Limbus

—————~ஜ۩۞۩ஜ~—————

      Первые, бледные лучи зари окрасили небо над переулком в цвет мокрого пепла. Эллиот проснулся от пронизывающего холода, впившегося в каждую кость. Он дёрнулся, мгновенно полностью проснувшись, и его взгляд устремился туда, где он оставил его.       Пицца Гай лежал точно так же — неподвижно. Казалось, он не пошевелился ни на миллиметр за всю ночь. Грудь поднималась и опускалась медленнее, глубже — жар, похоже, немного спал, но самое главное — он всё ещё был здесь. Его форма не расплывалась, не таяла в утреннем воздухе, он оставался плотным, реальным, тяжело раненым телом в мире Эллиота.       Мысль ударила, как обухом: его нельзя оставить здесь. Скоро в посёлке начнётся движение. Рыбаки выйдут к лодкам, кто-то может пройти по этой тропе. Увидеть его — странного, израненного, в чужой и своей крови, Эллиота рядом... Будут вопросы. Паника. Полиция. Кошмар.       Эллиот закусил губу до боли. Надо действовать сейчас. Пока городок спит, надо перетащить его домой. В свой забытый сарай, в старую мастерскую... Куда угодно, лишь бы скрыть.       План был безумным. Пицца Гай весил, должно быть, вдвое больше него, но другого выбора не было.       Эллиот медленно подобрался к нему на коленях. Он выдохнул, собираясь с духом, и, решив сначала просто попытаться разбудить его для координации, осторожно, кончиками пальцев, коснулся его предплечья — того, что было без повязки. Реакция была мгновенной и пугающей.       Пицца Гай, не открывая глаз, среагировал на прикосновение как на атаку. Правая рука, та самая, что всю ночь дёргалась в поисках оружия, метнулась вперёд со скоростью змеиного удара. Железная хватка впилась в запястье Эллиота, сжимая его с такой силой, что кости будто бы затрещали. В ту же секунду левая рука, несмотря на рану и культю, взметнулась, и пальцы впились Эллиоту в горло, не сдавливая, но ясно давая понять — одно неверное движение, и они сомкнутся.       Глаза Пицца Гая открылись, и в них не было ни сна, ни узнавания. Только чистая, отточенная готовность, лицо было маской холодной ярости, готовой в любую миллисекунду превратиться в убийство. Он не видел Эллиота, он видел контакт. И его тело, даже полумёртвое, отреагировало так, как его учили годами: нейтрализовать.       Эллиот застыл, не в силах дышать от шока и боли в запястье. Он не дёрнулся и не закричал, а просто замер, позволяя тому бездумному, животному ужасу в глазах Пицца Гая улечься, надеясь, что где-то там, под слоями инстинкта, проступит осознание.       Секунда длилась вечностью. Боль от сжатого запястья была огненной, взгляд Пицца Гая — абсолютно пустым и машинным. Но где-то в глубине этих запавших глаз началось движение. Оно было похоже на прояснение в мутной воде. Первой дрогнула бровь, потом зрачки, пристально впивавшиеся в лицо Эллиота, вдруг сфокусировались. Не на угрозе, а на чертах, на широко открытых, полных не боли, а испуга и... Ожидания глазах. На знакомой линии щеки, на губах, прикушенных от напряжения.       Узнавание ударило, как физический толчок.       Рука, сжимавшая запястье Эллиота, дёрнулась так резко, будто прикоснулась к раскалённому металлу. Пальцы, впившиеся в горло, разжались и отпрянули ещё быстрее. Пицца Гай резко отстранился, откатился по земле на полметра, упираясь в стену, как загнанный зверь. Его собственное дыхание стало прерывистым — не от боли, а от шока.       — ...Эллиот... — хрип вырвался из его пересохшего горла, больше похожий на стон, он смотрел на свои руки — на ту, что только что могла сломать кость, и на другую, с уродливым культём, — а потом снова на Эллиота, и в его глазах читался настоящий, первобытный ужас от содеянного. Он заставил себя сглотнуть. — ...Про... Прости. — Слово было выдавленным, ржавым от неиспользования, но в нём не было ни капли фальши, это была квинтэссенция стыда.       Но важнее извинения было другое. Он смог сказать слово. Не бред, не крик, а членораздельное, осознанное слово. Его сознание, хоть и измотанное, вернулось. Оно было здесь, в этой реальности, и отдавало себе отчёт.       