Limbus

—————~ஜ۩۞۩ஜ~—————

      Прошёл месяц странного, молчаливого сговора. Место встречи — небольшая, скрытая оврагом полянка с кривым, полузасохшим дубом. Ритуал был отточен: Пицца Гай приходил первым, замирал в тени, сливаясь с стволом, пока не услышит осторожные, но уже узнаваемые шаги. Эллиот приносил еду — всегда простую, сытную, тёплую в контейнере, они не говорили о прошлом, о коте, о волке, говорили о простом: о том, как ведёт себя море сегодня, о новой партии муки в магазине, о смешном случае с туристами.       Пицца Гай почти не говорил — он слушал. И с каждым разом внутри него росло странное, тихое чувство, которое он не мог назвать, но которое структурировало его существование здесь. Он начал чувствовать лес вокруг их полянки не как потенциальную засаду, а как периметр, он сканировал его не для собственной безопасности, а на предмет угрозы Эллиоту. Он замечал следы кабана, сломанную ветку, незнакомый запах — и всё это складывалось в карту рисков. Он стал, сам того не осознавая до конца, сторожевой собакой, его миссия сузилась до одной точки на карте мира и одного человека. Всё остальное — его война, его демоны, его бессмертие — отступило на второй план, стало фоновым шумом.       И каждый раз, когда Пицца Гай начинал чувствовать знакомое покалывание в конечностях, лёгкость в голове — предвестники исчезновения, — он не паниковал. Он спокойно поднимался.       — Пора, — говорил он своим глухим, негромким голосом. И они шли. Пицца Гай шёл позади или сбоку, на полшага впереди, вычищая путь взглядом. Он доводил Эллиота до самой опушки, откуда уже были видны огни первого дома посёлка. Останавливался, потом стоял и смотрел, как тот идёт по освещённой тропинке, пока не скроется из виду. И только тогда позволял себе раствориться, уносясь обратно в свой ад с чувством исполненного, странного долга.

❴✠❵┅━━━╍⊶⊰⊱⊷╍━━━┅❴✠❵

      Но в тот вечер всё было иначе. Эллиот пришёл напряжённый, его обычная лёгкая улыбка была натянутой. Он молча принял контейнер с едой, но не начал есть сразу. Сидел, сжав руки, глядя в землю.       — Пицца Гай, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала не привычная тёплая уверенность, а тревога. — Вчера… Нашли тело. Старика Харрисона, рыбака, недалеко от северного берега. Он не утонул, его… Недогрызли. Эллиот поднял глаза. В них был не страх за себя, а нечто худшее — вина и отчаяние.       — Раны… Как они говорят, будто от большого зверя, но такие здесь не обитают. И… — он сглотнул. — Они видели меня в тот день на той стороне острова, я ходил за грибами. И после… После истории с волком, и с Лео… Шериф смотрит на меня так, будто я… Проклятый? Он замолчал, и тишина на поляне стала густой, как смола. Пицца Гай слушал, и ледяная волна прокатилась по его жилам. Он думал, что защищает его, отводя явные угрозы, а угроза пришла с другой стороны. Не из леса, а из мира людей, из мира логики и подозрений. Из мира, где его, Пицца Гая, не видели, но видели его следы — смерть, насилие, чудовищ, которых он приносил с собой, как эпидемию.

Власти. Расследование. Подозрения. Это была стена, против которой он был беспомощен. Его пистолет и его ярость ничего не значили против взгляда шерифа и вопросов следователей.

      Пицца Гай резко помотал головой, словно отгоняя назойливую муху — ту самую муху светящегося внимания, которая только что на него села. Он смахивал её не со лба, а из глаз, из выражения лица, заставляя знакомую маску из усталости и отрешённости снова натянуться на черты. Он отодвинулся по бревну, молча указывая жестом место Эллиоту. Тот сел, поставив контейнер между ними, его улыбка сменилась настороженной сосредоточенностью.       — Мы с Дравом… — начал Пицца Гай, и его голос был снова глухим, рабочим, лишённым тех странных обертонов, что были секунду назад. — Мы близки к пониманию трещины. Он говорил медленно, подбирая слова, которые не напугают, но донесут суть.       — Та дыра, через которую я прихожу и через которую… Просачивается все остальное. — Он имел в виду светлячков, смерть кота, тварь, убившую рыбака. Всё то, что нарушало покой острова. — Она работает в обе стороны. Моё присутствие здесь, эм, как бы ослабляет границу. Эллиот молча слушал, его глаза были прикованы к лицу Пицца Гая, пытаясь прочитать между строк.       — Мы, эм, нашли… Способ, — продолжил Пицца Гай, избегая прямого взгляда, смотрел на свои руки, лежащие на коленях. — Теоретический, чтобы заделать её, ну, навсегда. Он сделал паузу, чувствуя, как каждое слово давит на грудь тяжелее гири. Он не лгал, но и не говорил всей правды, самой ужасной её части.       — Если всё сделать правильно… — он сглотнул, — то твой мир… Остров… Останется невредим. Запечатан. Безопасен. Он рискнул поднять глаза, Эллиот смотрел на него не с облегчением, а с глубокой, пронзительной тревогой.       — А… А ты? — тихо и неуверенно спросил Эллиот. Пицца Гай отвел взгляд обратно на руки. Вот оно. Главный вопрос, которого он так боялся.       — Я вернусь туда, откуда пришёл, — сказал он ровно, как констатируя погоду. — И заделаю дыру с той стороны.       Он не сказал, что «заделать дыру с той стороны» на языке его реальности означает только одно: уничтожить её источник, уничтожить его мир или, что более вероятно, позволить ему быть окончательно поглощённым тем, что за Стальными Вратами. Без его вечного, бессмысленного сопротивления он будет последним гвоздем в крышку собственного гроба, а потом и гроб исчезнет.       Это был план самоубийства, и он предлагал его как решение, как «закрытие трещины», потому что это и было единственное логичное решение. Убрать аномалию, даже если аномалия — это он сам.       — Это… Точно сработает? — голос Эллиота дрогнул.       — Теоретически, — повторил Пицца Гай, всё так же глядя в сторону. — Драв… Он больше в этом понимает. Это была ещё одна полуправда. Драв подтверждал, что такой исход возможен, но не говорил, что это — конец всего, включая их обоих.       Он замолчал, позволив тишине висеть между ними. Он предлагал Эллиоту спасение его мира ценой собственного вечного небытия и делал вид, что это — просто техническая операция. «Вернусь туда», как будто он собирался домой после работы, а не навстречу окончательному, тотальному стиранию.       Эллиот посмотрел на него, и в его глазах Пицца Гай увидел не благодарность и не любопытство, а ужас. Не страх перед ним, страх перед тем, что их тайна, их хрупкая, опасная связь, вот-вот будет раскрыта миру, который не поймёт ничего. И последствия этого будут для Эллиота куда страшнее любой встречи с тварью.       Пицца Гай сидел, не двигаясь, и чувствовал, как его новая самоназначенная роль сторожевой собаки трещит по швам. Он мог отогнать волка и живого трупа, но как отогнать человеческое подозрение? Как защитить Эллиота от мира, частью которого тот был, и в который он, Пицца Гай, ворвался, как чума?

