с залитых солнцем тропических берегов, вобравшая в себя жар белого песка?       Какие условия могли пробудить эту память? Давление и деформация? Или сложный алхимический состав слюны? А может, дело не в материи, а в действии самом по себе? Жестокий акт осквернения стал ключом, запустившим скрытый механизм.       Тут Ортера осенило. Револ — маг кладбищ, ходящий по грани миров. Что, если он, сам того не зная, разбудил нечто, дремавшее в самом дереве: тёмную память о лесной чаще и горящих в ней глазах?       Он поднёс указку к самому лицу, почти вплотную. От пристального вглядывания стало больно, и Ортер снял очки. Очертания кабинета превратились в мягкие неопределённые пятна. Он прикрыл глаза, отсекая зрение, и теперь полагался только на обоняние. Втянул воздух медленно, глубже, пытаясь отделить знакомый запах воска и старого дерева от нового, чужеродного, наложившегося сверху. И смог уловить его: призрачное дыхание ночи, дым, и что-то ещё… Пряное, похожее на благовония.       Разум занудно твердил про нормы и риски, про всю нелепость затеи. Этот голос был похож на скрип грифеля по идеально чистой доске — сухой и невыносимый.       Ортер заглушил его одним движением.       Абсолютно нелогично, вопреки правилам гигиены, здравому смыслу и собственной натуре, он высунул язык и лизнул указку.       Ни вспышки скрытой магии. Ни клубов дыма от высвободившейся энергии. Ни внезапного откровения, озаряющего разум.       Ничего.       Внутренний перфекционист, заткнув внутреннего чистюлю, требовал повторного эксперимента. Ортер лизнул указку ещё раз.       Медленнее. Осознанно.       Он провёл кончиком языка вдоль всей длины, ощущая разницу между гладким участком и шершавым повреждённым. Задержался на вмятинах от клыков, тщательно обводя их неровные края, словно Ортер пытался прочесть скрытое в них послание.       Снова ничего.       Ни всплеска магии на языке, ни горького привкуса проклятия, ни сладости чар. Только тепло в его пальцах, кажется, усилилось. Оно поползло вверх по руке, мягкой волной разлилось по щекам, заставив кожу гореть. Растеклось по шее, клубком застряло под челюстью.       Чувствовал ли подобное Ренатус? Может, эти странные согревающие вибрации в дереве были заметны его обострённым чувствам? Поэтому он так настойчиво хотел «поиграть»? Вся эта буффонада с палкой, это зубастое веселье… Была ли это просто глупая выходка? Или инстинктивное тяготение к силе, которую он сам же и призвал?       Ортер провёл кончиком указки по губам, затем — медленнее, с нажимом — по щеке.       Тонкий след показался ему сильнее любого прикосновения. Из горла вырвался сдавленный стон — звук, разорвавший тишину кабинета и его последнюю внутреннюю преграду.       Ноги подломились. Ортер рухнул в кресло. Дрожащие пальцы лихорадочно дернули узел галстука, расстегнули пуговицу за пуговицей. Тепло, копившееся внутри, прорвалось наружу, превратившись в невыносимый жар. Дышать стало трудно, воздух казался густым и обжигающим.       Теперь конец указки скользнул по шее. Ортер провёл под ключицами, а потом — вниз. По грудной клетке, отодвигая тонкую ткань рубашки, к напрягшимся соскам.       Тело вздрогнуло, как от удара током. Ортер ещё раз провёл указкой по тому же месту, и снова раздался его судорожный вздох.       Он поднёс указку ко рту, уже не исследуя, а жаждая. Кончик языка вновь чутко заскользил по отметинам Ренатуса.       В этот момент его воображение, обычно уступавшее логике и практичности, услужливо нарисовало картину: не дерево, а его собственная кожа, плоть уязвимой шеи… или бедра. Та же безжалостная сила и ярость захвата. Клыки, вонзающиеся не в древесину, а в него.       Вместе с этим желание, которое горячей волной растеклось по всему телу, сжало горло. Воздух вырвался из лёгких сдавленным стоном, полным такой постыдной готовности, что у Ортера потемнело в глазах. Он откинул голову на спинку кресла, обнажив напряжённую дугу горла, и просто позволил этому чувству захлестнуть себя, не пытаясь больше анализировать или отрицать.       