Эллиот выдохнул. Длинно, с дрожью, выпуская из легких всё напряжение ночи. Он медленно потёр запястье, на котором уже проступали красные отпечатки пальцев, но в его взгляде не было упрёка, только огромное облегчение.       — Ничего, — прошептал он, и голос его тоже был хрипловатым. — Ты просто. не понимал, где ты. Потом, оглядев светлеющее небо, Эллиот нахмурился, возвращаясь к суровой реальности.       — Нельзя сидеть тут так долго. Солнце встаёт, мне нужно... Нам нужно перетащить тебя ко мне в дом пока все спят. Пицца Гай нахмурился, услышав это. Его взгляд мгновенно стал оценивающим, сканирующим: расстояние до выхода из переулка, возможные укрытия, его собственное состояние. План был безумным, потому что каждая мышца в его теле кричала от боли, в боку тлел адский огонь, равновесие было нарушено. Но он тоже видел опасность — быть обнаруженным в этом мирном мире в таком виде. Это была угроза даже не ему, а... Эллиоту.       Он медленно, очень осторожно, кивнул. Согласие было не словесным, а в этом коротком, решительном движении подбородка. Его глаза встретились с глазами Эллиота, и в них читалась ясная, солдатская решимость: «делай, что должен. Я постараюсь».       Он попытался сдвинуться с места, опираясь на стену, и подавил стон, когда рана напомнила о себе. Действовать придётся вместе и сейчас.       В тот момент, когда Пицца Гай, стиснув зубы, попытался перенести вес на ноги, а Эллиот уже подался вперёд, чтобы его подхватить, воздух рядом с ними дрогнул. Из пустоты, словно проступающее на мокрой бумаге клякса, материализовался Драв. Ненадолго. Его форма была ещё более расплывчатой и тусклой, чем обычно, будто проекция с плохим сигналом. Он завис прямо перед их лицами — или, скорее, между ними.       Эллиот вздрогнул, но не отшатнулся. Он был почти уверен: демон не уходил. Он наблюдал всё это время, молча, из какой-то своей, теневой щели. Драв не смотрел на Эллиота. Его угольки-глаза были прикованы к лицу Пицца Гая, который замер, встретившись с ним взглядом.       Голос демона прозвучал прямо в их сознании. Он был плоским, лишённым привычной язвительности, шипения или сарказма, без эмоций, но в этой безэмоциональности была странная, леденящая душу весомость.       — Удачи, — произнёс Драв. Одно слово. И в нём слышалось не пожелание успеха, а скорее... Напутствие перед началом сложной, грязной миссии. Как говорят перед штурмом безнадёжной позиции.       И затем, не дожидаясь ответа, его форма дрогнула и растворилась, исчезнув быстрее, чем появилась. Не в никуда — он просто снова стал невидимым, неосязаемым присутствием.       Но этого слова, этого ледяного, безликого «удачи», оказалось достаточно. Оно действовало на Пицца Гая как удар хлыста, в его глазах вспыхнула не ярость, а какое-то железное упрямство. Драв, даже в таком виде, своим сардоническим присутствием напоминал ему о долге — не о долге солдата, а о долге твари, которая не имеет права сдаваться, даже когда всё внутри кричит о капитуляции. Словно это было последнее оскорбление, которое нельзя было оставить без ответа.       Он рванулся вверх, используя стену как опору. Тело отчаянно протестовало, рана в боку вспыхнула огнём, но он встал, шатаясь, как пьяный, но стоя.       Эллиот, не раздумывая, тут же бросился ему на помощь. Он подскочил и ловко подставил своё плечо под его здоровую правую руку, обхватив его за талию с другой стороны, стараясь не задеть перебинтованный бок. Вес, обрушившийся на него, был чудовищным. Он едва не рухнул на колени, у него не было сил для этого. Не физически, но он впился ногами в землю, стиснул зубы и удержался.       — Вот так, — выдохнул он, больше самому себе. — Медленно. Шаг за шагом. Они представляли собой жалкую, шатающуюся картину: огромный, окровавленный монстр, почти полностью опирающийся на худого, дрожащего от напряжения мужчину. Каждый их шаг по переулку был мучительно медленным, сопровождался сдавленными вздохами боли. Но они двигались в сторону дома, в сторону временного, хрупкого убежища, добытого ценой невероятных усилий и одного ледяного, демонического пинка под зад.