❴✠❵┅━━━╍⊶⊰⊱⊷╍━━━┅❴✠❵

      Пицца Гай сидел на том самом свалившемся бревне на их поляне, спиной к дубу. Контейнер с уже холодным ужином стоял рядом нетронутый. Он не сканировал лес, он просто смотрел в пустоту перед собой, чувствуя каменную тяжесть в груди, которая была тяжелее любого оружия. Подозрения, власти, взгляды… Это была война, для которой у него не было карты.       Воздух за его правым плечом не похолодел — он вздохнул. Тихо, почти человечески. И из этого вздоха, плавно, без обычной театральности, материализовался Драв. Он не парил, не вытягивался в угрожающую тень, он просто оказался там, сидящим (или создавая такую иллюзию) на том же бревне, в полуметре, его дымчатые очертания были призрачными, почти рассеянными.       Долгое время царила тишина.       — Он опоздает, — наконец прошипел Драв, но в его скрипучем голосе не было злорадства. — Переживает, боится, людской рой с их вопросами — штука пострашнее любой моей тени. Пицца Гай не ответил. Он лишь слегка повернул голову, давая понять, что слышит.       — Я наблюдал, — продолжил Драв, и его «взгляд», казалось, был устремлен в ту же пустоту, что и взгляд Пицца Гая. — За ним и за этим местом, он… Не испортил тебя. — В этих словах не было былой ярости или обиды. Была странная, почти горькая ясность. — Он напомнил тебе о том, что было до всего. О том, что можно просто сидеть и слушать, и молчать. Со мной ты себя не так ведешь, намного холоднее.       Драв сделал паузу, его форма слегка колыхнулась.       — Я привык к его запаху, — признался демон, и это прозвучало как самое невероятное откровение, на которое Пицца Гаю осталось только слегка приподнять брови. — К звуку его шагов. И эта человеческая ерунда с властями… Она касается и меня, потому что если его тронут… — Драв не договорил, но в воздухе повисла угроза, тихая и абсолютная, исходящая уже не от демона-надзирателя, а от демона-союзника.       Пицца Гай впервые за вечер пошевелился. Он медленно повернул голову и встретился взглядом с пустотой, где должны были быть глаза Драва.       — Он не виноват, — проскрежетал Драв, и в его голосе впервые зазвучала не насмешка, а нечто вроде… Убеждённости. — Ни в чём не виноват. Он просто был на своём месте, а мы… Мы пришли со своей грязью, своими войнами. И теперь наша грязь пачкает и его.       Драв приблизился, его дымчатый контур почти коснулся плеча Пицца Гая.       — Но мы нашли возможное решение, — прошептал он, и в шёпоте сквозь скрежет пробилась тонкая, холодная нить надежды. — Не я — ты. Твоё упрямство, твоя эта… Человечность, которая оказалась сильнее, чем я думал. Мы найдём того, кто это сделал. Настоящего. Не тварь из твоего ада, что-то отсюда, и мы покажем его им. Очистим имя мальчика. — Он сделал паузу. — Ты очистишь, потому что ты… В последнем случае, всё же живой человек. А людям иногда нужно показывать монстров, чтобы они перестали искать их среди своих.       Драв отплыл назад, его форма начала терять чёткость, но не до конца исчезла.       — Он скоро придёт, поэтому соберись и не будь тряпкой. Ему нужна твёрдость, а не пустота.       И с этими словами, оставив в воздухе не яд, а странное, леденящее обнадёживание, Драв растворился, оставив Пицца Гая на бревне с новой, невероятной мыслью: он был не один. Даже его демон-тень теперь стоял на стороне Эллиота. И у них, у этого странного, сломанного альянса из солдата и тени, появилась новая, чёткая миссия: найти настоящего монстра и спасти того, кто, сам того не ведая, спас их обоих от окончательного забвения в бесконечной войне.       Слова Драва повисли в воздухе, и Пицца Гай почувствовал, как что-то внутри него сжимается — не от страха, а от очередного признания. Признания правды, которую он сам себе боялся озвучить, он попытался задержать дыхание, сделать лицо каменным, как всегда, но лёгкие предали его, сделав короткий, резкий вдох, который прозвучал в тишине громче выстрела.       Он опустил голову, сжал кулаки на коленях, пытаясь вернуть контроль. Не получилось. Слова вырвались сами, тихие, сдавленные, будто их выдавливали из него клещами.       — Я… Переживаю. Он сказал это вслух. Впервые. И от звука собственного признания по спине пробежал ледяной, панический холод. Это был не тактический анализ, не оценка угрозы, это была слабость. Чистейшая, незащищённая уязвимость.       — Это… Ужасно, — прошептал он, уже не Драву, а себе, глядя на свои руки. — Я чувствую эту дрянь внутри. Драв не ответил. Он просто был рядом, безмолвное, понимающее присутствие.       — Раньше была цель, — продолжил Пицца Гай, голос стал чуть громче, но не твёрже, он срывался на хрипоту. — Закрыть Врата, остановить их. Всё. Остальное было… Помехой. Шумом. А теперь…       Он замолчал, пытаясь найти слова для того, что происходило у него внутри.       — Теперь, когда он говорит со мной… Один на один… Про муку, про море, про туристов… Я слушаю, и… Цель куда-то уходит на второй план. Она всё ещё там, я-я знаю. Но она… Блекнет. А его слова только становятся громче. Он поднял глаза, и в них была не привычная пустота, а мучительное, полное недоумения смятение.       — Что это? Что это за… Сбой? Почему его безопасность кажется важнее, чем весь мой мир? Почему я думаю о том, что он скажет, когда я исчезну, чаще, чем о следующей атаке одержимых? Он ждал ответа, насмешки, объяснения, но Драв лишь молча прозрачно колыхался, его безмолвие было красноречивее любых слов. Пицца Гай и не ждал ответа от него. Он ждал его от себя и не находил.       — Я не должен этого чувствовать, — закончил он, и в его голосе прозвучала не ярость, а усталая, безвыходная констатация. — Это делает меня слабее, отвлекает. Это… Заставляет бояться не только за себя. А это самый опасный страх из всех.       Он сидел, сгорбившись, и впервые за всю свою бесконечную войну чувствовал себя не солдатом на передовой, а заблудившимся ребёнком, который наткнулся на что-то тёплое и живое в ледяной пустыне и теперь не знал, что с этим делать — обнять и согреться или отшвырнуть, потому что тепло, в конце концов, лишь сильнее напомнит о холоде. А это «что-то» имело имя, кудри, веснушки и смотрело на него без страха. И это было страшнее любой встречи с демоном.       Драв не смотрел на него. Его дымчатая маска была повёрнута в сторону леса, туда, откуда должен был появиться Эллиот. В его позе не было обычной надменности или змеиной грации, была… Неподвижность. Глубокая, тяжёлая. Как у валуна, который слишком долго лежал на одном месте и забыл, как быть частью чего-то другого.       Он молчал дольше обычного. Его тишина не была пустой, а наполненной невысказанными мыслями, которые клубились внутри его бесформенной сущности, как буря в банке с дымом.       — Я… — начал Драв наконец, и его скрипучий голос прозвучал непривычно тихо, почти с усилием. — Не знаю, что это.       Он сделал паузу, будто подбирал слова — действие для него столь же чуждое, как для Пицца Гая — признаваться в слабости.       — Я знаю голод, знаю холод пустоты, знаю желание… Разорвать, уничтожить, чтобы доказать, что я существую. — Каждое слово было выдавлено наружу, как признание в чудовищном преступлении. — Это простое. Прямое. Как удар. Он снова замолчал. Его форма слегка дрогнула.       — То, о чём ты говоришь… Это не голод и не холод. Это… Что-то иное. Что-то, что… Связывает. Не железной цепью, чем-то… Липким и тёплым. Оно не ломает — оно обволакивает. И от него нельзя просто отмахнуться.       Драв медленно повернул к нему свою безликую голову. Не для того чтобы встретиться взглядом, просто как жест.       — Предполагать возможные… Якобы чувства… — он произнёс это слово с таким отвращением и таким же странным любопытством, будто пробовал на язык неизвестный, возможно, ядовитый плод. — Это не моя область. Моя область — отсутствие. Тлен. Но я вижу результат, потому что ты меняешься, не разваливаешься. А… Перестраиваешься вокруг этой… Точки тепла. Он снова отвернулся к лесу.       — Это опасно, — утвердил он, но уже без прежней колкости. — Но это факт. Как трещина в стене, её нельзя отрицать. Можно только решить: заделать её… Или, может, построить вокруг неё что-то новое. И я… — он запнулся, — я не знаю, какое решение верное. Потому что я не знаю, что растёт в таких трещинах. Цветы… Или плесень.       И с этими словами, оставив Пицца Гая наедине с этим странным, почти философским признанием собственной ограниченности, Драв начал медленно рассеиваться, не исчезая резко, а тая, как утренний туман, который не может дать ответа на вопрос, что будет, когда он полностью растает. Он уходил, оставляя после себя не ответ, а ещё более глубокую, теперь общую для них обоих, бездну вопроса.       Слова Драва повисли в воздухе, жужжа, как расстроенная струна. Пицца Гай опустил голову так низко, что лоб почти коснулся коленей. Он прикрыл глаза, а затем прижал ладони к лицу, пытаясь физически заблокировать мир, звуки, мысли. Внутри черепа стоял гул — не гневный, а отчаянный, похожий на рёв отдалённого водопада, который затягивает.

Хватит. Это всё. Конец.

      Мысль пронеслась чётко, как команда. Он попытался ухватиться за неё, как за спасательный трос.

Я — Пицца Гай. Мой дом — война. Мой смысл — убивать. Всё остальное — слабость, ошибка.

