Кинцукрой

      Клейн, едва заметно сгорбившийся под грузом печали, стоял, сложив руки перед собой в молитвенном жесте у могилы бывшего капитана.       Данн Смит. Человек, которого Моретти справедливо и оправданно опасался поначалу, к которому успел привязаться, проникнуться искренней симпатией за всё — пусть недолгое — время совместной работы… и который теперь был мёртв.       Клейн опустил руки, сжимая ладони в кулаки.       Вообще-то говоря… Сам «Клейн Моретти» был тоже, вроде как, не особенно-то и жив… Чжоу Минчжуй коротко вздохнул. Он успел уже привыкнуть к этому имени. Теперь… необходимо было затаиться, замаскироваться любыми возможными способами, и отомстить: за капитана, за вынужденную разлуку с людьми, к которыми успел всем сердцем прикипеть и за собственную утраченную безвозвратно спокойную жизнь.       Клейн… — нет, пора бы уже переставать думать о себе, используя это имя, — мужчина отошёл от могилы на пару шагов. Постоял немного к последнему приюту капитана спиной. Посчитал до трёх, отдавая дань внутренней шутке всея отделения Ночных Ястребов; разыгрывая её в последний раз. Обернулся. Пошёл неровными, порывистыми шагами назад, к надгробию. Рассеянно погладил ладонью прогретый солнцем мрамор.       В голове вновь и вновь не утихая ни на мгновение кружили растревоженные воспоминания. Данн Смит; его глубокие серые глаза, которые, казалось, видят тебя насквозь; его голос… и эта его дурацкая дырявая память, глупая и смешная; привычка так забавлявшая Клейна раньше и так… болезненно коловшая сердце теперь.       Образ капитана всплывал у Клейна под веками, такой ясный, такой яркий, будто Данн Смит стоял прямо перед ним, сейчас, здесь, живой, с этой своей гордой не-улыбкой нашедшей отражение лишь на дне задумчивых глаз — и картинка эта накладывалась на другую, которой Клейну не посчастливилось стать безвольным свидетелем, которую Моретти, наверное, никогда уже не сможет вытравить из своих снов.       Какая ирония: человек, служивший кошмаром для врагов, сам теперь для тех, кого так стремился защитить, превращался в кошмар.       Чжоу Минчжуй не мог найти в себе слёз, он просто с переполняющей, прожигающей сердце ненавистью сжимал и разжимал кулаки — принося безмолвную клятву: капитану, и себе самому; что разделается с теми, кто принес в город (родной город для настоящего Клейна Моретти, воспоминания и чувства коего накладывались на его собственные, переплетались с ними) — катастрофу.       Эти фанатики-сектанты хотели устроить апокалипсис? Что ж, для отдельно взятых членов Ночных Ястребов — им удалось. Но теперь, зализав раны; те, кому довелось пережить тот ужасный день, — низвергнут всех причастных в ад.       Ветер разносил по безлюдному кладбищу чьи-то шаги, гулкие в душной тишине тёплого солнечного дня. Клейн подобрался, напрягся было всем телом, но тут же расслабился вновь. Кто бы ни пришёл почтить память близких — мистера Моретти это ни коим образом не касалось. Хоть и стоило, всё-таки уже уходить, планировать дальнейшую посмертную жизнь… а ещё, пожалуй, хоть издали взглянуть, как у его новообретённой семьи дела.       Он рассчитал для своего краткого поминального визита всё: в это время дня Мелисса должна быть ещё в школе, Бенсон — на работе; Леонард (как-то незаметно, нежданно, тоже сделавшийся для него едва ли не частью семьи) — восстанавливаться в госпитале. Клейн даже выполнил гадание, повторяя в различных вариациях утверждение «на кладбище идти опасно»…       Моретти рассчитал всё. Или, по крайней мере, именно так он и думал. Ровно до момента, когда позади (совсем рядом, в нескольких шагах) негромко — так, будто говоривший и сам не до конца верил глазам, — прозвучало его имя. Прозвучало и повисло, замерло в застывшем воздухе. Даже ветер, казалось, стих.       Может быть, — подумал Клейн, подавляя в себе остро возникшее желание поделиться с этим чуждым миром парочкой непечатных китайских конструкций. — Может быть, не стоило забавляться над привычками капитана, стоя у самой его могилы.       Моретти приложил все усилия, изображая непричастный вид: понятия, мол, не имею, о ком речь, молодой человек; и, пытаясь сохранить хоть какое-то, хоть самое жалкое подобие конфиденциальности, спрятал лицо в тени полей своего цилиндра. Он искренне сомневался, что эта нелепая попытка избежать разоблачения — и разговора — ему с данным конкретным человеком хоть немного поможет, но… всё-таки. Он, по крайней мере, сделал бы всё что только мог..       — Клейн? — снова — ну конечно же, — повторил голос; слишком, слишком знакомый голос, прозвучавший на этот раз ещё чуть ближе. Уголки губ Клейна против воли приподнялись. Надо же, какая нетипичная осторожность! Собеседник медленно, почти опасливо подбирался к нему, словно боясь, что мираж сбежит; или — более вероятно — рассеется как дым.       Леонард.       Моретти вздохнул, когда на плечо его опустилась чужая чуть подрагивающая ладонь: как всегда — ни малейшего понятия о личном пространстве… но какие холодные у него теперь руки, — и повторил уже вслух, становясь вполоборота к собеседнику и отбрасывая бесполезное притворство.       — Леонард.       Того пробрала дрожь. Такая крупная, что даже Клейн заметил и встревожился невольно за психологическую — и эмоциональную — стабильность друга.       Темноволосый молодой человек — надо же, какой тусклой сделалась прежде яркая, живая зелень его глаз — поднял руку, упавшую с плеча Клейна, из-за того, что тот неосторожно обернулся; замер на мгновение, и потом сильно, почти причиняя боль, ткнул Моретти в щёку указательным пальцем. Замер ещё на секунду. Медленно протянул кисть уже к собственному лицу и повторил движение.       Надо же, — с иронией, неуместной для исполненной мрачного абсурда ситуации, подумал Клейн. — Я его, кажется сломал.       — Это не сон, — пробормотал тем временем Леонард, обращаясь по-видимому, к себе самому; или просто размышляя вслух. — Я умею отличать сны; это не сон.       Клейн молча кивнул: не то подтверждая, гипотезу, не то — поощряя продолжить.       — Это не сон, — повторил Леонард, почти как молитву, так, словно самого себя старался убедить. Клейна разрывало между искренней жалостью к этому разбитому, сломленному человеку и чем-то очень напоминающим угрызения непредвиденно проснувшейся совести. — И ты не призрак, и не... или не что-то в этом роде.       Клейн кивнул снова. И ещё на всякий случай промычал согласие. Он не до конца понимал, кого имеет ввиду Леонард под «чем-то в этом роде», но был процентов на девяносто уверен: он этим «чем-то» не является и становиться не хочет вот от слова совсем.       — И, — резюмировал Леонард, неровным, срывающимся от волнения, от неверия голосом. — И — ты жив.       Какое точное наблюдение, — подметил с иронией Клейн, вспоминая невольно самое первое совместное их задание (старательно игнорируя любые домыслы о том, почему именно оно столь детально отпечаталось в его памяти), но вслух ответил иначе: тихим, едва различимым согласием, потому что… Леонард казался таким хрупким, будто любое неосторожно брошенное слово могло уничтожить окончательно его сердце. Он и без того был уже разбитый, переломанный, кое-как собранный из осколков…       Всё ещё прекрасный.       Кинцукрой.       Произведение искусства.       Леонард, готовый, кажется, развалиться перед ним на тысячи крохотных прозрачных черепков; разлететься ещё более хрупкой стеклянной крошкой.       Клейн никогда не подозревал, предположить никогда не мог даже, что способен на такие… метафоры. Выражаться вычурно, витиевато надлежало не мистеру Моретти вовсе, а, скорее, его дорогому поэту. Да только поэт этот самый, стоял перед ним — без верхней одежды, в одной по обыкновению расстёгнутой наполовину рубашке, и вздрагивал часто: не то — от налетающего порывами ветра, не то — от нервного напряжения.       Конечно, попробуй тут оставаться образцом рациональности (которым в жизни не являлся), когда близкий друг, которого ты безутешно оплакивал, стоит в нескольких метрах от собственной могилы; стоит — вполне осязаемый, тёплый и совершенно точно живой — прямо перед тобой; зовёт тебя по имени.       Кажется, если я скажу хоть слово, — подумал Клейн, сам поражаясь, тем, каким спокойствием, почти отрешённостью отдавала мысль. — Отряд местного отделения Ночных Ястребов потеряет ещё одного члена… на этот раз — по весьма прозаичной причине: остановка сердца.       А потому сделал шаг вперёд.       