━─────┙𖡹┕─────━

      Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком, отсекая сырой рассвет. Последний рывок через порог отнял у Эллиота последние силы. Он едва удержался, чтобы не рухнуть вместе со своей ношей, и, почти падая, опустил Пицца Гая на узкую, неубранную кровать в своей комнате. Железный каркас жалобно скрипнул, прося пощады.       — Лежи, — это был не приказ, а сдавленный выдох, больше похожий на молитву. Эллиот выпрямился, лицо его было серым от усталости, а в глазах метались неотложные дела. — Не двигайся. Я... Скоро вернусь...       Он не стал объяснять. Просто развернулся и вышел, его шаги — быстрые, но приглушённые ковриком — затихли в глубине пустого дома. Послышался звук бегущей из крана воды, затем глухой стук — он, наверное, ставил чайник или ронял что-то в спешке. В доме никого не было, только тишина, нарушаемая его суетой, да тяжёлое дыхание на кровати. И он остался один.       Пицца Гай лежал, слушая, как стихают шаги. Боль была постоянным, тлеющим фоном, но сейчас её оттеснило что-то другое — абсолютная, оглушающая тишина. Не та, что в тоннелях — пугающая, зловещая, а мирная — домовая. Он несколько секунд просто существовал в ней, чувствуя, как тело медленно вдавливается в мягкий матрас — неслыханная роскошь. Потом, преодолевая головокружение, он поднялся на локти и замер. Он никогда не был здесь. На поляне, в лесу — это было нейтрально, это было вне. Но эта комната... Она была внутри.       Она была маленькой и немного неубранной. И до краёв наполненной Эллиотом, не его присутствием, а его отпечатком. Стол у окна: стопка книг с потрёпанными корешками («Морские узлы», «Рецепты прибрежной кухни»), разбросанные карандаши, скетчбук. На верхнем листе — набросок волны, а в углу... Небрежный серый силуэт... Он отвернулся.       На спинке стула накинута знакомая поношенная толстовка с капюшоном. Один кроссовок валялся у кровати, второй исчез где-то под стулом. Полки ломились от безделушек: отполированные морем камни, раковины, сломанный компас, модель парусника, застрявшая в бутылке из-под вина. На стене — потёртый плакат со штормовым небом и простой календарь, на листе которого было обведено число два дня назад и никаких других отметок.       Запах. Здесь не пахло ни сыростью, ни гарью. Пахло деревом, бумагой, хлопком и чем-то неуловимо сладким — может, остатками теста с печи, впитавшимися в одежду, может, самим Эллиотом. Простым, чистым, приятным запахом.       Он чувствовал себя осквернением, его грязная, пропитанная кровью и потом броня, его сапоги, с которых сыпалась земля чужого ада на светлый пол, его само присутствие — всё это было грубым, чужеродным вторжением в эту хрупкую, частную вселенную. Он лежал на чьей-то кровати, дышал чьим-то воздухом, и каждая деталь вокруг — замятый угол простыни, пылинка, танцующая в луче солнца, пробившегося сквозь незадернутую штору, — беззвучно кричала о нормальности. О жизни, которая текла здесь тихим, размеренным потоком, в полном одиночестве, но не в пустоте.       Где-то на кухне тихо щёлкнул выключатель. Пицца Гай инстинктивно напрягся, его взгляд метнулся к двери, оценивая её толщину, угол обзора. Старая привычка, но здесь не было угроз. Только тонкие стены, за которыми одинокий юноша суетился, пытаясь залатать дыры, которые он, Пицца Гай, принёс с собой.       Он медленно опустился обратно на подушку, уставившись в потолок, где узор мелких трещин складывался в причудливые, ничего не значащие формы. Боль в боку напомнила о себе ровной, настойчивой пульсацией. Но теперь она была лишь частью общего, странного смятения. Он закрыл глаза, и под веками всплывали не образы кошмаров, а этот потолок, эти книги, этот тихий, пустой дом, который был крепостью одного человека. И он, чужак, теперь сидел в самом её сердце, как живой укор, как воплощение всего, от чего этот дом был призван защищать. Эллиот, впрочем, кажется не слишком сопротивлялся.       Шаги вернулись в коридор — быстрые, но уже более уверенные. Эллиот вошёл в комнату, неся в руках таз с тёплой водой, несколько чистых полотенец и тюбик с мазью. Его взгляд сразу же оценил ситуацию: Пицца Гай лежал, уставившись в потолок, но напряжение в его теле говорило о том, что он не спит, а лишь пытается переварить окружающую реальность.       — Как ты? — спросил Эллиот, ставя таз на пол у кровати. Его голос был тихим, будто в комнате действительно спал кто-то хрупкий. Пицца Гай медленно перевёл на него взгляд и едва заметно кивнул. Говорить, видимо, всё ещё было трудно.       Эллиот вздохнул и сел на край кровати, осторожно, чтобы не потревожить.       — Слушай... — он немного помялся, глядя на грубую, пропитанную кровью, потом и бог знает чем ещё ткань рубахи. — Тебе надо это снять. Хотя бы верх. Иначе я не смогу нормально следить за раной, менять повязку... Да и в целом, — он махнул рукой в сторону зловещих пятен, — ей уже давно пора на покой. Он встал, подошёл к своему шкафу и стал рыться на верхней полке. Через мгновение он вытащил сложенную в аккуратный квадрат ткань. Это была простая хлопковая футболка, красная, без каких-либо рисунков, но огромная — явно на несколько размеров больше того, что носил сам Эллиот. Возможно, оставшаяся от отца или купленная когда-то «на вырост», который так и не наступил. Эллиот положил её на спинку стула, рядом с кроватью.       — Вот. Это... Самая большая, что у меня есть. Может, будет впору, — он слегка покраснел, как будто предлагал что-то несоразмерно личное. — Попробуем снять старую? Он ждал разрешения, не делая резких движений. Предложение было практичным, но в нём сквозила забота, переходящая границы простой медицинской помощи. Он предлагал не просто сменить окровавленную ткань на чистую, он предлагал символический акт — сбросить хоть часть того ужаса, который прилип к нему из другого мира, и принять что-то от этого мира. Что-то простое, мягкое и пахнущее свежим воздухом, а не смертью. И этот акт, в тишине пустого дома, казался невероятно интимным.       Прошло несколько тяжёлых секунд молчания. Пицца Гай смотрел то на чистую футболку на стуле, то на свои запачканные руки. Наконец, он снова кивнул — коротко, решительно. Он попытался приподняться, чтобы дотянуться до ворота своей порванной красной рубахи, но движение отдалось огненной болью в боку, и он подавил стон, опускаясь обратно.       — Дай я, — тихо сказал Эллиот, не дожидаясь повторения попытки. Он двинулся вперёд, его пальцы — ловкие, привыкшие к тонкой работе, — нашли край ткани у шеи. Рубаха была простой, хлопковой, но теперь она больше походила на лоскутный символ страданий: заскорузлая кровь, грязь, дыры от когтей или осколков. Эллиот взял ножницы из аптечки. — Придётся разрезать, поэтому потерпи. И в этот момент воздух в углу комнаты, на столе, заваленном книгами и ракушками уже привычно сморщился. Без звука, без вспышки, там материализовался Драв, не в своей привычной форме, а в виде небольшого, но отчётливого сгустка тени, похожего на диковинную, зловещую статуэтку. Он устроился прямо на раскрытом скетчбуке, его бесформенные очертания были неподвижны, а пара тусклых глаз была прикована к происходящему на кровати. Он не мешал, не комментировал, он просто наблюдал с видом холодного, клинического интереса, будто изучал редкий биологический опыт — как существо, привыкшее к магии и мгновенному исцелению, воспримет примитивную, человеческую медицину.       Эллиот вздрогнул, заметив его, но лишь на секунду сжал губы. Сейчас не до демонов. Он вставил кончик ножниц в ткань у ворота и начал резать. Тяжёлая, пропитанная ткань с неприятным шелестом расходилась под лезвием. Пицца Гай зажмурился, когда холодный металл скользнул рядом с кожей на груди, но не издал ни звука. Наконец, рубаха распалась и отпала, уступив место телу.       Эллиот замер, с трудом сдерживая резкий вдох. Да, рана на боку была ужасна — воспалённая, сочащаяся. Но она была лишь последней строкой в длинном, ужасающем тексте, написанном на коже. Тело Пицца Гая было картой бесконечной войны. Шрамы — старые, белые и выпуклые, и свежие, розовые — покрывали его грудь, живот, плечи. Следы от пуль, ожогов, глубоких порезов, разрывов. Мышечная масса была огромной, но не от здоровья, а от постоянного, адского напряжения; рёбра проступали там, где тело недавно голодало, а кожа в некоторых местах была слишком тонкой, почти прозрачной, будто её стирали и наращивали заново много раз. Это было тело, которое не жило — оно выживало. Снова и снова. Драв с его стола слегка наклонился вперёд, как любопытная ворона. Его тень казалась чуть более сконцентрированной. Эллиот, подавив первый шок, взял тёплое влажное полотенце.       — Сейчас будет прохладно, — предупредил он и начал осторожно обтирать кожу вокруг раны, смывая засохшую кровь, гной и грязь. Его прикосновения были уверенными, но нежными, полными сосредоточенного сострадания, контрастирующего с жестокой летописью, которую он очищал.       Пицца Гай лежал с закрытыми глазами, его челюсть была напряжена. Прикосновение чистой ткани и тёплой воды было настолько чуждым, почти кощунственным на фоне привычной боли, что заставляло его кожу покрываться мурашками. Он дышал глубоко и ровно, стараясь контролировать реакцию тела на эту непозволительную, опасную нежность в присутствии безмолвного, всевидящего свидетеля.       Эллиот закончил свою работу с тихой, сосредоточенной тщательностью. Он наложил свежую, плотную повязку на бок, обработал и перевязал культю пальца, протёр пот со лба и шеи Пицца Гая тёплым полотенцем. Всё это время в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь их дыханием и редкими, сдавленными звуками, когда прикосновение попадало на особо болезненное место. Когда всё было сделано, Эллиот отодвинул таз, сложил использованные бинты и откинулся на спинку стула, глубоко выдохнув. Усталость навалилась на него всей своей тяжестью, но в его глазах светилось облегчение. Самое страшное, казалось, миновало.       Он перевёл взгляд с Пицца Гая, который лежал с закрытыми глазами, пытаясь освоиться с новым, чистым ощущением от повязок, на чернильное пятно на столе.       — Мне нужно идти, — сказал Эллиот тихо, но чётко. Его голос звучал в тихой комнате как колокол. — На работу, пиццерия не откроется сама. Пицца Гай медленно открыл глаза. В них мелькнуло что-то — понимание? Досада? Но он лишь слабо кивнул, не в силах или не решаясь что-то сказать.       Эллиот же смотрел теперь прямо на Драва. Его выражение стало твёрдым, почти требовательным.       — И ты, — он указал пальцем в сторону демона, — если ему станет плохо — действительно плохо — ты дашь мне знать. Я знаю, что ты можешь. Такое уже случалось, — тут в голосе Эллиота прозвучала лёгкая, усталая усмешка, — когда тебе очень хотелось моего внимания. Так что никаких оправданий. Понял? Сгусток тени на столе не дрогнул. Не просигналил согласия, но в его абсолютной, угрюмой неподвижности было что-то, что можно было принять за молчаливое, неохотное признание правил игры. Да, он мог. И да, Эллиот поймал его однажды на этом, когда демон, соскучившись по раздражению или просто из любопытства, вызвал у мужчины ледяной озноб и чувство чужого взгляда в самый неподытный момент.       Затем Эллиот снова повернулся к Пицца Гаю. Его взгляд смягчился, наполнился той странной смесью заботы и решимости, которую он, кажется, выработал специально для этого человека.       — Держись, — сказал он просто. Слово было коротким, но в нём было всё: просьба выжить, обещание вернуться, вера в его силу. — Даже не думай исчезать пока я не вернусь. Он задержался на мгновение, словно проверяя, не изменится ли что-то, не потребуют ли его присутствия здесь и сейчас. Но Пицца Гай лишь снова кивнул, а Драв оставался немым изваянием.       Эллиот замер в дверях, уже почти уйдя, но его тревожный ум сделал последний виток. Он резко развернулся и прошёл на кухню, не тратя времени. Через пару минут он вернулся в комнату с двумя предметами в руках. На простой деревянной тарелке лежал огромный, неаккуратный кусок пиццы — явно остатки от старой пробной партии, с толстым слоем сыра, томатов и оливок. Рядом, в высоком стакане, стояла чистая вода, доверху. Он поставил тарелку и стакан на стул, который придвинул вплотную к изголовью кровати, чтобы до них можно было легко дотянуться. Это была не сервировка, а практичный жест выживания. На всякий случай.       — Еда, — коротко пояснил он, кивнув в сторону тарелки. — И вода. Если... Если проголодаешься или захочешь пить, не вставай просто так, всё здесь. Его взгляд скользнул по лицу Пицца Гая, ища понимания, затем на короткую секунду — на безмолвную тень Драва. Послание было ясным и для обоих: здесь не надо ничего искать, не надо рисковать. Просто бери.       