      Он представлял свою церковь: холод камня, вес «Либерти» и «Калифорния», простая ясная цель: выжить, убить, предотвратить вторжение. Никаких вопросов «как дела», никаких тёплых контейнеров, никаких веснушек, которые сводят с ума своей обыденностью.

Да. Это всё. Я не буду больше вестись. Не буду ждать этих встреч, я вернусь домой. Сегодня же. И всё будет как прежде — как должно быть.

      Он сжал веки так, что перед глазами поплыли красные круги, пытаясь выжечь из памяти образ улыбающегося лица. Он концентрировался на боли в мышцах, на вкусе пыли во рту — на всём, что напоминало о его настоящей, единственно верной реальности.       И в этот момент, когда казалось, что стена вот-вот встанет на место, сзади раздался звук. Не скрип ветки под когтистой лапой, не шипение Драва, а легкие, быстрые шаги по сухой траве. И голос.       — Привет. Прости, что задержался, на кухне завал, еще и грузчик опоздал.       Голос был лёгким, немного запыхавшимся, и в нём звучала та самая, привычная теперь, открытость.

      Всё внутри Пицца Гая щёлкнуло. Не как сломанная пружина, а как переключатель. Тот самый, что переводил его из режима солдата в режим… Чего-то другого. Стена, которую он с таким трудом возводил в голове, рассыпалась в пыль от одного звука этого голоса.

      Он резко отнял руки от лица и поднял голову. Не медленно, не осторожно, крайне резко. И когда он повернулся, его глаза, обычно мёртвые и пустые, были живыми от чего-то иного. Они светились в сгущающихся сумерках — не сверхъестественным светом, а тем самым внутренним огнём внимания, который он раньше тратил только на отслеживание угроз.       Мужчина смотрел на Эллиота, который стоял, чуть улыбаясь, со своим контейнером в руках, и его взгляд скользил по нему не как сканер по цели, а… Со странной жадностью. Он видел новые пятна на его рабочем фартуке, небольшую царапину на тыльной стороне ладони, то, как свет заката падает на его светлые, чуть растрёпанные кудрявые блондинистые волосы, делая их золотыми по краям. Видел, как уголки его губ приподняты в этой лёгкой, непринуждённой улыбке, которую он, Пицца Гай, никогда в жизни не смог бы воспроизвести.       Внутри не было больше ни гула, ни отчаяния. Была лишь тихая, всепоглощающая ясность: всё, что он только что пытался себе внушить, было ложью. Он не может вернуться «как ни в чём не бывало», потому что «ничего» уже не существует. Существует это — шаги на поляне, голос, улыбка, контейнер с тёплой едой. И он, Пицца Гай, сидит здесь, и всё его существо тянется к этому, как растение к солнцу, вопреки всем законам логики, выживания и его собственной, искалеченной природы.       — Н-ничего страшного, я... У меня было время подумать. Мне нужно поговорить с тобой, серьёзно. — Небольшая дрожь в ответе Пицца Гая заметно настораживала Эллиота, он приблизился, поставил свой контейнер на контейнер Пицца Гая и сел рядом на приличном расстоянии. Но даже при том, что «серьёзный» разговор звучал довольно пугающе, Эллиот не отстранился, а слегка склонил голову к плечу, прислушиваясь. И поэтому, чувствуя эту безопасность и октрытость, Пицца Гай пересказал их с Дравом план.       Эллиот не ответил сразу. Тишина повисла тяжёлой, звенящей паузой, в которой было слышно, как где-то далеко кричит сова. Его лицо, обычно такое открытое, стало непроницаемым, будто он впервые увидел перед собой не просто странного незнакомца, а целую пропасть, скрытую за его словами.       — «Теоретически», — наконец повторил он, и его голос звучал глухо, без обычной лёгкости. Он не спросил, что это значит, он просто уставился в землю, его пальцы нервно теребили край контейнера. — И ты… Просто уйдёшь? Навсегда?       Он поднял глаза. В них не было слёз, но была боль от понимания, что тебе предлагают спасти твой мир, уничтожив что-то другое. Особенно если это «что-то» — человек, сидящий рядом.       — А если… Не сработает? — спросил он тихо. — Если трещина… Откроется ещё больше? Или что-то пойдёт не так с твоей стороны?       Пицца Гай пожал плечами, стараясь выглядеть безразличным. Жест вышел неестественным, деревянным, слишком наигранным.       — Тогда будет хуже. Для всех. Эллиот резко вдохнул, будто его ударили под дых. Он смотрел на Пицца Гая, и в его взгляде смешались ужас, недоверие и какая-то яростная, отчаянная решимость.

И тогда он сделал это.

