Limbus

—————~ஜ۩۞۩ஜ~—————

      Пицца Гай вернулся на мыс той же дорогой, двигался как автомат, без тени разведывательной осторожности. Лес, дорога, деревня — всё это промелькнуло боковым зрением, не оставив следа. В голове стоял тягучий, однотонный гул, в котором смешались рёв океана и тихий скрип вывески «Builder Brothers Pizza». Гул не кончался даже когда мужчина сделал несколько успокаивающих вдохов, стараясь привести мысли об этом неизвестном мире в порядок.       Он снова оказался на краю. Тот же уступ, тот же яростный прибой внизу, то же серое, почти как его кожа, небо. Он не лёг, не прислонился, а просто сел на мокрый камень, свесив ноги в пустоту, и уставился в горизонтальную линию, где вода сливалась с небом. Не тишина, а шипящее беспокойство. Какой-то рыбак напялил на себя геройственную униформу моряка и размашисто шагал по берегу пока чайки клевали его плечи. Эта картинка напомнила Пицца Гаю о Драве, его приставучести, его... «Клевании» по башке в неподходящие моменты. Разница была в том, что здесь — это птицы, а в его мире — демоны, стремящиеся тебя убить, поработить и прижать под себя.       И тогда мысль, острая и ясная, как лезвие, пронзила весь внутренний шум.

      Это не просто другой мир. Это насмешка над существованием.

      В его мире пиццерия «Pizza Time» была античными костями в руинах, местом последнего боя, потом укрытием, а потом и просто ориентиром на карте ада. Здесь пиццерия — это бизнес. Место, где смеются, ноют о низкой зарплате, жалуются на скучных клиентов. Где плавленный сыр пахнет едой, а не тленом и памятью.       Там дороги были для бегства и погони. Здесь — для поездок «по делам». Делам! Какими делами может быть занят человек, если над городом не висит щит с трещинами, из которой сочится тьма? Какие у него могут быть дела, кроме одного-единственного — не дать миру рухнуть? Пицца Гай трясет головой, мямля самому себе «спокойно». Именно в этот несчастный момент Драв решает медленно выползти из-за его плеча. Пока что, слава Всевышнему, в тишине, просто так же наблюдает за горизонтом. Там, в адовом пригороде, тишина была предвестником засады. Здесь тишину нарушал только ветер и далёкий смех. И этот смех резал слух больнее, чем предсмертный хрип демона.       Он сидел, и контраст бил в него не образами, а самой своей несправедливой материальностью. Этот мир существовал. Он был цел. В нём пахло хвоей и жареной рыбой, а не гарью и разложением. В нём люди смотрели вперёд, а не оглядывались через плечо. Этот мир позволял себе быть скучным, обыденным, мирным.       А его мир… Его мир был открытой раной на теле вселенной. Вечным днём сурка из крови, боли и тщетных попыток заткнуть дыру, которая вечно течёт. Он сражался, умирал и возвращался не для победы, а лишь для того, чтобы оттянуть окончательный конец на ещё один день. И за это ему было даровано практическое бессмертие-проклятие, чтобы он мог лицезреть этот процесс как можно дольше, перебирая струнки судьбы словно торчащие вены на своем запястье. А здесь… Здесь просто жили. И даже не ценили этого. Даже не подозревали, какое это чудо — просто жить вот так, без груза этой обязанности.       Горечь поднялась к горлу, кислая и беззвучная. В его мире не было места зависти — там были только цели и препятствия. Но сейчас он почувствовал нечто похожее. Не на людей. На саму возможность такой жизни. Она была так близко — тёплый свет окон, запах хлеба, скучная работа. И так бесконечно далеко, как от звезды. Ведь это был лишь сон, плод его изнемогавшего мозга, медленно сгнивающего за твердой корой его черепа.       Он был узником, которого на минуту выпустили из камеры пыток в обычную тюремную библиотеку. И вид полок с книгами, тишины, покоя — был пыткой изощрённее любой дыбы. Потому что показывал, что нормальность существует. Но не для него. Пицца Гай — чëрная овца, обречëнная на страдания и загнанная в угол по своей воле, теперь уже слишком дрессированная чтобы отступить.       Он глубоко, с усилием вдохнул солёный воздух, рука сама потянулась к ненастоящей рукояти «Либерти» на бедре. Вот его реальность. Холодная сталь. Вес сжатого пороха. Горечь свинца. Всё остальное — сон, мираж, болезненный контраст, подчёркивающий уродство его собственного существования. Он больше не смотрел на горизонт. Он смотрел вниз, на клокочущую, ледяную пену, разбивающуюся о скалы. И думал о том, что, возможно, самое большое страдание — это не боль, а знание о том, что где-то есть мир без неё. И что туда ему нет пути, и никогда не будет.       Ветер с океана принёс с собой не только солёную пыль, но и знакомое ощущение сгущающейся пустоты рядом. Воздух надломился, как тонкое стекло, и из трещины в реальности, неспешно, словно выныривая из чёрной воды, материализовался Драв. Не с враждебностью, а с усталой привычкой — как ещё один несмываемый элемент пейзажа его личного ада. Привычный холод демонической натуры заставил плечо Пицца Гая дëрнуться. Но он не обернулся, а лишь закрыл глаза на мгновение, когда знакомое лезвие тоски в висках встретилось с новой, леденящей пустотой за спиной. А потом — тяжело вздохнул.       Этот вздох не был просто выдохом. Это был звук, в котором оседали частички разрушенных миров. В нём слышался скрежет бесчисленных смертей, горечь пыли, металлический привкус крови и эта новая, солёная горечь чужого покоя. Воздух вышел из его лёгких медленно, с сопротивлением, будто он выталкивал наружу не углекислый газ, а сгусток времени, боли и немых вопросов.       — Это... реальность? — спросил Драв. Его голос был похож на шелест пепла, на скрип ржавых весов в пустом зале суда. Пицца Гай открыл глаза. Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях. На въевшуюся в кожу грязь, которой не было в этом мире. На шрамы, что зудящей памятью прожигали потрëпанную кожу.

