varðeld

      с охапкой хвороста чонин шагал к разожжённому костру, где чанбин вместе с хёнджином сосредоточенно возились над будущим ужином. неподалёку сынмин, глухо бормоча себе под нос, обвязывал птичьи косточки нитью, создавая новый оберег. джисон латал свою изношенную тунику, а минхо с непривычно хмурым феликсом перебирали снаряжение — проверяли, не износилась ли тетива, и не затупились ли клинки.       — где чан? — спросил чонин, когда вгляделся в чужие лица.       — отправился поговорить со своим богом, — ответил минхо, не отрываясь от своего занятия. — вон там, на холме. наверное, чтобы богу было лучше слышно.       зарево заката, цветом точь-в-точь как свежепролитая кровь, освещало замершего на коленях человека со склонённой в молитве головой. на фоне надвигающегося ночного неба он казался обманчиво маленьким и уязвимым, и только знание о таящейся в нём силе останавливало чонина от желания закрыть его собой, спрятать от тьмы длинными полами своего плаща.        капитан медленно угасающего отряда, чан отчаянно пытался защитить их и неустанно заботился о них, словно о собственных детях. эта ноша была велика, но он отказывался делить её с кем-то, кроме своего бога. никто толком не знал, что таилось в его сердце, и это всегда подспудно грызло чонина, не давая уняться безответной тоске по нему.       с тяжёлым предчувствием он двинулся навстречу, неспешно взбираясь вверх по холму, и достиг вершины, как раз когда молитва была закончена. чан не поднял головы при его появлении, и потому его голос, направленный в землю, прозвучал глухо.       — я молюсь, чтобы к закату завтрашнего дня я мог точно так же услышать твои неуклюжие шаги.       — а что твой бог, капитан? — хмыкнул чонин, не поведя и бровью на поддразнивание. — он тебе отвечает?       — иногда отвечает, — всё ещё стоя на коленях, чан запрокинул голову и вдруг улыбнулся ему уголком рта, напряжённо всматриваясь в его лицо. — нужно только уметь слушать.       было в его взгляде что-то, заставившее сердце в чониновой груди замереть. что-то пылкое и давящее, стиснувшее его своей интенсивностью. чан будто пытался ему что-то сказать, передать какое-то знание, которому нельзя быть произнесённым вслух.        — эй, там! ужин поспел! — раздалось с подножья. чан моргнул, отворачиваясь, и давление его взгляда исчезло. — идите скорей, не то джисон всё проглотит!       неясное стеснение, возникшее в груди, ещё не совсем отпустило его. смятение и тревога смешались с глупой, неведомо откуда возникшей надеждой. чонин нахмурился, наблюдая за тем, как чан поднимается. его крепкая ладонь легла на плечо и слегка сжала, проникая своим весом сквозь плоть и кости. и когда, спустя долгие мгновения, чан отстранился, тяжесть её осела жаром и напряжением где-то глубоко в теле.         — идём, чонин. а то и правда останемся голодными.       спускаясь вслед за ним с холма и получая от чанбина миску наваристой похлёбки, чонин не мог отделаться от мысли, что упустил что-то важное. их капитан часто изъяснялся намёками и словами, похожими на туман, за которым не видно истинного смысла. наверное, это было манерой всех верующих в единого бога, ведь по всей видимости, тот тоже не давал своим детям ясных ответов.       — какой багровый закат, — пробормотал сынмин мрачным голосом, когда миски были опустошены, и они все расселись вокруг костра, охраняющего их от подступающего холода. — не к добру.       — а я говорил, надо было того поросёнка прирезать и кровь дýхам отдать!        — тише ты, чанбин, тому поросёнку до доброй свиньи ещё жить и жить. а дýхи завтра своё получат…       — эй, капитан! — вдруг подал голос молчавший весь день хёнджин. — замолви за нас словечко перед своим богом. чур, если я умру, пусть в следующей жизни мне самую красивую девицу подберёт! а лучше — двух!       — мало берёшь! — с ухмылкой подхватил джисон. — с тремя уже не справишься?       — да хоть с десяток!       — а рожа не треснет?       — у него кое-что другое треснет!       чонин забавлялся вместе со всеми под взрывы смеха и возмущённые крики хёнджина, изо всех сил игнорируя ледяную пустоту, поселившуюся в животе. в чужих лицах, словно в зеркале, он видел скрытую за маской бравады тоску. они все прекрасно знали, из-за чего на самом деле смеются. перед лицом надвигающейся гибели только вино да глупое веселье могли сдержать страх и отчаяние. вино у них давно кончилось, но смех сумела бы отобрать лишь смерть.        