      Он не встал, а пододвинулся по бревну. Ближе, нарушив привычную, осторожную дистанцию, которую они всегда держали. Их колени почти соприкоснулись.       Пицца Гай замер. Каждый мускул в его теле напрягся как струна, его натренированные рефлексы кричали об опасности, о нарушении периметра. Но это была не физическая угроза, это было вторжение в его личное пространство, в его эмоциональные укрепления. Он не отпрянул, но стал неподвижным, как статуя, чувствуя, как тепло от тела Эллиота достигает его через слой одежды.       — Ты говоришь, как будто это… Инструкция по ремонту, — прошептал Эллиот, его лицо было теперь так близко, что Пицца Гай видел каждую веснушку, мельчайшие золотистые волоски на его щеках. — «Закрыть трещину и вернуться». А что насчёт… Нас?       Слово «нас» прозвучало в ночной тишине, как выстрел. Оно повисло между ними, огромное, необъятное, полное смыслов, которые Пицца Гай боялся даже начать расшифровывать.       — Каких «нас»? — выдавил он, и его собственный голос прозвучал хрипло, чужим. Он все понимал, но мозг требовал вербального подтверждения, что-то внутри трепетало, требовало объяснения.       Эллиот не ответил прямо. Он просто смотрел на него, и в его глазах горел тот самый огонь — не веселья, не простой дружбы. Это было что-то гораздо более серьёзное. Что-то, что требовало ответственности.       — Тебя, — сказал он наконец, тихо, но неумолимо. — Меня. Этих встреч. Того, что… Я начал о тебе думать. Ты просто сотрёшь это из уравнения? Как ошибку в подсчётах?       Пицца Гай не мог отвести взгляд. Он был пригвождён к месту этой близостью, этим прямым, человеческим вопросом, который обнажал всю убогость его «технического» плана. Он пытался думать о логике, о долге, о спасении острова, о своём тщетном обещании о том, что больше сюда не вернется. В конце-концов, всё, что он чувствовал сейчас, — это нервное, животное напряжение от близости Эллиота и оглушительный гул того самого слова — «нас» — которое раскалывало его чёрно-белую вселенную на множество неизвестных, пугающих цветов.       Глаза Пицца Гая забегали, словно пытаясь найти точку для фокусировки, безопасную зону в сантиметрах от напряжённого лица Эллиота. Каждая клетка его тела кричала о нарушении протокола. Отступить. Восстановить дистанцию. Это опасно. Но ноги словно вросли в землю, не потому что боялся показаться слабым. Потому что… Эта близость, пусть и мучительная, была ценной. Как редкий артефакт в зоне заражения.       И тогда в его сознании, прямо за глазами, проплыла знакомая, леденящая рябь. Не материальное присутствие, а голос, просочившийся сквозь ткань реальности прямо в мозг.       — Близко… — проскрежетал Драв, и его голос звучал приглушённо, будто он говорил из-за толстого стекла. — Слишком близко. Он видит трещины в твоей броне, не думай пугать его. Но… Лучше будь осторожен.       Предупреждение было ясным. Драв наблюдал не с насмешкой, а с тревогой. Он видел хрупкость момента, понимал, что резкое движение может всё разрушить. И, впервые с жизни, не пытался прервать эту зарождающуюся тёплую нервозность.       И Пицца Гай, заглушив вопли своего боевого инстинкта, сделал самую логичную для него в этой ситуации вещь. Не ту, что подсказывали эмоции. Ту, что диктовала его искажённая, но чёткая система ценностей: защитить. Защитить Эллиота от страха, от неуверенности, от осознания всей чудовищности плана.       Он не отодвинулся и не закрылся. Он заставил своё дыхание выровняться, сделал его нарочито спокойным. И затем, очень тихо, почти беззвучно, прошептал:

      — С нами всё будет хорошо.

      Слова повисли в воздухе, такие же хрупкие и невероятные, как светлячки в его церкви. Он никогда не давал обещаний. Никогда не говорил о будущем. Будущее было абстракцией в мире, где есть только «сейчас» и «скоро умру».       В его голове Драв тяжело вздохнул. Это не был звук разочарования, это был звук… Поражения? Поражения перед этой новой, непредсказуемой логикой, которую он, демон пустоты, не мог ни понять, ни контролировать.       Пицца Гай, почувствовав, что должен добавить что-то, что сделает обещание более реалистичным, более… Весомым, добавил, глядя прямо в глаза Эллиоту, уже не отводя взгляда:

      — Элли… Я больше не один, мы можем сделать это вместе.

      Он не сказал «закроем трещину», он сказал «сделаем это». Что бы «это» ни было. План самоубийственной жертвы, поиск другого выхода, просто следующий разговор на этой поляне… Всё было включено в это «это». И ключевым было слово «вместе», он, Пицца Гай, вечный одиночка, предложил партнёрство. Не тактический союз как с Дравом, а что-то гораздо более глубокое и опасное.       Он всё ещё сидел неподвижно, но теперь его неподвижность была не от страха, а от концентрации. Он вложил в эти два коротких предложения всю свою волю, всю свою новую, непонятную надежду, пытаясь силой мысли сделать их правдой. И глядя в широко раскрытые, наполненные смешанными эмоциями глаза Эллиота, он впервые сам, хоть на долю секунды, почти поверил в то, что сказал.       — Хорошо?       Воздух вышел из лёгких Пицца Гая долгим, сдавленным выдохом, в котором смешались все его страхи, вся неуверенность, весь внутренний гул. В голове, словно назойливый тактовый сигнал, бился хриплый голос Драва. Рука Эллиота, оказавшаяся слишком близко к его собственной, коснулась холодной обесчеловеченной кожи.

— Сожми в ответ. Сожми в ответ. Это не атака, это ритуал. Закрепи контакт. Не дай ему ускользнуть.