Что есть реальность? — эхом отозвалось в нём.

      Это камень под ним, холодный и неумолимый? Да. Но в его мире камни были усеяны осколками стёкол и костей. Это рёв океана? Да. Но в его мире подобный рёв издавала разверзающаяся бездна за Стальными Вратами. Это запах сосны и соли? Да. Но разве реальность не должна пахнуть гарью, железом и страхом?       — Она слишком цела, чтобы быть настоящей, — наконец проговорил он, и его собственный голос показался ему чужим, хриплым от долгого молчания. — В реальности есть трещины. Следы борьбы. Шрамы. Здесь... здесь всё прилажено. Как декорация.       Он повернул голову, встретившись безликим взглядом с мерцающими угольками глаз Драва.       — Но декорации не холодит ветер. Декорации не оставляют синяков на душе. Декорации... не заставляют чувствовать такую яростную, такую несправедливую тоску по тому, что могло бы быть.       Он снова замолчал, вглядываясь в горизонт. Философия для него никогда не была отвлечённым понятием. Это была инструкция по выживанию. Если этот мир реален — значит, где-то существует справедливость, но она обошла его стороной. Значит, покой возможен, но ему в нём отказано. Если же этот мир иллюзия, подделка... То это самая изощрённая пытка из всех. Показать утопающему в аду остров с чистой водой, а потом отнять даже видение. Глубокие мысли отвлекали его от шума смердящей смерти.       — Реальность ли это? — тихо повторил он вопрос, уже себе, чуть ли не усмехнувшись. — Не знаю. Но если это сон... То это сон, из которого я не хочу проснуться. И в этом его главная жестокость... Он заставляет выбирать: верить в чудо и сойти с ума от его недоступности. Он поднялся, отряхивая с колен несуществующую пыль своего старого мира. Драв молча наблюдал, его форма колыхалась на ветру, как дым, который никак не начнет развеваться.       — Неважно, — заключил Пицца Гай, и в его голосе вновь появилась знакомая, мёртвая сталь. — Реальность это или ловушка — правила одни: выжить, найти точку опоры или создать её, всё остальное — просто шум.       Но даже произнеся это, он знал: этот «шум» — тихий смех из деревни, запах пиццы, тепло света в окнах — будет отныне звучать в нём фоновым звуком. Фантомной болью от ампутированной нормальности. И в этом, возможно, и заключался самый точный ответ Драву. Самая страшная реальность — это та, в которой есть место для тишины, не занятой войной. А он был вечным солдатом, и для него такая реальность была самым необъяснимым и пугающим феноменом из всех.