скользя взглядом по жалким остаткам их некогда многочисленного отряда, чонин с горечью думал, что помочь им перенести завтрашний день без потерь не в силах ни все известные ему дýхи, ни тем более один единственный чанов бог. слишком неравны их силы по сравнению с противником, и слишком алым выдался закат. возможно, чанбин был прав насчёт поросёнка, им и правда следовало-       мысль внезапно оборвалась, споткнувшись. остался лишь треск сухих сучьев, пожираемых огнём, и тёмные чановы глаза, неотрывно глядящие на него сквозь языки пламени. эти глаза связали его по руками и ногам, пока не отпустили, метнувшись на секунду в сторону рощи и вновь на него. затем чан поднялся и, тихо сказав что-то рядом сидящему феликсу, скрылся среди деревьев — там, где отблески костра съедала тьма.       на этот раз намёк был ясен. ступай за мной, говорил он, и чонин, взволнованный и напряжённый, последовал за ним.       разговоры отдалились и вскоре совсем затихли, поглощённые листвой и ветвями, деревья сомкнулись за их спинами, надёжно скрывая от чужих глаз. едва привыкнув к темноте, чонин вдруг заметил, насколько близко стоял чан. мыски их сапог разделял лишь шаг, но и он пропал, когда чан придвинулся ближе и скользнул горячей ладонью от плеча к беззащитной шее.        кожа тут же покрылась мурашками. чонин чувствовал шершавость его пальцев и твёрдые подушечки старых мозолей. огрубевшая от меча рука гладила его за ухом и под челюстью удивительно нежными чуткими касаниями. никогда ещё чан не прикасался к нему так ласково — всегда коротко и твёрдо, и потому сейчас это казалось ещё более чуждым, хоть и желанным.       в оцепенении от неожиданной ласки чонин сказал первое, что сумело проникнуть в его смятенный разум:       — там на холме, о чём ты спросил у своего бога, капитан?       — я спросил, — после секундной тишины ответил тот. — будет ли кто-то оплакивать моё тело, если меня сразит вражеская стрела.       — и он тебе ответил?       — да. звуком твоих шагов.       чан пристально глядел на него, с болью и ожиданием, но разгадать его взгляд попрежнему не удавалось. чонин чувствовал, будто идёт во тьме, слепо тычась наугад, но всё равно спросил:       — а если я попрошу его, чтобы вражеская стрела миновала тебя, он услышит?       — он слышит всех своих детей, даже если те не верят в него. но я не ручаюсь, что он исполнит твою просьбу.       чанова рука попрежнему ласкала переходящий в шею изгиб плеча, и от того места по телу медленно распространялись жар и дрожь. завтра к вечеру чонин мог потерять даже эту незамысловатую ласку, завтра он мог погибнуть, так и не узнав, о чём пытался одними глазами сказать ему чан. завтра и сам чан мог погибнуть, так и не узнав, что он тосковал по нему каждое мгновение этой жизни и, вероятно, будет тосковать каждое мгновение следующей.       слова рвались изнутри, но выпустить их на волю оказалось почти так же сложно, как и в первый раз поднять меч для того, чтобы отнять чужую жизнь. будут ли его чувства приняты или отвергнуты, знал один чан, а чонину лишь нужно было задать вопрос. для этого требовалась храбрость другого толка, но так или иначе, они могут не дожить до завтрашней ночи.       — а если я попрошу твоего бога, — едва слышно начал чонин. — о твоей любви?        чан молчал бесконечно долгие мгновения, а затем разомкнул губы:       — для этого тебе не нужно просить его. она уже у тебя есть.       чонин резко выдохнул, только теперь заметив, что не дышал. он протянул руку, найдя чужую ладонь, и изо всех сил стиснул пальцы, желая убедиться, что чан реален, что он не развеется под прикосновением, подобно дыму от костра. живая плоть в его хватке была твёрдой и тёплой, а дыхание чана согревало его губы.       почти одновременно они качнулись друг другу навстречу и столкнулись в отчаянном поцелуе. тоска и потребность, грызшие его так долго, теперь вырывались в жадных ласках, вынуждая нетерпеливо прижиматься к горячему телу напротив. чан отвечал ему с тем же пылом, но, когда чонин потянулся, чтобы расшнуровать его штаны, вдруг крепко сжал его руку.       — постой, чонин…       — прошу, — отчаянно прошептал тот. — если завтра кому-то из нас суждено погибнуть, позволь хоть раз ощутить твою любовь... или твой бог запрещает это?..       — мой бог, — медленно произнёс чан, разжимая пальцы. — и есть любовь.       . . .       после того, как угас последний отблеск заката, и все устроились на ночлег, чан единственный остался дежурить, чтобы сберечь их сон. если прислушаться, можно было услышать шелест его шагов и тихое бряцание доспеха. чонин знал, что должен с благодарностью принимать эту последнюю возможность отдохнуть, однако так и не сумел сомкнуть глаз, несмотря на усталость.       костёр медленно тлел, догорая, ползли по небосклону звёзды, а он лежал, закутавшись в тёплый шерстяной плащ, и лелеял воспоминания об их близости. ему помнились шершавость древесной коры, к которой он прижимался в поисках опоры, жар чанова тела и твёрдость его плоти, втиснутой между ягодиц, его прерывистое дыхание над ухом и долгий поцелуй, который они разделили перед тем, как вернуться в их маленький лагерь.       