Леонард и без того стоял почти вплотную, снова, как и многие разы до этого вторгаясь в личное пространство; однако, в этот краткий миг Моретти отчего-то не испытывал ни капли раздражения (а, более того, поймал себя вдруг на непрошенной, случайной мысли: он вроде как, даже скучал). Поддавщись неясному, не оформившемуся до конца порыву, Клейн качнулся вперёд, некрепко сжал ладонями чужие плечи и осторожно потянул молодого человека с поэтической внешностью ближе, потом ещё и ещё; пока не прижал, наконец, к себе, оборачивая в мягкие, успокаивающие объятия.       Поэта, с нарочитой непринуждённостью отыгрывающего обыкновенно самоуверенного, даже самовлюблённого героя; сейчас — заметно потряхивало. Чжоу Минчжуй, вина в сердце которого без того росла и росла каждую секундой этого их странного большей частью молчаливого диалога — тоскливо вздохнул.       — Прости меня, — проговорил он одними губами, устраивая подбородок на плече Леонарда (и куда только делась эта клейнова неловкая скованность? Моретти, похоже, скучал много сильнее, чем ожидал). Цилиндр от этого отрывистого, неосторожного движения слетел с головы и покатился по плитам кладбищенских дорожек. Чжоу Минчжуй тоскливо проводил взглядом головной убор, стоивший ему в своё время кругленькой суммы, но не сделал ни единого движения, чтобы догнать, поймать.       И Леонарда, инстинктивно дёрнувшегося в нежданных объятиях, тоже не пустил — напротив, лишь крепче сжал руки, продолжая осторожно выводить на чужой спине круги ладонями, успокаивая и утешая.       Поэт сие странное для обоих проявление привязанности никак не прокомментировал; только издал тихо смешной обрывистый звук, и, уронив лоб Клейну на плечо, задышал коротко, поверхностно и подозрительно часто. Моретти вздохнул снова, отнял левую руку от спины бывшего коллеги и запутал пальцы в его волосах; прижимая, притискивая ещё ближе. Тот в ответ сдавленно, почти неслышно всхлипнул снова и ткань на плече клейнового лёгкого пальто ожидаемо вымокла.       Чжоу Минчжуй за всё время жизни на Земле утешать людей так и не научился; и в бытность Клейном Моретти этого несомненно полезного умения тоже не приобрёл — как-то всё было без надобности, не вовремя, и не в досуг… Потому теперь, вновь проигравший вчистую бой с совестью, — просто молча держал Леонарда в своих руках, рассеянно поглаживал молодого человека по спине, осторожно перебирал чёрные ещё сильнее отросшие волосы… и больше старался вообще никак не двигаться — во избежание. Вдруг ещё Леонард с его мнительной душой и ранимой поэтической натурой вообразит, будто товарищу, решившему втихаря воскреснуть, сложившаяся ситуация неприятна?       Моретти позволил себе заговорить снова только когда — полагаясь на своё чутьё потустороннего больше, чем на что либо другое — предположил: поэт немного успокоился… или, по крайней мере, перестал заливать слезами бесценный клейнов костюм. Потряхивало поэта тоже уже не так сильно, из чего Чжоу Минчжуй осмелился сделать предположение: бывший коллега его должен скоро окончательно прийти в себя, а, соответственно завалить его ненужными вопросами. Это было бы в высшей степени нежелательно.       Но… что ж. Раз уж всё сложилось так, как сложилось; раз уж Леонарду посчастливилось встретить его в этой… компрометирующей ситуации — поэт заслуживал хоть какого-то объяснения, верно?       — Клейн Моретти, — начал он, ни словом, ни действием, стараясь не акцентировать внимание на случившейся пару минут назад вспышке. — Мёртв. Мёртв окончательно, бесповоротно, и персонально предпочёл бы, чтобы таковым он для всего мира и оставался.       Леонард лежал теплой, приятной тяжестью в его объятиях, через высокий воротник рубашки согревал окончательно выровнявшимся дыханием шею. Он был таким непривычно тихим, и всё ещё казался Клейну почти болезненно — опять же, непривычно — хрупким. Отпускать пригревшегося поэта не хотелось… и сам Леонард, кажется, тоже не особенно горел желанием быть «отпущенным», если, конечно, судить только по тому, как крепко сжимали его пальцы плащ на чужой спине. Наверняка, складки останутся — а ведь ткань довольно плотная.       Кто тут ещё кого держит?       Клейн скорее почувствовал, чем услышал раздавшийся у его многострадального плеча порывистый вздох, и Леонард, всё так же не поднимая головы, подал голос. Только вот — вместо вопросов, вместо обвинений и всего того, чем разразился бы любой другой человек на месте поэта, разрывая замершую полуденную тишину, глухо осело:       — Я собираюсь вступать в красные перчатки, — голос звучал хрипло и надломленно: от эмоций, от слёз, от долгого молчания — но был твёрдым и решительным. — Собираюсь мстить.       