❴✠❵┅━━━╍⊶⊰⊱⊷╍━━━┅❴✠❵

      Он не засыпал. Сознание не гасло постепенно, его выключили. Один миг — ледяной ветер с океана в лицо, солёный вкус на губах, и давящее, тихое отчаяние, сидящее в груди холодным узлом. Следующий миг — конец.

Мир провалился в черноту без сна, без грёз, без падения. Просто щёлк — и нет ничего.

      А потом — удар. Не в камень мыса, а в собственное тело, сжатое в комок на холодном каменном полу. Воздух вырвался из лёгких не криком, а хриплым, беззвучным стоном. Он открыл глаза, и их тут же заело липким, холодным потом, стекающим со лба.       Тишины не было. Её разрывали на части.       Визг. Нечеловеческий, животный, полный абсолютного ужаса.       Треск. Не веток — это был сухой, яростный треск огня, пожирающего упавшее дерево.       Грохот. Падающих балок. И… Рык. Низкий, исходящий не из горла, а из самой пустоты.       Свет был не от луны или рассвета. Он был адский, пляшущий — оранжевые тени от пламени метались по стенам знакомой, проклятой церкви, воздух был густым, едким, наполненным запахом гари, горящего, давным давно сгнившего, дерева.       Он лежал, все еще парализованный контрастом. Тело всё ещё помнило холодную свежесть океанского ветра, а лёгкие обжигала гарь. В ушах ещё звенела тишина деревни, а теперь их разрывали крики. Он судорожно сглотнул, пытаясь вернуть в себя душу, выброшенную из одного кошмара в другой, более древний и привычный. Его пальцы впились в пыльный пол, цепляясь за реальность, которая сейчас казалась самой чудовищной галлюцинацией. Мыс. Дорога. Пиццерия. Галька. Эти образы плыли перед мысленным взором, такие ясные и такие невозможные, как фотографии из потерянного альбома. Было ли это вообще? Или его разум, надломленный усталостью, выдал последнюю, самую жестокую иллюзию покоя перед тем, как ввергнуть обратно в ад?       Но нет. Под ногтями была знакомая грязная налеть церкви, а не песок. В горле стоял вкус страха, а не освежающей соли океана. С лязгом, от которого свело челюсти, он заставил себя подняться. Рука автоматически рванулась к бедру — и нашла там твёрдый, холодный, невероятно родной вес пистолета. В этом жесте была вся его жизнь. Вся его жестокая правда. Пицца Гай прижался спиной к холодному камню алтарной преграды, тот самому, что был его постелью. Его взгляд, острый и пустой, как лезвие, выхватил из хаоса формирующуюся тень в дыме у развороченного входа. Очертания, ползущие по стенам. Остров растворился, как мираж. Осталась только эта пылающая церковь, крики, запах смерти и тяжёлая, успокаивающая в своей предсказуемости рукоять пистолета в потной ладони.       Он взвёл курок. Звук был тихим, чётким, самым ясным за весь этот безумный день. Щелчок.

❴✠❵┅━━━╍⊶⊰⊱⊷╍━━━┅❴✠❵

Добро пожаловать домой.

      Жизнь вернулась в свои берега. Узкие, вытоптанные, закольцованные.

      Церковь. Холодный камень под спиной. Проверка «Либерти» на рассвете. Долгие, методичные блуждания по мертвым кварталам — уже не для спасения, а для патрулирования собственных владений отчаяния. Встречи с тварями из-за Врат превратились в рутинную работу, грязную и однообразную, как мытьё полов. Выстрел, отдача, запах пороха. Временная смерть или новая рана. Возвращение к холодному камню. Цикл.