Свободная рука сама дёрнулась вниз. Пальцы сорвали пряжку ремня, скользнули под слои ткани и нашли свою горячую цель. От прикосновения к своей твёрдости у Ортера свело всё нутро.       Другая рука всё ещё сжимала указку. Он прижимал её к губам, к пылающей щеке; потом вёл к чувствительной точке за ухом, и всё тело содрогалось от коротких ярких вспышек. Он водил ею по коже, будто пытаясь остудить жар или, наоборот, разжечь его ещё сильнее.       Потом он закусил мокрое дерево, и все вкусы и текстуры смешались в одном ощущении полного растворения в удовольствии. Он закрыл глаза, и в темноте за веками видел только вспышки.       Движения его руки участились. Резче. Отрывистее. Каждый рывок — словно губка, стирающая схемы в его сознании. А его тело, этот отлаженный механизм, теперь изгибалось. Содрогалось. Диктовало свои законы.       Сквозь хаос проступал один чёткий образ: следы, оставленные чужими зубами. Воображаемое ощущение их на собственной коже смешалось с реальным трением в ладони, с солоноватым привкусом во рту.       Наслаждение обрушилось на него и сокрушило. Всё, что ещё пыталось устоять, было сметено одним махом: последние обрывки логики, тень стыда, осколки гордости. Он кончил с долгим протяжным стоном, в котором было больше изнеможения, чем триумфа.       Ортер полулежал в кресле, опустошённый до самого дна. Вместо волны отвращения, которую он ожидал и даже, казалось, жаждал как расплаты, его накрыло чувство глубокого спокойствия.       Он обтёр руку о бедро. Медленно нашарил очки и надел их. Опустил взгляд на указку, всё ещё зажатую в его ослабевшей руке. При тусклом свете она влажно блестела. Вмятины от зубов Ренатуса теперь соседствовали со свежими следами — отпечатками его собственных зубов, но Ортер больше не видел в этом трагедии.       След вторжения и след одержимости.       Так он просидел, потеряв счёт времени. Потом, будто просыпаясь от долгого сна, медленно поднялся. Пальцы автоматически поправили мятую рубашку, застегнули пряжку ремня, пригладили растрёпанные волосы.       Он вышел из кабинета, прихватив с собой указку. Она была истерзана, испачкана, но по-прежнему хорошо лежала в руке. Очень сбалансированная и удобная указка. Но при этом — самая обычная. Из самого обычного дерева, купленная в самом обычном магазине книг и канцелярии.

***

      Ренатус развалился на диванчике в своём кабинете, где беспорядок давно достиг статуса устойчивой экосистемы, и вполглаза просматривал потрёпанную книжку.       Резко, без предупреждающего стука, скрипнула дверь. Ренатус мгновенно приподнялся, все мускулы напряглись, как у хищника, почуявшего вторжение на свою территорию. Вечная ухмылка сползла с его лица. Отброшенная книга глухо шлёпнулась на пол.       В проёме, залитом светом из коридора, стояла тёмная фигура. Ренатус узнал выправку — Ортер. Но это была не та хладнокровная статуя, которую он привык видеть и которую ему, что уж там, нравилось дразнить. Контур фигуры вибрировал лёгкой, почти невидимой дрожью, и свет из-за спины мерцал по его краю.       И запах…       Ренатус глубже вдохнул воздух и уловил узнаваемый запах кожи, накалённой борьбой с самим собой. И поверх этого ещё один аромат, пьянящий голову.       Возбуждение. Чистое, высвобожденное, только что сорвавшееся с цепи. Оно витало вокруг Ортера, как его личная, ещё неостывшая аура.       Фигура шагнула в кабинет. Начали проступать детали, подтверждая то, что Ренатус уже учуял. Лицо Ортера пылало лихорадочным, неровным румянцем.       А глаза… Чёрт побери, как же горели его глаза!       Ортер молча сделал ещё один шаг вперёд. Твёрдо и уверенно прошёл через захламлённый кабинет мимо полок с мрачными артефактами и остановился прямо перед диваном, нависая над Ренатусом. В его руке, крепко сжатой в кулак, была та самая указка. Он ткнул ею в направлении Ренатуса, почти коснувшись груди, где, не осознавая ещё до конца реальности происходящего, ускоряло свой стук сердце Бессмертного Посоха. И когда Ортер наконец заговорил, голос его был низким и хриплым.       — Поиграем, Револ?