Ангел смерти

Экубо не совсем запомнил, как и почему, — но они шли вдоль просторного бульвара вместе. Был ясный летний день. Листва над головой казалась такой густой и сочной, будто её можно было разрезать ножом, и она истекала горячим солнечным светом. Экубо сам себе казался таким высоким и таким видным... Но ведь на самом деле так и было. Так и было с тех пор, как он обрёл это звонкое золотое тело, — он просто никак не мог привыкнуть появляться в нём среди людей. Когда солнце доставало его, прорезавшись сквозь зелень, он блестел и рассыпал по тротуарной плитке солнечные зайчики. Рейгена, казалось, совсем не волновала ни яркость, ни комплекция его спутника. Он и сам как будто бы сиял... Он улыбался яснее солнца, его походка пружинила, рубашка — свежая и аккуратная, облегала его гибкую фигуру. Он зачем-то остановился и смотрел на Экубо долго, пристально, и зайчики мелькали в его глазах каждый раз, как он пробегал взглядом от щёк до груди, от живота до ключиц. — Что случилось? — спросил Экубо. — Ничего. У меня появилась идея, — ответил Рейген и игриво прищурился, загнув уголок губ. — Пойдём домой. «Домой...» — сладким эхом отдалось у Экубо в голове, когда Рейген схватил его за руку. Он схватил его за руку так крепко, будто был твёрдо намерен никогда её не отпустить и не потерять. Экубо оказался перед дверью в квартиру, а Рейген вёл его внутрь. Они зашли в тесный коридор, и дверь захлопнулась. С резким, металлическим, похожим на хруст щелчком Рейген повернул ручку замка. И как только они были заперты, он шагнул к Экубо, заставляя того качнуться к стене. Следующим движением — придавил его к ней. Руками — вокруг шеи, грудью — к груди, дыханием — захлёбываясь, прямо в губы. И размыкал их шире, порывистее, и Экубо успевал только хвататься за его талию и прижимать к себе. Он не думал в эти секунды, он только чувствовал. Он безмолвно кричал: да, да… Это так правильно, это так нужно. Он целовал Рейгена жадно, пытаясь теперь отыграться за всё то время, когда не понимал и даже не думал об этом… Даже когда Рейген отстранился, одного его взгляда хватало, чтобы знать: ничего ещё не закончилось. То, как играли и смеялись его глаза, то, как его ладони лежали на предплечьях Экубо: он держал его за руки, за обе руки. В коридоре не было ни ламп, ни окон, но откуда-то свет просачивался внутрь; возможно, он исходил от самого Рейгена. Когда Рейген вздыхал, разгоняя по телу предвкушение, когда улыбался, и надеясь, и обещая... он был небесным творением из чистого света и счастья. Одного движения кончиков пальцев по коже было слишком много, но хотелось взахлёб просить ещё и ещё... Медленно Экубо осознавал: он чувствует всё. Каждое касание — как мягкий удар по струне, и чувственный отклик дрожит во всём теле. Экубо привык совсем к другим ударам... Рейген снова мягко толкнул его назад. И они уже стояли возле кровати. Экубо лёг на спину и несколько секунд видел только далёкий, далёкий потолок. И на груди стало тяжело… Рейген льнул к ней, его подвижные бёдра сжимали бока Экубо, а губы снова обливали дыханием его щёки. — С тобой никогда такого не делали, а? — прошептал Рейген ласково. Немыслимо. Невероятно. Столько Экубо пережил... но только не это. Что с ним делали... что с ним сделают... Это всегда, всегда кто-то — кто-то до него дотягивается и делает... делает... Экубо раз за разом отдавал себя на волю чужой жестокости. Но теперь... теперь над ним — чистая нежность. Рейген касался губами его шеи почти неосязаемо, подбираясь к нему бережно. Рейген — тот, к кому идут за защитой, за советом. Рейген — тот, кто врёт. Рейген — тот, кто перед Экубо сознаётся в своей лжи, смиренно, сдержанно, горько. Сейчас был он не такой. Сейчас его голос звучал... гордо. Его вздохи — умиротворённые, полные обожания. И даже если Рейген лгал... Экубо начинал понимать: иногда ложь оказывается слишком сладкой. Иногда хочется быть обманутым. Иногда обман — единственное, в чём можно найти утешение. И как только поцелуй на его шее стал крепче, Экубо простонал. Когда губы Рейгена скользили по блестящей, выласканной коже, Экубо не мог удержать свой голос. Когда язык очерчивал изгибы шеи — почти срывался на крик. Ладонь Рейгена проворно двигалась по плечам Экубо, будто искала что-то, будто пыталась зацепиться — и, не находя, соскальзывала ниже, глубже... А Рейген не прекращал целовать его ни на мгновение. Он подвинулся, и теперь мог свободно ласкать его живот. Под напористой рукой золото казалось податливым, почти мягким: ничто в мире не могло сделать его настолько мягким... Экубо ахнул, запрокинув голову. И Рейген тянулся к нему, вторя: — Ах, Экубо... Экубо... Теперь оставалось только снова посмотреть на него. Глядя вверх, Экубо жаждал увидеть его счастливое лицо: успокаивающую, убаюкивающую улыбку, взгляд греющих, полных сострадания и веры глаз, очертания безупречных скул, омытых розовой краской. Какой же Рейген сейчас, должно быть, румяный… Просто увидеть его таким — разгорячённым, порывистым, но нежным, — это высшее благословение. Когда он полон жизни, когда он наслаждается жизнью, отдавая себя без остатка, когда он хочет жизни… Он смотрит на губы Экубо, раскрытые возбуждённым дыханием, и желает их. И Экубо был уверен, что на этот раз первый даст Рейгену то, чего он вожделеет, и захватит, и нащупает восторженное сердцебиение под рубашкой… Всё тело Рейгена содрогалась, когда он наваливался на Экубо. Но дальше — он не тянулся. Он не склонился. Их взгляды наконец-то пересеклись, и Экубо видел лицо, пустое. Оно казалось отпечатком, размытым, влажным: губы замерли, на них лежало непроизнесённое имя, глаза потеряли всякий оттенок. Голова была склонена, словно в молитве. Он плакал. И в один миг всё рухнуло: Экубо прочитал на его лице скорбь. Экубо знал, что Рейген ничего не может сделать, и знал… по кому он плачет. Слёзы срывались с его ресниц и капали вниз. На золотое лицо… сверху капала влага. Потолок истекал слюной. Далёкая зелень мрачнела, темнела, умирала, становясь каменной. Исчезнувшая рука онемела и больше не держала ничего, позволяя липким плетям легче стягивать грудь. Очнувшись, Экубо был охвачен одним единственным чувством: он не хочет. Он не хочет, чтобы это произошло. Он не хочет смотреть вниз, в пасть. Он не хочет прекращать чувствовать. Что угодно — кроме боли… Пусть кто-нибудь схватит его, кто-нибудь, Шигео, Рейген... и вытащит отсюда. Он так сильно не хочет... не хочет... не хочет... Единственное чувство пронзало грудь и разрезало момент перед тем, как всё закончилось. Всё. Но только вот... не всё. И он снова слышал чьи-то шаги. Быстрые, сбивающиеся шаги и вдруг — звук падения. Экубо ещё не существовал, но уже знал, что должен схватиться за что-нибудь. Ураган растаскивал его, рвал во все стороны… Экубо был не больше, чем мыслью. Но как же ему повезло, что тот, за кого цеплялись его мысли, лежал прямо перед ним. Экубо ещё не знал, что должен сделать, но поймал себя такими знакомыми руками… И Рейген судорожно хватал губами жгучий воздух и пытался кричать о помощи. И несколько долгих секунд их хриплое дыхание и стоны свивались воедино. Они выжили. Они выжили оба, и ближайшие минуты ничего больше не имело значения. Ни один из них, воскреснув, не был до конца собой, и ничего не имело смысла. Но когда-нибудь потом, когда катаклизмы улягутся, вещи вернут свои привычные очертания, а свет не закончится, Экубо долго будет мучиться вопросом: почему ангел его смерти принял облик Рейгена. Того Рейгена, который его любил…