❴✠❵┅━━━╍⊶⊰⊱⊷╍━━━┅❴✠❵

      Однажды, пробираясь через подвал полуразрушенной больницы в поисках патронов, он нашёл не демонов.       Он нашёл брак. Гору человеческих тел, неаккуратно сгруженных в дальнем углу, как мешки с лишним стройматериалом. Их было двадцать. Или тридцать. Они не были растерзаны. Не было следов когтей или зубов. Лишь бледная, восковая кожа и одинаковые, застывшие маски тихого удушья на лицах. Ни крови, ни борьбы. Только массовая, молчаливая остановка. Он не хотел присматриваться, но тело будто бы снова отключилось, глаза упали на склад плоти, гнившей и разлагающейся. Опарыши, как признак «живости» мира, копошились в остатках людей, медленно разъедая их слезавшую кожу. Оттопыреные, уже давно потерявшие хватку, пальцы, от которых в большинстве остались лишь кости, торчали из разных мест. Картина была не из самый приятных, как настоявшийся и запах.       Взгляд Пицца Гая скользнул по этой пирамиде из плоти. Он ждал, что внутри что-то дрогнет — отвращение, ярость, жалость, хоть что-то. Но сердце билось ровно. Дыхание не сбилось. В горле не подступил ком.       Была только апатия — глухая, тотальная, как шум в ушах после близкого взрыва. Он смотрел на них не как на людей, а как на феномен. Ещё одно проявление абсурдности этого мира. Демоны убивают яростно, с кровью и треском. Это же было... Тихо. Как производственный дефект. Как будто сама реальность в этом месте дала сбой и отозвала жизни, как бракованные детали. Может быть, это был его способ не сойти с ума — убеждать самого себя в своей безразличности, приравнивание экстремальной жестокости к чему-то механическому, как к производству.       Он не стал искать опознавательных знаков. Не попытался понять, кто они и как собрались здесь. Это не имело тактического значения. Угрозы нет. Ресурсов нет. Только напоминание. О том, что смерть здесь бывает разной: шумной и кровавой — его участь, или тихой, массовой и анонимной — их участь. Какая разница?       Пицца Гай развернулся и пошёл прочь, к скудному свету, пробивающемуся через развал. За спиной оставалась гора тел, холодная, немая, по своему... Живая. В его душе не прибавилось ни скорби, ни гнева. Прибавилась лишь ещё одна, едва уловимая трещина, через которую потихоньку вытекали последние остатки чего-то, что когда-то могло бы называться человечностью.       Ему нужно было проверить западный блок. Возможно, там будут демоны. Будет цель. Будет простая, понятная боль и звон гильз на камнях. Это он понимал. Это было в рамках круга. Всё остальное — уже нет.

❴✠❵┅━━━╍⊶⊰⊱⊷╍━━━┅❴✠❵

      Следующая неделя текла, как чёрная смола. Каждый день был копией предыдущего. Проснуться от холода или отдалённого шороха. Проверить оружие. Выпить глоток затхлой воды. Брести по серым улицам, выискивая движение в окнах-глазницах домов. Стрелять. Чувствовать отдачу. Слышать вой или хрип. Искать укрытие на ночь. Спать урывками, держа пистолет на груди.       Но в эти редкие моменты, когда мозг, измученный постоянным напряжением, на секунду отпускал контроль, его накрывало.

Не сон. Вспышка.

