Их жизнь, как и их кольцо, — замкнутый круг
7 декабря 2025 г., 19:00
Дайнслейф лежит на кровати, и для него это сравнимо с божьим даром, если бы он, конечно, был верующим. То, что он ходит по землям Божеств, — лишь вынужденная мера. Если бы он мог, то вообще не ходил. Прожив больше, чему ему следовало, мысли о смерти наведываются в его голову всё чаще. Они, в итоге, смогли победить даже желание отомстить.
Он давно не чувствовал спиной что-то настолько мягкое и приятное, позволяющее как следует расслабить окаменевшие мышцы. Да, был бы тут Вед, он бы наверняка пожаловался на здешние условия проживания, хмыкнул и упрямо пошёл искать место получше для них обоих. После отведённых ему личных покоев в замке жить в обычных комнатушках сложно. Вед не был высокомерным и брезгливым, ни в коем случае, но он и не был Дайнслейфом, который, в отличие от своего старшего брата, был готов спать на мокрой земле, потому что заслужил. Потому что он ненавидит себя.
Нет, Дайн, ты всё перепутал, твоя отвратная память опять всё перемешала: когда-то именно ты был дотошным и готов был поднять всех на уши, лишь бы добиться своих целей. А Вед… Ведрфёльнир… Теперь он если и способен на сон, то вряд ли ему понадобится кровать, вряд ли его волнует что-либо. К такому выводу Дайнслейф пришел довольно просто: стоило Бездне пятьсот лет назад накрыть весь город, и тело Дайна начало гнить. В какой-то момент он отключился от невыносимой боли, а когда проснулся, на его палец было надето кольцо со змеей, поедающей собственный хвост. Это кольцо — причина, по которой Дайнслейф по сей день остается похожим на человека. Некогда новое и изящное украшение, белая змея обрамляла тонкий палец его брата, а теперь, чёрная, впитавшая в себя разрушающую миры силу, она бережёт его жизнь. Точнее, это Вед сберёг его жизнь, сам оставшись без кольца, что могло значить лишь одно: разложение и смерть.
Имя брата само пришло к нему в голову, и неудивительно: сегодня Дайнслейф своими глазами увидел человека из страшного прошлого. Последние дни он постоянно слышал имя «Рери», и оно естественным путем провело его по заметённым дорогам прямиком к воспоминаниям, которые уже почти полностью поглощены Бездной.
Одного упоминания некогда друга было достаточно для того, чтобы Дайн вспомнил лёгкий смех Ведрфёльнира, его довольную ухмылку, иногда даже дерзкую, когда Вед позволял себе чуть больше, и грустные глаза, в которых отражалась вся правда сразу нескольких миров: прошлого, настоящего и будущего.
Дайнслейф закрывает свои глаза, в которых нет никаких миров, нет ничего, кроме разочарования и тоски, и проваливается в сон, уже зная, кого он в нём встретит.
— Ах, ты снова здесь, — приветствует мужчину радостный голос. Дайну не надо видеть, чтобы понять, что его брат улыбается, но он всё равно хочет найти его в пустоте и увидеть. Хотя бы на секунду.
— Я-то здесь, а ты?
Под ногами появляется серый каменный пол, по бокам в пустоте загораются свечи. У Дайнслейфа кружится голова, но ему не привыкать — он не раз оказывался в точно таком же сне.
И он знает, куда ему смотреть.
— Дайн, — зовет из-за спины нежный голос, и в эту же секунду глаза ослепляет лунный свет, бьющий из высокого окна.
Дайнслейф оборачивается и вместо черной пустоты оказывается в мрачных покоях своего брата: неприятное сине-серое освещение, холодный пол, по которому шуршат длинные шторы и тюль, развивающиеся на ветру, которому разрешило проскользнуть внутрь открытое окно; справа большая кровать с балдахином, слева стол и зеркало. Ведрфёльнир сидит напротив стоящего в центре комнаты Дайнслейфа, на холодном каменном подоконнике, смотря прямо на него. Смотря, но не видя, исключительно ощущая.
Потому что его брата лишили глаз.
Чуть левее от подоконника ярко светятся белые бутоны еще не распустившегося растения, стоящие на полу.
— Здравствуй, Вед, — обыденно здоровается он, неспешно подходя ближе.