      Голос был не командой, а… Инструкцией. Руководством по обращению с чем-то хрупким и незнакомым.       И в этот миг для Пицца Гая мир сжался. Не до размеров поляны, до размеров точки соприкосновения двух рук. Не было острова, не было его личного ада, не было подозрений властей, смерти кота, светлячков в церкви. Не было даже Драва в голове — тот умолк, тихо наблюдая. Были только он и Эллиот. И эта связь — простая, физическая, немудрёная — которая вдруг оказалась прочнее всех стен и сильнее всех трещин.       Эллиот в ответ на это сжатие… Не отшатнулся. Он склонил голову не в поклоне, а словно под тяжестью какого-то глубокого, тихого облегчения. Его плечи опустились, напряжение, которое висело в нём с момента разговора о трещине, растаяло. Он не улыбался, а просто закрыл глаза на мгновение, и в его позе читалась полная, безоговорочная капитуляция перед этим моментом.       Беспокойство, грызущая неуверенность, леденящий страх — всё это исчезло, как дым. На их месте возникло что-то новое. Привыкание? Да. Он начинал привыкать к этому чувству. К теплу. К доверию, которое ему оказывали просто так, к ответственности, которая была не бременем, а… Якорем.       Его пальцы, лежавшие до этого неподвижно, дрогнули. Потом медленно, с видимым, почти физическим усилием, начали сгибаться. Он не схватил руку Эллиота, он нежно и неуверенно сжал её. Его хватка была слабой, дрожащей, будто он боялся сломать хрупкую птичку, которую держит. Но это было ответное движение — контакт, подтверждение.       Эллиот почувствовал это. Он не убрал руку. Наоборот, его губы тронула едва заметная, облегчённая улыбка. Он склонил голову ещё ниже, будто изучая их соединённые руки, и его большой палец провёл по костяшкам пальцев Пицца Гая — один медленный, успокаивающий штрих.       И Пицца Гай, сам того не осознавая, начал тянуться к нему. Не телом — оно и так было близко. Всем своим существом. Его пальцы, всё ещё сжимающие руку Эллиота, чуть расслабились, не отпуская, а как бы приспосабливаясь, находя более удобное, более прочное сцепление. Его дыхание синхронизировалось с дыханием Эллиота, его взгляд, прикованный к их сплетённым рукам, стал не застанным врасплох, а… Изучающим. Как будто он впервые в жизни касался чего-то настоящего, и это касание было важнее любых стратегий, любых битв.       — Не бойся. — Эллиот шепнул чуть дрожащим голосом, наполненным невысказанными чувствами, которые им еще предстоит разобрать. Но это дела на потом.       Мысли неслись вихрем, пытаясь анализировать, оценивать угрозу, найти правильный тактический ход. Но под ладонью Эллиота была просто кожа. Тёплая, шершавая. И шрамы под его пальцами были не уязвимостью, а просто… Частью картины. Той самой, которую Эллиот видел и принимал.       И в этот момент всё остальное исчезло.       Беспокойство о трещине, страх перед планом, тени демонов в его мире, подозрительные взгляды на острове, даже навязчивый шепот Драва в голове — всё это растворилось, как       сахар в кипячёной воде. Весь мир сузился до точки контакта — до тёплой ладони Эллиота в его ледяной, грубой руке, до тишины на поляне, нарушаемой только их дыханием и шелестом листьев.       Пицца Гай сидел, сжимая эту руку, и чувствовал, как каменный узел в груди понемногу, миллиметр за миллиметром, начинает расслабляться. Не исчезать. Менять форму — из комка страха и долга он превращался во что-то иное. Во что-то… Терпимое и даже… Желанное.       Он сидел, держа руку Эллиота, и впервые за всю свою бесконечную, кровавую вечность ему не хотелось, чтобы этот момент заканчивался. Ему хотелось, чтобы эта тишина, этот контакт, это горячее пятно в ледяной пустыне его души длилось вечно. И этот позыв был сильнее любого страха, любой логики, любого долга.       Внутри Пицца Гая, под слоями закалённой стали усталости и боли, что-то дрогнуло. Что-то давно забытое, глубоко похороненное. Это было похоже на щелчок в мёртвом механизме, когда сквозь ржавчину и пыль проскальзывает первый, неуверенный ток. Это чувство было детским — не в смысле инфантильности, а в своей чистой, незамутнённой простоте. Потребность в утешении, в тихом, не требующем слов подтверждении, что ты не один, что тебя не бросят.       Когда Эллиот снова провёл большим пальцем по его костяшкам, движение было медленным, гипнотическим, полным безмолвного «всё в порядке», Пицца Гай почувствовал, как эта детская часть в нём просыпается. Она жадно впитывала это прикосновение, этот покой, как губка воду после долгой засухи. Его дыхание, наконец, выровнялось, став глубоким и спокойным.       Эллиот, не прекращая успокаивающих поглаживаний, поднял голову. Он не смотрел прямо на Пицца Гая, его взгляд был устремлён куда-то в сторону, в темноту леса, а на губах играла лёгкая, задумчивая улыбка. Улыбка не для него, а скорее для себя, для этого момента, для тихого счастья от простого контакта.       