поцелуй был сладок и горек одновременно. после него в груди щемило от нежности и тоски, ведь могло случиться так, что он окажется для них последним. у них оставалась лишь эта ночь, но и её они не могли провести в объятиях друг друга. завтра перед битвой он даже не сможет поцеловать чана, не сможет проститься с ним как с возлюбленным, как делали это женщины.           между ног саднило, но то была приятная боль — боль принадлежности, как от содранных на тренировке ладоней, от дружеского чанбинова толчка, выбивающего почву из-под ног, и как от грубой отцовской ласки из далёкого полузабытого детства.        ему бы хотелось, чтобы чан оставил на его коже следы своих горячих губ и мозолистых пальцев, и, если завтра ему суждено было умереть, на его теле навсегда бы остались следы чановой любви. таким бы он отправился на погребальный костёр — помеченным чаном, навечно принадлежащим ему. но тот был нежен, насколько мог, и каждое его касание, каждый поцелуй ложился на кожу обжигающим, но незримым клеймом.        пламя костра окончательно затихло, оставляя после себя лишь остывающие уголья. по земле, вместе с ночным туманом, пополз холод, вынуждающий плотнее кутаться в плащ. мысли ускользали, расплываясь, и чонину оставалось только следовать за ними, послушно отдавшись течению. воды разума привели его к мысли о предстоящем сражении и следом — к воспоминаниям о минувших.        битва всегда захватывала его полное внимание, и он не чувствовал ни боли от ран, ни тяжести меча, ни усталости в натруженных ладонях. все люди размывались, всё было едино — и друг, и враг — сплошь искажённые криком и болью, залитые кровью лица.        некогда было думать об остальных. лишь иногда из круговерти боя чонин выхватывал заплетённые в косы длинные волосы хёнджина, странный раздвоенный шлем минхо или сынминов расшитый рунами плащ. и тогда на секунду в нём вспыхивало облегчение и вслед за ним тревога — жив ли чанбин, феликс, джисон. жив ли чан…       против его воли на глазах выступили слёзы. если они погибнут, он вернётся на землю, переродившись, а чан попадёт в то место, куда уходят все верующие в единого бога, и тогда они больше никогда не встретятся. не смогут найти друг друга в бесконечной череде перерождений, как прочие возлюбленные.        — не забирай его! — сжав кулаки, яростно прошептал чонин в ночную тьму. — нам он здесь нужнее, чем тебе! не смей его забирать!        он всё-таки задремал перед самым рассветом и проснулся от лёгкого толчка в плечо. над ним стоял чан и глядел на него своим пронзительным, тревожащим сердце взглядом. шёл сумрачный, серый час. рядом, тихо переговариваясь, готовились к битве остальные члены отряда, сосредоточенные и угрюмые, без следа былого веселья. без лишних слов чонин присоединился к ним.        небо постепенно светлело, пока он впопыхах проглатывал оставшуюся с вечера холодную похлёбку, пока седлал своего коня, пока надевал кольчугу, поножи и наручи. он как раз крепил ножны к поясу, когда чан вновь безмолвно позвал его одними глазами.       чонин поспешил помочь ему застегнуть доспехи, боясь упустить шанс в последний раз прикоснуться к нему. когда ремешки нагрудника были должным образом затянуты, он украдкой поцеловал центр своей ладони и приложил её к холодной металлической пластине — туда, где твёрдо и непоколебимо билось горячее чаново сердце. так женщины его народа провожали на битву своих возлюбленных, и так сейчас он провожал чана.       тот не знал этого обычая — чонин видел это по его лицу — но всё равно повторил этот жест, передав поцелуй его сердцу и задержавшись ладонью на доспехе чуть дольше, чем было необходимо. когда его рука наконец опустилась, они с жаром и болью глядели друг на друга ещё пару мгновений, прежде чем разойтись в разные стороны.        в груди поселилась странная тяжесть, никак не связанная с весом доспехов, и чонин горько подумал о том, как непозволительно поздно они признались друг другу в чувствах. нельзя начинать любить, когда приходит время смерти. в такую пору только и оставалось, что молить чужого бога, в которого он даже не верил.       чонин вгляделся в каждое лицо, укладывая в памяти черты тех, с кем бился бок о бок, с кем делил кров и пищу, беседы, смех и горе. с кем провожал павших и с кем учился вновь радоваться простым вещам — родниковой воде и сухому хворосту, безветренной ночи и новорождённому жеребёнку. с кем провёл почти половину своей жизни. с кем любил. и с кем шёл на смерть.       все вместе они взобрались на холм и, стоя плечом к плечу, окинули последним взглядом устланную утренним туманом равнину. вдалеке, ещё едва слышные, гремели трубы, а над горизонтом вставало солнце нового дня.