      Запах солёного ветра, такой яркий, что он на миг перебивал вонь тлена. Ощущение мокрого камня под пальцами, а не сухой пыли. Белый грохот океана вместо звенящей тишины руин. Картинка возникала на долю секунды — полоска глубоко синего вечернего неба, пенящаяся вода внизу, чувство пустоты под ногами и тоски в груди, — а затем исчезала, оставляя после себя горький, необъяснимый осадок. Как фантомная боль от оторванной без анестезии конечности, которой никогда и не было. Он морщился, тряс головой, как бы отгоняя назойливую муху, и снова впивался взглядом в реальность — в трещину в стене, в тень в переулке. Но семя сомнения было посеяно. Что, если этот мир — не единственный? Что, если где-то ещё существует ветер, который не пахнет смертью?       И каждый раз, пробираясь по своим маршрутам, он делал крюк. Неосознанно. Ноги сами несли его обратно к тому полуразрушенному больничному блоку. Он не заходил внутрь. Он останавливался у того самого развала, откуда был виден вход в подвал, и просто смотрел несколько минут. Не оценивая обстановку. Не ища угроз.       Он думал о той горе тел.       И однажды, стоя там в очередной раз, пока удушающий ветер гнал по улице клочья старой газеты, это случилось. Не эмоция — их у него не осталось — понимание, тихое и ясное, как стёклышко.       Он представил их не как «брак» или «феномен». Он представил, как они, живые, шли сюда. Может быть, искали лекарства. Надеялись спасти кого-то. Боялись. Шептались. Держались вместе. И их надежда, их страх, их последние мысли — всё это было стёрто одной безликой, тихой силой. Они не погибли в бою, не стали жертвами ярости. Они просто перестали быть. И некому было даже узнать, как.       И его охватила не жалость в привычном смысле. А странная, холодная тяжесть, будто на плечи положили невидимый пласт этих безмолвных историй. Он пожалел их не как герой или человек. Он пожалел их как явление. Как доказательство того, что в этом мире стирается всё — не только города и надежды, но и сам смысл смерти. Их конец был таким же одиноким и забытым, как и его бесконечное продолжение.       Он развернулся и ушёл, но на этот раз шаги его были чуть осмысленнее. В кармане он сжал рукой единственную найденную в тот день гильзу — тёплую, знакомую, реальную. Она была доказательством его существования. А они… Они стали доказательством того, что любое существование здесь может оборваться, не оставив даже эха. И в этом была своя, особенная, невыносимая несправедливость.       На следующее утро он снова проверял «Калифорнию» и «Либерти». Снова брел по улицам. Путь не изменился. Но теперь в его молчаливом движении чувствовалась не только усталость, но и эта новая, тихая тяжесть — груз памяти о тех, чью смерть даже некому было оплакать, кроме него, самого уже неспособного к слезам.       Пицца Гай шёл по своему обычному ночному маршруту вдоль полуразрушенного забора, сканируя темноту привычным, выцветшим взглядом. Ночь была такой же, как всегда — абсолютной, давящей, нарушаемой лишь редким шелестом чего-то невидимого в руинах.

И тут он увидел огонёк.

      Маленький. Другой, светло-голубой. Мягкий, не режущий глаза. Он не горел — он пульсировал, как крошечное, живое сердце. И он двигался. Не по прямой, а по воздушной, танцующей траектории, поднимаясь и опускаясь над самой землёй.       Пицца Гай замер. Всё внутри него на мгновение онемело. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Это не ультрафиолетовое свечение гнилушек, не отблеск фосфора на разбитом стекле, не светящийся глаз демона.

      Это был светлячок. Существо. Жизнь. Та, что не кусается, не шипит, не охотится. Та, что просто светит. Тихо и ни для кого.

      Он не должен был здесь быть. Это было так же невозможно, как снег в аду. В его мире не осталось ничего столь хрупкого, столь беззащитного и столь… Красивого.       Светлячок, не обращая на него внимания, продолжил свой немой танец. Он подлетел к луже дождевой воды на тропе, и его отражение замерцало там, удваивая чудо. На секунду холодный, мёртвый мир будто сжался до размеров этого крошечного света и лужицы, в которой он дрожал.       Пицца Гай не дышал. Его рука, всегда готовая метнуться к оружию, повисла в воздухе. Он боялся, что малейшее движение, вздох, хруст гравия под ботинком спугнёт это видение. Это была не засада. Это было… нарушение всех законов его реальности.       Он наблюдал, заворожённый, как светлячок, описав последний круг, медленно поплыл в сторону груды кирпичей и скрылся за ней. Свет исчез, растворился в привычной тьме, как будто его и не было.

Но он был.