Рабочий день в пиццерии прошёл для Эллиота в тумане. Его руки механически раскатывали тесто, раскладывали начинку, ловко отправляли лопату в жерло печи, но мысли были далеко. Он вздрагивал от каждого неожиданного звука, бросал взгляды на дверь, будто ожидая увидеть там чёрное пятно или почувствовать ледяной укол в виске — знак от Драва. Но знака не было. Только привычная рутина и медленно тянущееся время. Когда он наконец закрыл за собой дверь пиццерии, ночь уже плотно окутала остров. Он почти бежал по пустынным улочкам, сердце колотилось не от скорости, а от тревоги.       Дом встретил его глухой, необъяснимой тишиной. Никаких звуков, никакого движения. Эллиот застыл в прихожей, прислушиваясь, потом осторожно двинулся к своей комнате. Дверь была приоткрыта, как он и оставил. Он толкнул её, и первый луч света из коридора упал внутрь. Драва не было. Стол был пуст, только книги и ракушки.       А на кровати... спал Пицца Гай. Не тем беспокойным, бредовым сном, в котором провёл прошлую ночь, а глубоко, почти мирно. Его лицо, освещённое полоской света, было расслабленным, морщины боли разгладились, а грудь ровно поднималась и опускалась. И ещё одна деталь: тарелка на стуле была пуста, от пиццы не осталось и крошки. Стакан тоже был пуст.       Ощущение, которое нахлынуло на Эллиота, было таким острым, что у него перехватило дыхание. Это было смесь дикого облегчения и какой-то невероятной нежности. Он не просто выжил, он принял его мир. Поел его еды, выпил его воду и спал.       Эллиот тихо закрыл дверь, погрузив комнату в почти полную темноту, освещённую лишь слабым отсветом уличного фонаря из окна. Он сбросил куртку, подошёл к кровати и, не раздумывая, сел на её край, рядом со спящим. Матрас подался под его вес. Пицца Гай лениво дёрнулся. Это было мгновенное, рефлекторное сокращение всех мышц, готовность к бою, но — и это было главное — почти тут же его тело расслабилось. Не потому что он понял, кто это, а потому что сознание, не захваченное кошмаром или лихорадкой, узнало, само определило запах мужчины и его силуэт. Сон отступил, он открыл глаза, и в темноте они нашли Эллиота. Ни паники, ни угрозы. Только усталое, ясное осознание.       Эллиот вздохнул. Это был долгий, дрожащий выдох, в котором растворилось всё напряжение дня. Его рука, будто сама собой, потянулась вперёд. Он не планировал этого, просто не мог удержаться. Пальцы коснулись щеки Пицца Гая, кожа под ними была шершавой, с остатками не смытой до конца грязи и щетиной, но уже не пылала жаром. Было только тепло.       Пицца Гай замер. Всё его тело стало неподвижным, только глаза широко открылись в темноте, следя за каждым движением Эллиота. Он не отстранился, он... Немного вжался в подушку, как бы принимая прикосновение, позволяя ему случиться. Это был не страх, а глубокая, почти пугающая уязвимость. Эллиот продолжил движение, ладонь легла на скулу, большой палец осторожно провёл по кругу под глазом, смахивая несуществующую пыль или след усталости. Прикосновение было до безумия нежным.       И тогда Пицца Гай сделал нечто нехарактерное. Уголки его губ, всегда сжатые или искажённые болью, дрогнули и разомкнулись в улыбку. Слабую, робкую, неуверенную, как первый луч после долгой ночи. В ней не было веселья, только огромное, неподдельное облегчение и что-то вроде благодарности. Он не сказал ничего. Просто медленно, будто боясь спугнуть момент, прильнул ближе. Его лоб, всё ещё горячий, но уже не обжигающий, коснулся запястья Эллиота. Это был жест полного, безоговорочного доверия и потребности в контакте. Жест существа, которое наконец-то нашло точку покоя и боялось пошевелиться, чтобы не потерять её.       Прикосновение ладони к щеке, эта робкая улыбка в ответ — всё это на мгновение ошеломило Эллиота. Его движение застыло, а взгляд, полный нежности и лёгкого замешательства, скользил по лицу Пицца Гая, изучая каждую черту, смягчённую полумраком и этим новым, хрупким выражением. Он видел усталость в запавших глазах, резкую линию скулы, но также и то, как напряжение отступило, уступив место спокойствию, такое, которое он никогда раньше у него не видел.       Эллиот сам невольно улыбнулся в ответ, его собственная улыбка была теплее, освещённой внутренним облегчением. Он пододвинулся чуть ближе, его бедро теперь почти касалось кровати рядом с телом Пицца Гая.       — Ты всё ещё здесь, — прошептал он вслух, и в его голосе звучало откровенное, почти детское удивление и радость. — Не исчез. Пицца Гай в ответ не сказал ни слова. Он лишь чуть заметнее наклонил голову, прижимаясь щекой к ладони Эллиота, и прикрыл глаза. Простой кивок — согласие. Но в этом молчаливом жесте было больше, чем просто подтверждение. Была глубокая, почти осязаемая усталость, которая смывала все защитные барьеры и делала его эмоционально открытым в этом тепле, сытости и покое чужой кровати. Он позволял этому быть.       Эллиот тихо рассмеялся — короткий, счастливый звук, вырвавшийся из груди. Потом его выражение стало задумчивым, почти деловитым, он склонился над Пицца Гаем ещё ниже, бережно взяв его лицо в обе свои руки, как драгоценность, и мягко, но настойчиво повернул его к себе, к свету из коридора.       — Дай-ка посмотрю, — сказал Эллиот, делая серьёзное лицо, его большие пальцы осторожно провели под глазами Пицца Гая, якобы проверяя на отёки, потом скользнули к вискам, к линии челюсти. — Вроде ничего нового. Жар спал... Но притворство было слишком прозрачным. Они оба это знали, потому что Пицца Гай не сопротивлялся, он просто лежал, позволяя себя осматривать, и его взгляд, тёмный и ясный, не отрывался от лица Эллиота. Он видел в этих глазах не медицинскую озабоченность, а желание удержать момент, продлить эту тихую близость в темноте. И, конечно же, внутри Пицца Гая что-то снова двинулось, оголяя его уязвимость, но... Рядом с Эллиотом все было не так страшно.       И тогда, возможно, даже неосознанно, повинуясь усталому, тёплому импульсу, идущему из самой глубины, Пицца Гай слегка потянулся навстречу, совсем немного. Просто сократил и без того крошечное расстояние между их лицами, даже не для того, чтобы прикоснуться. Просто чтобы быть ближе, чтобы это лицо, которое заботилось, которое улыбалось ему, заполнило всё поле зрения, вытеснив любые возможные тени. Это было движение, полное такой тихой, беззащитной потребности в контакте, что у Эллиота снова перехватило дыхание. Его «осмотр» замер, а большие пальцы застыли на скулах Пицца Гая. В комнате повисла тишина, наполненная только их дыханием и этим немым, тёплым притяжением в темноте.       Взгляд Эллиота, глубокий и тёплый, встретился с его взглядом в полумраке, и внезапно что-то внутри юноши дрогнуло. Близость была слишком острой, слишком насыщенной непроизнесёнными чувствами. Он мягко, но отчётливо отстранился, разорвав гипнотическую нить, тянувшую их лбами друг к другу.       — Твои волосы... Всегда выглядят мягко, но на деле... — пробормотал он, чтобы заполнить тишину, и его пальцы, дрогнув, погрузились в тёмные, жёсткие пряди у виска Пицца Гая. Он расчёсывал их лёгкими, неуверенными движениями, пытаясь скрыть лёгкую панику, вспыхнувшую у него внутри. Панику не от угрозы — Пицца Гай лежал, позволяя всему этому происходить, и в его глазах не было ничего, кроме усталого, полного доверия покоя, — а от невыносимой хрупкости и важности этого момента.       В этот миг рука Пицца Гая — левая, с уродливым, туго перебинтованным культём на месте безымянного пальца — слегка дёрнулась. Она двинулась неуверенно, почти неловко, и кончики оставшихся пальцев коснулись ноги Эллиота, опиравшейся на край кровати. Прикосновение было лёгким, едва ощутимым, скорее вопросом, чем действием. Потом пальцы слегка погладили ткань его штанов — один, другой раз. Жест был неумелым и робким. Эллиот вздрогнул от неожиданности. Жар хлынул ему в лицо, окрашивая щёки в тёмно-розовый румянец даже в полутьме, он неловко прикрыл лицо ладонью, отводя взгляд, но ничего не сказал. Не сделал замечания. Просто позволил этому быть, сгорая от смущения и чего-то сладкого и тревожного внутри. Пицца Гай наблюдал за его реакцией, и в его глазах мелькнуло понимание. Он убрал руку.       — У тебя... Точно нет температуры? — внезапно спросил Эллиот, его голос прозвучал неестественно громко. Он потянулся, чтобы снова прикоснуться ко лбу Пицца Гая, но движение было резким, деловитым. — Может, всё-таки есть... Нет, вроде нормально. Но... Но повязки нужно сменить. Даже если всё нормально. Он почти выпалил эти слова, отрывисто, и, не дожидаясь ответа, встал с кровати.       — Я сейчас. Принесу всё... Он вышел из комнаты, оставив дверь открытой, и скрылся на кухне. Слышно было, как он роется в аптечке, шуршит упаковками. Он взял с собой время, чтобы перевести дыхание, остудить пылающие щёки холодной водой. Когда он вернулся через пару минут, с новыми бинтами и тюбиком мази в руках, он замер на пороге. Кровать была пуста. Простыни были помяты в том месте, где лежало тело. Подушка всё ещё хранила легкую вмятину. На стуле стояли пустые тарелка и стакан. Но самого Пицца Гая не было. Нигде. Эллиот обвёл взглядом комнату, глупо надеясь увидеть его в углу, у окна. Ничего. Тишина. Только его собственное дыхание стало громким в этой внезапной пустоте.       До него медленно стала доходить реальность. Вернулся к себе, в свой ад. Это не могло длиться вечно и они знали это, но знание не смягчило удара. В груди образовалась острая, тоскливая пустота. В этот момент в его кармане завибрировал телефон. Механический, назойливый звук, ворвавшийся в тишину, который он не так часто получал. Эллиот машинально вытащил его. На экране — имя старого друга детства, с которым он почти не общался последние года. Шанс. «Слушай, Элли, ты ведь на острове? Нужно встретиться, поговорить. Срочно». Эллиот уставился на сообщение. Его разум был пуст. Он не хотел никого видеть. Не хотел Выходить. Хотел только одного — чтобы эта кровать снова была занята. Но отказываться... Отказываться он не умел, не в его природе. Особенно сейчас, когда реальность требовала от него какого-то движения, чтобы не сойти с ума от этой внезапной потери. «Да, — отправил он одним пальцем, не думая. — Где и когда?» Получив ответ, он выключил экран и, медленно, как в трансе, подошёл к кровати. Он сел на край, на то самое место, где только что лежал Пицца Гай, и провёл ладонью по ещё тёплому от тела простыню. Потом лёг, повернувшись лицом к подушке, и обнял её, втягивая в лёгкие слабый, почти угасший запах — смесь лекарств, пота и чего-то неуловимого, чужого. Он уткнулся в ткань, чувствуя, как по щеке скатывается одна предательски горячая слеза, которую он тут же стёр о наволочку. Ему нужно было встать. Идти. Но сейчас... Сейчас он позволял себе эту минуту тихого, бессильного отчаяния в пустой комнате, где несколько мгновений назад мир казался целым.       Мысль прокралась тихо, как кошка в тёмную комнату, и замерла у него в груди теплым, тревожным комком: ему было приятно. Не просто спокойно или правильно — помогать, заботиться. А именно приятно: чувствовать под ладонью тепло его кожи, видеть, как в тех суровых глазах появляется что-то вроде покоя, слышать его редкое, хриплое дыхание рядом в тишине. Это было уютно. Это было... Желанно. Эллиот зажмурился, как будто яркий свет ударил ему в глаза, но свет шёл изнутри, и он был опасным. Потому что за этим теплом следовала другая мысль, острая и безрассудная: он притягивал его. Не просто как загадка или ответственность, а как магнит. Эллиот всё чаще ловил себя на том, что его взгляд сам ищет тени в углу комнаты, что его слух чутко настроен на любой звук, похожий на шаг или хриплый вздох, что он ждёт. Ждёт его возвращения, и это ожидание было уже не страхом за его жизнь, а чем-то глубоко личным, почти тоскливым.       «Ладно», — резко прошептал он сам себе, с силой вставая с кровати. Простыня смялась под ним. «Хватит. Не сейчас». Ему нужно было выбросить это из головы. Вымыть лицо холодной водой, стереть с лица следы усталости и этих предательских мыслей. Ему нужно было встретиться с другом, с «шансом» на нормальную жизнь, на отвлечение, на что угодно, что не было связано с этим тёмным, раненным мужчиной из другого измерения.       Он вошёл в ванную и включил воду на полную. Ледяные струи обожгли кожу, заставив вздрогнуть. Он умылся, резкими движениями, стараясь смыть с себя и эту ночь, и эту слабость, и тепло той улыбки в темноте. Эллиот вытер лицо грубым полотенцем, глядя в зеркало на свои покрасневшие, слишком искренние глаза.       «Не сейчас», — повторил он беззвучно. Он переоделся в чистую, простую одежду, взял ключи и, не оглядываясь на пустую комнату, вышел из дома. Уличный воздух был прохладным и солёным. Он шёл быстрым шагом к месту встречи — к старой пристани на севере острова, где они в детстве ловили крабов. Каждый шаг был попыткой оттолкнуться от мыслей о тёплой кровати и холодной, шершавой щеке под его ладонью. Но тень тянулась за ним, длинная и упрямая, и имя у неё было — Пицца Гай.

—————~ஜ۩۞۩ஜ~—————