Всё это ему чересчур знакомо.
— Ну что, победил злодея, как и мечтал с самого детства? — смеется мужчина, частично прикрывая рот согнутой кистью руки.
Дайн подходит почти вплотную и качает головой:
— Ты никогда не перестанешь шутить на эту тему, да?
И в кои-то веки на его губах тоже играет улыбка.
— Ты улыбаешься, — не менее удивлен этим фактом и брат.
— Да, последнее время меня окружают… приятные люди, — Дайнслейф вспоминает, как Итэр, Паймон и куча новых знакомых заметили его поникший вид и поддержали его. Просто так, без причин.
— Я рад за тебя, — снова улыбается Ведрфёльнир и поворачивает голову в сторону окна.
— Уже хочешь сбежать? — Дайн берет толстую прядь светлых, как у него, волос и скользит по ней пальцами.
Его блондинистые длинные волосы всегда были безупречными: блестящими и безумно шелковистыми.
Ведрфёльнир молча приподнимает голову, возвращая всё внимание к брату.
— Не хочешь снять её? — Дайнслейф одними кончиками пальцев касается висков Веда около белоснежной, наполовину кружевной повязки.
Хотя бы в его снах она красивая, подходящая его брату, который всегда выглядел с иголочки. Хотя бы в его снах нет разорванных красных от крови и черных от грязи тканей.
Иногда в его снах на Дайна смотрят два ярко-голубых глаза, поэтому сейчас он не оставляет попыток увидеть их вновь. Даже если они будут полны ужаса и страха, даже если они будут плакать — он хочет посмотреть в них. Вспомнить.
— Не надо, — полушепотом отвергает его Ведрфёльнир, кладя свои холодные ладони поверх рук Дайнслейфа, — не стоит.
— Извини меня, — Дайн опускает голову, а потом, под тяжестью чувства вины, и вовсе садится перед братом на колени, упираясь лбом в его ноги, скрытые под длинной рубахой из легкой ткани, а руками держась за край подоконника, чтобы его пальцы стали такими же холодными, как у Веда.
Ведрфёльнир ощупывает его руки и плечи и принимается гладить макушку Дайнслейфа.
— Это я должен стоять на коленях, но никак не ты, — с грустью произносит он.
— Мы оба, — хмыкает Дайн и обнимает мужчину за ноги.
Они молча наслаждаются ночью, их сном, разделённым на двоих, но Дайнслейф до сих пор не уверен, правда ли это или игры его разума. Он склоняется ко второму, потому что его настоящий брат… Сейчас от него, скорее всего, не осталось ничего человеческого, и это разбивает его сердце. Он не хочет думать о таком нём. Вед всегда был мудрым, разве мог он так просто поддаться шёпоту Бездны? Даже двадцатилетний Дайн, который себя умным не считал, и то смог сохранить рассудок. Ведрфёльнир с его способностями видеть будущее должен был и подавно… Только если он видел и знал нечто большее.
— Просто скажи мне, что всё это — часть твоего плана, который ведёт к спасению. Скажи мне, что все эти смерти и многовековые страдания не напрасны. Скажи, что ты всё знал и просчитал. Скажи мне, — с каждым словом голос Дайнслейфа становился всё громче и отчаяннее, с каждым предложением он всё сильнее сжимал ноги своего брата, великого пророка. — Скажи, что ты видел, чем всё это закончится, и только поэтому не стал препятствовать. Скажи, что будущее искупит прошлое, поэтому ты всё это делаешь.
— Я… — медленно начинает Вед, — не могу тебе сказать.
— Я знаю. Ты это, — вздох, — уже говорил.
Ведь Дайн не раз пытался выведать информацию, найти Веда, поговорить с ним.
— Тогда ответь мне, о великий Ведрфёльнир, ты ли говоришь со мной? Это телепатия? Или всё это — глупый сон? Безжалостный шёпот Бездны? Наваждение? — он поднимает взгляд на погрустневшего мужчину.
В порядке ли ты? Что стало с твоим телом? И где ты?
— Я не могу ответить тебе.
У него остался последний вопрос, ведь в этих снах Ведрфёльнир выслушивает только три, прежде чем исчезает и его тело растворяется прямо в объятиях Дайна.
