Сказ о жреце Искры и страннике

В какой-то момент Лололошке начинает казаться, что сражается он не так уж плохо. Звон клинка доносится до ушей, после себя оставляя гул, и за ним становится почти не слышно рева тварей, что осмелились напасть на, казалось бы, светлую территорию. Походные сапоги, подошва которых давно уж стёрлась, а материал несет на себе следы бесчисленных скитаний, действительно помогают. Не каждая обувь выдержит ту трясину, в которой странник оказался по неосторожности, надеясь срезать путь. Если Боги есть, пусть сохранят они того талантливого сапожника, запросившего за свою работу меньше положенного. Лололошка ничуть не жалеет о том, что доплатил несколько серебряных монет – настолько работа оказалась добросовестной. Но насколько бы надежной ни была обувь, ноги уже не держат; насколько бы остр да хладен ни был клинок, в руках, пораженных мелкой дрожью, добрую службу он сослужит едва ли. Колени подгибаются в моменте, но Лололошка продолжает почти отчаянные попытки выбраться живым. Держится храбро, стойко. Лезвие со свистом пронзает воздух, лишая жизни порождений тьмы, растворяющихся с громким криком, сеющим ужас и трепет в самом глубоком уголке его души. Тишина. Лишь стук сердца, словно стремящегося сиюминутно покинуть грудную клетку, да звук собственного рваного дыхания, бьющегося о стенки черепной коробки, отчетливы. Руки по-прежнему дрожат, и это становится… слишком для измученного тела – Лололошка прислоняется к дереву и падает прямо на кучу разноцветных листьев. Шелестя, они разлетаются в разные стороны, особенно застарелые ломаются под весом полукровки. Остаточный запах плесени и сырости создаёт ощущение, что его вот-вот вывернет наизнанку, но теперь, выбравшись, Лололошка заставляет себя сохранить самообладание, глубоко дышать. Острая боль замечается путником не сразу, а лишь тогда, когда удается отогнать от горла ком и вдохнуть полной грудью. Только после этого весь спектр болевых ощущений стал понятен страдальцу, а воздух, что теперь должен свободно циркулировать, вновь застрял в горле вместе со сдавленным, жалостливым стоном. Алая кровь отпечаталась на ткани грубой льняной туники растекающимся пятном. Воин шикнул и отдернул от ранения ладонь, потянувшись к поклаже. Она всегда набита под завязку, – порой там можно было найти в том числе то, что Лололошке вовсе и не требовалось, однако он не мог заставить себя выкинуть или отложить безделушку куда-либо – потому с огромной долей вероятности содержала в себе в том числе зелье исцеления, несколько бутыльков которого было предусмотрительно приготовлено накануне. Надежда быстро угасла, ведь жалких остатков от зелий не могло хватить для того, чтобы дать действительно стоящий эффект. Из-за нашествия нечисти он потратил слишком много исцеляющей жидкости, абсолютно того не заметив. Ситуация выглядела экстренной. Долгого эффекта от трети бутылька ждать не следовало, силы уже покидали каждую клеточку бренного тела. Умирать не хотелось, не так. Умирать было страшно, хотя каждый раз он ходил по границе мира живых и мертвых. Вот и сейчас придётся поиграть со жнецом в догонялки. Опирается на ствол и поднимается, немного накренившись в сторону раны. Боль никуда не ушла, к сожалению, даже если стала менее невыносимой. Шаг. Второй. Эти леса он знает плохо, но точно помнит, что где-то рядом с этой местностью, если верить карте, можно выбраться к захудалой деревушке, у которой и названия нет. По крайней мере оно не нанесено картографом, а значит это место не пользуется особой популярностью. Идет по направлению, и остаётся лишь надеяться, что не ошибается. Спустя неопределенное количество времени начинает вырисовываться узенькая тропка, что, похоже, оправдывает всякое его чаяние. Из леса выходит путник затемно. Звёзды рассыпались на чернильном небе маленькими-маленькими крупинками, на их фоне медный серп полумесяца выглядел гигантом, моментально привлекающим к себе внимание. Пейзаж, расстилавшийся пред ним, живописным не был: справа, насколько получалось разглядеть, находился овражек, а, судя по развеселому плеску воды неподалеку, по дну его бежал ручеек, расчищая себе путь; по левую же руку протянулось до самого горизонта поле, что, исчезая в мрачной дымке, выглядело так, будто не имеет ни конца, ни края; впереди беспорядочно расположились домики, точно ребенок разбросал игрушки-избушки по местности, да вот только дома были настоящими, грубо сколоченными из дерева. Взгляд к себе приковал храм, весьма скромный, но приметный: высокое, статное сооружение тянулось к небу, увенчанное искрой почти на самой своей макушке. Не было позолоты, богатых украшений, и все равно само нахождение рядом со зданием вызывало некоторое восхищение. Большего Лололошка запомнить не мог: действие зелья подходило к концу, он чувствовал, как энергия песком утекает сквозь пальцы, и был вынужден поторопиться. Свет горел – там наверняка остались слуги Божьи, а потому, поколебавшись, незваный гость зашёл внутрь. У церквей всегда предостаточно снадобий, а потому Лололошка намеревался попросить хоть какой-нибудь помощи, взамен, разумеется, отплатив. Огонь, плящущий в лампадах, позволяет увидеть фрески, изображавшие сюжеты священного писания сего верования. Блуждает бесцельно глазами по помещению просторному, останавливается в конце концов на одном из сюжетов – женщина, обрамленная светом с головы до пят, с особой бережливостью прижимала к себе нечто, напоминающее кусочек солнечного света. Сознание понемногу ускользает от него, и странник не успевает дать себе отчет о том, что кровь возобновляет течение. Количество использованного настоя было настолько мало, что и начать процесс заживления не вышло, только на время приостановить потери. – Могу ли я чем-то помочь? – он слышит за спиной добрый, глубокий голос. Поворачивает голову неловко, смотря расфокусированно на незнакомца. Это, кажется, эльф, высокий и худой. Кожа его бледна, белые одежды расписаны расплывчатыми линиями. …Точно ли расплывчаты здесь именно линии, а не его собственный взор? Мир закружился, начал затухать, и Лололошка ничего не мог с этим сделать. Он чувствовал, как отнимается тело, а во рту появляется отвратительный железный привкус, с каждой секундой все более концентрированный. Беспокойные слова, увы, не достигают его сознания.