И тогда Пицца Гай заметил. На щеках Эллиота, там, где обычно были только веснушки, появился лёгкий, едва уловимый румянец. Слабый розовый оттенок, заметный в скупом свете звёзд, пробивавшихся сквозь листву. Это было не от холода — это было смущение. Тихое, искреннее, прекрасное в своей беззащитности.       В Пицца Гае что-то поддалось всем телом. Он, сам того не осознавая, слегка наклонился вперёд. Не много, лишь на сантиметр. Потом, может, на два. Просто чтобы… Лучше разглядеть, чтобы поймать этот оттенок на щеках, эту мягкую улыбку в профиль, это выражение лица, в котором не было ни капли страха или жалости, а было что-то нежное и сконфуженное одновременно.       Это движение, это неуклюжее, инстинктивное стремление быть ближе, не ускользнуло от Эллиота. Он почувствовал смещение воздуха, лёгкую тень, падающую на него. Его улыбка дрогнула, а румянец на щеках стал чуть ярче. Он медленно, наконец, повернул голову и встретился взглядом с Пицца Гаем.       В его взгляде не было испуга. Было… Ожидание. Смущённое, тёплое, открытое. Он выглядел так, будто хотел чего-то. Не просил, не требовал, просто… Ждал. Ждал, что будет дальше. Ждал, что этот странный, молчаливый человек, держащий его руку, сделает следующий шаг. Какой — он и сам не знал, но он был готов это принять.       Пицца Гай замер, пойманный на месте преступления своего собственного, непроизвольного порыва. Он смотрел в эти глаза, видел в них этот немой вопрос, этот румянец, и чувствовал, как та самая детская, проснувшаяся часть в нём в очередной раз тянется к этому тянучей ласковости, к этой возможности с такой силой, что у него перехватило дыхание. Он не знал, что делать. Но впервые в жизни он хотел что-то сделать. Не убить, не защитить. А… Приблизиться. И это желание было страшнее и прекраснее всего, что он когда-либо испытывал.       Дальше случилась тишина. Но не та, что была до этого — напряжённая, полная невысказанного. Это была комфортная наполненная тишина. Она висела в воздухе между ними, густая и тёплая, как пар от дыхания в морозный день. В ней звенело каждое биение сердца, каждый шорох их одежды при едва уловимых движениях.       Пицца Гай не отвёл взгляда. Он не мог. Он был прикован к этому румянцу, к этой уязвимости, которую Эллиот ему добровольно показывал. Его собственная рука всё ещё лежала в руке Эллиота, но теперь он не просто сжимал её. Он чувствовал каждый бугорок, каждую линию на ладони, пульсацию крови под кожей. Он чувствовал и свою собственную дрожь, которая сменилась не неподвижностью, а лёгкой, едва заметной вибрацией — как будто всё его существо настраивалось на какую-то новую, незнакомую частоту.       Эллиот не отрывал взгляда. Его улыбка не исчезла, она лишь стала мягче, задумчивее. Он видел, как глаза Пицца Гая, обычно пустые или острые, теперь были полны чего-то иного, чистого, незамутнённого внимания, направленного только на него. И это, казалось, смущало его ещё больше, но и… Радовало.       Он медленно, будто боясь спугнуть момент, повернул свою руку в его хватке. Не чтобы высвободиться, а чтобы его пальцы осторожно прошли между пальцами Пицца Гая, сплетаясь с ними в неуклюжее, но невероятно тёплое переплетение. Это был уже не жест утешения. Это было что-то другое — более личное, более… Интимное.       Пицца Гай почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Не от холода, а от этого прикосновения. Он сжал пальцы сильнее, зафиксировав это новое положение, и увидел, как в ответ уголки губ Эллиота задрожали, а взгляд на миг опустился на их сплетённые руки.       И тогда Эллиот заговорил тихим голосом, который прозвучал в ночи с удивительной ясностью.       — Я… Не знаю, что будет дальше, — сказал он, и в его голосе не было страха. Была принятая решимость. — С трещиной, с властями, со всем этим. Но…       Он поднял глаза, и в них горел тот самый огонь, что заставлял Пицца Гая забывать о войне.       — Я рад, что ты здесь. Сейчас. Простые слова. Но они срезали последние остатки дистанции. Они не требовали обещаний на будущее. Они ценили настоящее. Этот миг, этот контакт, этого человека, сидящего рядом, держащего его руку так, будто это единственная опора в мире.       Пицца Гай не нашёл, что ответить. Слова застряли у него в горле комом, вместо этого он сделал единственное, что мог — наклонил голову, совсем чуть-чуть. Почти неуловимое движение, которое могло быть кивком, могло быть просто сменой позы, но в контексте этой тишины, этого сплетения пальцев, этого взгляда — это было ответом. Признанием. Да. Я тоже.       Они сидели так ещё долго, пока лес вокруг них не погрузился в глубокие ночные тени, а звёзды не зажглись в полную силу. Два человека на бревне в глухом лесу, держащиеся за руки, как за якорь в бушующем море своих отдельных, страшных миров. И в этом молчаливом единении было больше смысла, надежды и человечности, чем во всех битвах и жертвах, которые Пицца Гай когда-либо знал.       