      Он простоял на том же месте ещё долго после, вглядываясь в темноту, куда ушёл огонёк. Внутри, под грудной костью, где обычно была только усталость и холод, что-то ёкнуло. Не радость. Слишком поздно для радости. Это была острая, болезненная ностальгия по миру, где светлячки были обычным делом. По миру, где хрупкие вещи имели право на существование.       Он медленно выдохнул, и пар от его дыхания на мгновение повис в ночном воздухе, такой же эфемерный, как тот свет. Потом он тронулся с места, продолжив путь. Но теперь в кромешной тьме его мира горела одна крошечная, невероятная точка. Доказательство того, что даже здесь, в самом сердце распада, могло выжить что-то бесполезное и прекрасное. И эта мысль была страшнее и непонятнее, чем любая встреча с демоном.       Воздух за спиной сгустился и похолодел, как всегда, Пицца Гай проигнорировал ее. Он наизусть знал эту пустоту, эту тихую брешь в реальности. Но на этот раз в ледяном безмолвии появился новый элемент — мягкий, пульсирующий зелёно-жёлтый свет, отбрасывающий прыгающие тени на обломки перед ним. Мужчина медленно повернул голову.       Драв парил в полуметре от земли, его расплывчатые очертания клубились, как выхлопной чёрный дым. В одной из его полупрозрачных, костлявых рук, больше похожих на сгусток тьмы, был зажат тот самый светлячок. Существо билось, пытаясь вспыхнуть ярче, но его хрупкое тельце было стиснуто непроницаемым холодом. Свет пульсировал в такт этим тщетным попыткам, отчаянно и жалко.       — Смотри, — прошипел Драв, и его голос был похож на скрип ржавых петель. — Нашёл игрушку.       Пицца Гай ничего не сказал. Он смотрел на светлячка. На то, как его собственный свет отражается в бездонных, пустых глазницах демона, превращаясь в пародию на надежду. И тогда Драв сжал руку. Не резко, а медленно, с почти любопытной жестокостью.       Раздался не громкий, но отчётливый хруст, похожий на звук ломаемой сухой травинки. Свет вспыхнул в последний раз — ярко, ослепительно, — а затем погас, рассыпавшись на несколько угасающих искр, которые умерли, не долетев до земли. В ладони Драва осталась лишь тёмная, мокрая точка:       — Дурацкий жук, — сказал Драв, разжав пальцы. Крошечное тельце упало в пыль, ничем не отличаясь теперь от мусора. — Как он вообще сюда попал?       Тишина повисла тяжёлым, ядовитым одеялом. Пицца Гай смотрел на то место, где исчез свет. Внутри всё сжалось в ледяной, беззвучный крик. Но лицо оставалось каменным.       — Ëбаный мудак, — тихо произнёс он наконец. Его голос был низким, плоским, лишённым всякого выражения, кроме усталой, глубокой презрительности.       Драв замер, его яркая дымчатая форма слегка колыхнулась от недоумения.       — Ты разрушаешь то, что и так не имеет значения, — продолжил Пицца Гай, не отводя взгляда от земли. — Ты тратишь силы, чтобы доказать то, что и так очевидно. Здесь не бывает светлячков. Я знаю. Ты что, думал, я забыл? Он поднял глаза и встретился взглядом с пустотой, где должны были быть глаза демона.       — Ты не напоминаешь мне, где я. Ты просто… Раздражаешь. Как гнилой зуб, который ноет, когда давно уже надо было его вырвать. Убей демона — он хотя бы шумит. Сломай надежду… Да какая разница? Её здесь и не было.       Пицца Гай хотел уже продолжить свой недовольный монолог, но сдержался, закрывая рот и стискивая зубы.       Он развернулся и медленно пошёл прочь, оставляя Драва в оцепенении посреди руин. В его спине не было ни страха, ни гнева. Была лишь бесконечная, всепоглощающая усталость от этой вечной, бесполезной жестокости — даже от той, что исходила от единственного, кто, казалось, понимал правила этого мира. Оказывается, Драв понимал их хуже всех. Он всё ещё верил, что хрупкую вещь нужно ломать, чтобы доказать её хрупкость.       Пицца Гай шёл дальше, и на плече ему уже не лежала тяжесть погибших в больнице. Лежала тяжесть чего-то другого — понимания, что даже здесь можно быть банальным. И это, пожалуй, было самым горьким открытием за всю эту нескончаемую неделю. Ему точно нужен сон, крепкий... Да, он немного хочет ещë раз увидеть океан.

—————~ஜ۩۞۩ஜ~—————