Дайнслейф поднимается с колен, снимает перчатку и не отравленной Бездной рукой, на пальце которой он носит то самое кольцо, прикасается к щеке Веда, поглаживая.
— Мой последний вопрос, — с твёрдостью в голосе говорит он и делает шаг вперед, оказываясь своей ногой между ног брата.
Ему просто хочется быть ближе к его тёплой, любящей душе. Хочется ощутить утерянное на века, а, может, и навеки.
Уверенность в его голосе пропадает, он спрашивает тихо, почти неслышно:
— Ты позволишь мне поцеловать тебя прежде, чем уйдешь?
Нет, всё-таки наваждение.
Вед никак не реагирует на сказанное, и на их языке это означает «можно». Иногда Ведрфёльнир отказывается от предложения и прикладывает указательный палец к губам Дайна, молча говоря «нет», но не сейчас.
Они редко виделись и мало разговаривали с тех самых пор, как оказались при дворе, и, зная, как всё обернулось, самым большим сожалением и самой большой мечтой Дайнслейфа остается одно: провести рядом с братом столько времени, сколько возможно, чтобы восполнить то, что у них отобрали, а потом и вовсе уничтожили и раскрошили, превратив в пепел.
С тех пор у них не принято говорить. Они не могут, потому что любое слово хуже ножа в их сердца, которые и так настрадались и продолжают болеть.
Лучше не говорить.
Дайнслейф наклоняется и тянется к Веду, чтобы передать всё то, на что не хватает храбрости и сил произнести вслух.
Ты — всё, что у меня было в прошлом. Ты — всё, что есть в настоящем. Ты — моё будущее, потому что ты сам так предсказал.
Когда их губы соприкасаются, холодные, одинокие, брошенные, и Дайн приобнимает одной рукой Веда чуть выше талии, Ведрфёльнир дергает ногой и задевает расписной глиняный горшок, нарушая покой светящихся бутонов.
Дайнслейф ожидает услышать громкий звук, но горшок не разбивается, а значит Дайн проснётся чуть позже.
Оставив короткий поцелуй на губах Веда, он не может сдержаться, чтобы не признаться:
— Знаешь, раньше я желал мести и справедливости, а сейчас мне нужен только ты. Лишь мы вдвоем, на остальных всё равно.
Вернуть то, что у них отобрали. Остальные пусть разбираются сами.
Им не стоит говорить. Точно не сейчас, не в том времени и положении, в котором они оба находятся. И они это знают.
Ведрфёльнир хмыкает, но не высказывает свои мысли на этот счёт, храня в себе очередную великую тайну.
Так не хочется уходить, но их время пришло — Дайнслейф это чувствует. Скоро рассвет.
Он смотрит на Ведрфёльнира и уже не понимает, кто сидит перед ним: Провидец, Грешник, брат, незнакомец. Воспоминания об их детстве и юности безвозвратно утеряны из-за влияния Бездны, братская безусловная любовь и преданность стёрлись, а их души охладели и исказились. Что осталось от них — куски оболочки, раны и горький опыт. Они больше не те два брата, и Дайнслейф не может разобрать, кто они друг другу теперь: порой в его ушах звучит их общий смех, а иногда он называет Веда полным именем вместе с титулом, либо произносит холодно «один из Грешников Каэнри'ах». Но он чувствует: любовь между ними всё ещё существует, выплывает иногда из тёмных глубин, но она — другая, как и они сами. Всё изменилось.
Их жизнь между сном и реальностью, на грани потери рассудка, смешавшая в себе несколько личностей, кучу временных линий, вставившая осколки воспоминаний в зияющие дыры, даже если по форме они не подходили. Бездна превратила всё в хаос.
— Дайн, — зовет слабо Вед, ведет бледным указательным пальцем по губам вниз к подбородку.
Он медленно исчезает.
А потом Дайн проснется, откроет глаза и будет ещё долго смотреть в стену, приходя в себя ото сна. Будет думать, прокручивать, вспоминать, жалеть, скучать и желать пройти и ощутить всё это вновь. И следующей ночью они обязательно встретятся, потому что их созвездия — Уроборос, их судьба — блуждать в этом замкнутом круге хаоса, порока, отчаяния, страдания и, к их общим мукам, неубиваемой надежды.