Лёгкая, почти шутливая атмосфера, созданная Эллиотом, просуществовала недолго. Пицца Гай наблюдал, как Драв, появившийся когда сердце Пицца Гая слегка успокоилось, дымчатым щупальцем тянется к контейнеру, и внутри него что-то ёкнуло — резко, неприятно, как сигнал тревоги. Но это была не тревога об угрозе. Это было что-то более примитивное, более... Собственническое? Использовать такое слово к живому человеку было ужасно странно. Он резко вытянул руку, не к пистолету, а просто вперёд, жестким, отрезающим движением.       — Уйди, — сказал он, и его голос прозвучал не грубо, а… Властно. Тоном, которым он отдавал приказы в своём мире. — Это не твоё, уходи.       Пицца Гай даже не посмотрел на Драва. Он смотрел на Эллиота, и в его взгляде читалось странное требование: «это наше. Наше время, наша еда». Драв замер, его дымчатая форма задрожала от явного, почти комического возмущения. Он издал шипящий звук, похожий на спущенный воздушный шарик.       — Как мило. Защищаешь свою добычу? — проскрежетал он, но в его голосе уже не было прежней ядовитости. Было что-то вроде театрального негодования. Эллиот сначала удивлённо поднял брови, его взгляд метнулся от Пицца Гая к Драву и обратно. А потом… Он слегка склонил голову набок, на его губах появилась не улыбка, а скорее лёгкая, заинтересованная усмешка. Он смотрел прямо на Пицца Гая, изучая его напряжённую позу и сжатые кулаки.       — Эй, — тихо сказал Эллиот, и в его голосе прозвучала не обида, а мягкое, почти игривое любопытство. — Ты что… Правда ревнуешь? Слово повисло в воздухе, странное и непонятное, как инопланетный артефакт. Ревнуешь?       Пицца Гай застыл. Его мозг, привыкший оперировать категориями «угроза/безопасность», «друг/враг», «задача/помеха», наткнулся на эту концепцию и чуть не оступился. Ревность? Что это? Разновидность гнева? Тактическая ошибка? Он знал чувство собственности над территорией, над оружием. Но над… Человеком? Над моментом?       Он смотрел на Эллиота, на его склонённую голову, на этот смешок в глазах, который не был насмешкой, а был… Приглашением. Приглашением признать что-то. И он не знал, что это, он чувствовал лишь это жгучее, неприятное желание, чтобы Драв исчез. Чтобы этот момент, эта близость, это тихое сидение на бревне принадлежали только им двоим, чтобы ничего не нарушало эту хрупкую, только что возникшую гармонию.       — Я не… — начал он, но голос сорвался. Он не мог отрицать, потому что да, он хотел чтобы Драв ушёл. Очень хотел. Но не потому что Драв был угрозой для Эллиота, а потому что… Он был угрозой для чего-то между ним и Эллиотом. Для чего-то, что ещё не имело названия, но уже было ценно.       Пицца Гай опустил глаза, не в силах выдержать этот изучающий, слишком понимающий взгляд. Он не знал, что это за чувство, но он знал, что оно есть. И оно было сильным, и оно заставило его прогнать своего единственного, вечного спутника — Драва, ради нескольких лишних минут с человеком, который спросил его, как дела, и теперь спрашивал, ревнует ли он...       Драв, видя его замешательство, издал ещё одно недовольное шипение, но на этот раз в нём прозвучало что-то вроде… Слегка разочарованного смирения.       — Ладно, ладно, — проскрежетал он, начиная растворяться. — Не буду мешать… Вашему времени. Но запомни, мальчик, я заполучу свою порцию внимания потом.       И он исчез, оставив после себя лишь лёгкий запах озона и ощущение, что они снова остались одни. Но теперь воздух между ними был наполнен этим новым, невысказанным вопросом. И Пицца Гай сидел, глядя на свои руки, и пытался понять, что же это за странная, жгучая, совершенно нелогичная штука — ревность — и почему от неё у него так сильно бьётся сердце.       Эллиот выпрямился, его поза снова стала лёгкой и непринуждённой, будто только что не было ни ледяного прикосновения демона, ни странного, напряжённого вопроса. Он потянулся к контейнеру, достал кусок пиццы, уже остывшей, но всё ещё аппетитной, и откусил большой кусок. Жевал спокойно, глядя перед собой, а потом, не поворачивая головы, сказал просто, почти между делом:       — Я, кстати… Тоже не против иногда проводить время наедине. Без… Ну, ты знаешь. Он кивнул в сторону, где только что растворился Драв, и в его голосе не было осуждения. Было лишь спокойное признание факта и… Намёк.       Пицца Гай услышал не просто слова, он услышал подтекст. Эллиот говорил не о том, что им нужно иногда убегать от Драва, он говорил о том, что ему нравится, когда они одни. Что эта тишина, эта близость, эти неуклюжие прикосновения… Они для него тоже что-то значат. И он, возможно, тоже хотел бы их больше.       Мысль ударила в Пицца Гая с такой силой, что у него перехватило дыхание. Он не просто понял умом, а почувствовал это всем телом. Эллиот не просто терпит его присутствие. Он… Желает его. В этой конкретной, тихой, интимной форме. И тогда в его голове, как будто кто-то включил запретную, запылённую плёнку, пронеслись новые, дикие, пугающие мысли. Не о защите, не о долге. Простые, настойчивые команды, появившиеся даже после их разорванных прикосновений:

Сядь ближе, ещё ближе. Потрогай его. Не руку. Проведи пальцами по его щеке, по тому месту, где был румянец. Прикоснись к его губам, чтобы понять, такие же они мягкие, как выглядят. Обними, просто чтобы почувствовать, как он помещается в твоих руках.

      Мысли были настолько яркими, настолько физическими, что у Пицца Гая загорелось лицо. Жар разлился по щекам, по шее, по ушам. Он почувствовал это жжение под кожей, непривычное, смущающее, совершенно неконтролируемое. Он никогда не краснел. Даже от стыда, даже от ярости. Его кожа была маской, ну а сейчас маска плавилась.       Он резко отвернулся, уткнув взгляд в густую, непроглядную темноту леса. Сосредоточился на силуэтах деревьев, на далёком шорохе, на чём угодно, лишь бы отвлечь свой разум от этого внутреннего шторма. Он сглотнул, чувствуя, как горло пересохло.       — Да, — выдавил он наконец, односложно, и его голос прозвучал хрипло, чужим. — Я… Понимаю. Он понимал больше, чем мог показать. Понимал, что это желание — сесть ближе, прикоснуться — было не просто слабостью или сбоем. Это было что-то иное, что-то, что имело право на существование. И Эллиот, кажется, давал на это своё молчаливое разрешение. Даже больше — намекал, что хочет того же.       Но Пицца Гай не двигался. Он сидел, словно вкопанный, лицо пылало в темноте, а внутри бушевала война между паническим страхом сделать что-то не так и этим новым, жгучим, непреодолимым желанием. Он просто смотрел в лес, позволяя тишине снова опуститься между ними, но теперь эта тишина была электрической, наполненной невысказанными возможностями, каждая из которых была для него одновременно райским наслаждением и самым страшным кошмаром.       Наверное, это был первый раз когда Пицца Гай решил уйти раньше чем обычно, раньше чем его очертания начали становиться полупрозрачными. Ему нужно было время просто тихо посидеть наедине со своей опустевшей головой, может, попросить совета у... Драва? Нет, он вряд ли в состоянии посоветовать что-то дельное. В последний раз когда они говорили о Эллиоте, Драв предложил подарить ему дробовик 12-го калибра, который... Он даже не может сюда протащить. Впрочем, не важно, Пицца Гай снова пытается уговорить себя не возвращаться сюда и вернуться к настоящему себе, к монстру.

—————~ஜ۩۞۩ஜ~—————