Чжоу Минчжуй промычал согласие куда-то Леонарду в висок, почти касаясь губами. Вот бы тот удивился… если бы, конечно, соизволил оторвать лоб от ткани, служившей ему недавно носовым платком. Как были коллегами — так и останемся, — продолжал мысленно иронизировать над самим собой Клейн. — Развалили офис и снова стали коллегами и товарищами: на сей раз — не по должности, а по вендетте.       Леонард же, тем временем, совершенно не подозревая, какого рода мысли и эмоции переполняют его обретённого вновь коллегу, продолжал вслух. И голос его был наполнен болью, яркая, почти осязаемая, она сочилась из каждого произнесённого поэтом звука крупными каплям — тяжёлыми и холодными.       — За капитана… — и Клейн понимал. Он понимал, правда. Но этот сломленный побеждённый тон совершенно не подходил Леонарду, было почти мучительно, слушать, когда поэт говорил так…       Потому Моретти не нашёл ничего лучше, чем податься ещё ближе, окончательно сокращая и без того небольшое расстояние. Леонард дёрнулся всем телом, резко втянул носом воздух и замер в объятиях, боясь, кажется, даже дышать.       Ещё бы, — думал Чжоу Минчжуй, пряча улыбку в мягких вороных волосах. — Если бы меня поцеловал в висок бывший коллега, я тоже бы растерялся.       Однако, к тихой радости Клейна, действия его, пусть и не слишком дружеские, возымели эффект. Именно тот, на который Моретти рассчитывал; тот на который он втайне надеялся.       Молодой человек в его объятиях расслабился, сдулся и следующие слова прозвучали мягко, почти счастливо; Леонард словно вернулся на мгновение в прошлое, становясь прежним: нарочито легкомысленным, беззаботным, когда произносил их. — И за погибшего коллегу: за моего лучшего друга — провидца, мистера Клейна Моретти.       У Клейна словно вспыхнуло что-то внутри от этих слов; от того как они были сказаны. Словно фейерверк, взорвалось в его голове, распустилось сияющими обрывками мыслей и ощущений; освещая и согревая неведомо откуда взявшимся счастьем.       — Я тоже, — не стал скрывать Клейн. — Собираюсь мстить. За капитана. И за тебя.       Ага, ну, может быть, последнее было уже лишним. Может быть стоило эти слова удержать при себе. Но ему хотелось сделать для Леонарда хоть что-нибудь; любым путём вернуть поэту хотя бы тень его обычной игривой улыбки…       Поэтому Клейн всего на мгновение пожалел о том, что позволил столь искренним и личным словам сорваться с языка. Пожалел — и сразу же отбросил это чувство.       — За меня? — Леонард удивлённо вскинулся, поднял, наконец, голову и уставился прямо на Клейна своими невозможно зелёными глазами.       Клейн и раньше постоянно цеплялся взглядом за его внешность: при каждой встрече обращал внимание на эти сияющие озорной зеленью глаза, на эти даже с виду мягкие тёмные волосы…       В своё оправдание — размышлял Моретти — сказать могу только то, что Леонарда довольно тяжело игнорировать. Вот, где талант привлекать к себе внимание… и любой, кому хоть раз доводилось встречать этого молодого человека с поэтической внешностью лично со мной бы согласился…       Да, Клейн вполне готов был признать: он — и довольно объективно — считает Леонарда красивым. Только вот… теперь, имея несчастье столкнуться с этой самой красотой, столь близко — прямо-таки лицом к лицу; он был несколько… как бы сказать, слегка… ошеломлён.       Персонально Моретти отметил, что Леонард вполне мог бы служить оружием массового поражения. Тем более — такой Леонард: со слипшимися от слёз ресницами, влажно блестящими глазами, и до того удивлённый, что казался очаровательно невинным.       — Мой коллега, — Клейн попытался отстраниться хоть немного, чтобы как минимум не ослепнуть от сияния, неосознанно излучаемого этим человеком… Если бы ещё Леонард его, конечно, отпустил. — Получил серьёзные травмы по вине неизвестных и очень опасных людей. Тем более, я испытываю некоторые угрызения совести из-за того, что оставил этого самого коллегу наедине с некой бомбой замедленного действия и указанием развлекать её..       Леонард крупно вздрогнул.       — Да-да, — продолжил Клейн, невозмутимо. — Представляешь, у него от пережитого стресса до сих пор травма.       — О, уж я-то представляю, — ответил в тон ему Леонард, и Клейн едва удержал в себе запузырившийся внезапно для него самого счастливый смех: его поэт понемногу приходил в себя, и это… это так воодушевляло. Сильно; наверное, даже слишком сильно для человека, который только что называл мистера Митчелла не иначе, нежели просто коллегой.       — Тем более, пока эти люди живы, моему вышеупомянутому коллеге, собравшемуся, по всей видимости, безрассудно лезть в самое пекло, грозит неведомая опасность. А когда опасность грозит кому-то, — Клейн прервался на секунду, переводя дыхание и собираясь с силами для того, чтобы произнести вслух то, о чём думал уже некоторое время. — Кому-то, кто является твоей семьёй; разве не обязан ты сделать всё возможное — всё, на что только способен, и даже больше — ради его защиты?       — Семьёй? — переспросил Леонард, пытливо уставившись на Клейна этими своими невозможными глазами. Под таким взглядом лгать было просто немыслимо. (Ещё одна скрытая способность потусторонних пути Бессонного?)       — Разве это не то, что я сказал?       — Просто невероятно, — Леонард впечатлённо, с притворным возмущением хмыкнул. Оба они решили, кажется, молча игнорировать то, как у самого поэта яркий румянец мягко перетёк с кончиков ушей на щёки и теперь заливал уже всё лицо. — Говоришь подобные вещи так легко, с этим своим обычным пресным выражением…       Знал бы Леонард ценой каких невероятных мимических подвигов эта «лёгкость» далась…       Митчелл вдруг снова опустил голову — но на сей раз не побеждённо, а, кажется, с любопытством. Потом хмыкнул, забавляясь, и Клейн, проследивший направление его взгляда, усмехнулся тоже.       Какая же незавидная участь досталось его одежде! Сначала плащ прополоскали и измяли, теперь вот… Бедный, бедный его цилиндр, собравший, кажется, на своих аспидных некогда боках всю, по-видимому, пыль (и ещё немного земли) с кладбищенских дорожек… Клейн сам, конечно, виноват, что не погнался за ним сразу, но его руки были заняты — очевидно — некоторыми гораздо более важными задачами.       Теперь же многострадальный головной убор уныло валялся в пыли, подпираемый голенищем чужого ботинка. Клейн, глядя на такое вопиющее попрание его собственности не сумел сдержать тоскливого вздоха. В то же мгновение осознавая: оно того стоило. Потому что, взглянув на привычную реакцию скряги-Моретти, Леонард фыркнул, а после — не выдержал, и засмеялся: негромко, но с невыносимой искренностью — впервые за всё время их встречи, наконец-то, — наконец-то, — становясь хоть немного похожим на себя прежнего.       — Кажется, кто-то непрозрачно намекает на то, что нам пора расходиться, — всё ещё улыбаясь проговорил Леонард, а потом коротким отчаянным рывком подался вперёд, вновь заключая Клейна в объятия, лихорадочно стискивая в кулаках ткань его плаща, будто насытиться не мог. И так же резко отстранился вновь, даже не опуская — роняя безвольно повисшие руки. (Клейн мгновенно ощутил пробирающий холод, и острое желание вернуть всё как было).       Постояв без движения несколько мгновений, пытаясь, по-видимому, справиться со столь же острым чувством потери, — поэт громко вдохнул, резко выдохнул через нос, а потом развил бурную деятельность. Попытался разгладить (не особо успешно) собственную рубашку, порядком измявшуюся за время, которое они двое стояли не желая отпускать друг друга; поднял голову, встречаясь взглядами с Клейном; едва различимо порозовел кончиками ушей и принялся суетливо обходить бывшего коллегу, придирчиво оценивая состояние уже чужого костюма.       — Обещай, что будешь писать мне, — тихо попросил он, остановившись у Моретти за спиной. — Обещай, что напишешь хоть раз, хоть о том, где я смогу тебя найти.       — Обещаю, — уверенно солгал Клейн.       Леонард хмыкнул, ни секунды не сомневаясь. Не веря.       Клейн обернулся резко, порывисто, впервые, наверное, за всё время пребывания в этом чуждом мире, не желая брать эмоции под контроль и действовать рационально. Леонард открылся ему за одну эту встречу больше, чем за всё время совместной работы одним лишь тем, что не побоялся показать слабую сторону — да и Клейн тоже хорош: объятия, которым он сам же стал инициатором давно вышли за любые рамки дружеских…       Всего пара секунд, — поклялся он самому себе. — Всего на пару секунд я позволю ему это увидеть. Всего на пару секунд в которые Чжоу Минчжуй позволит себе быть… собой.       — Мы встретимся. Я не уверен, где и как скоро, но, Леонард, я…       С губ поэта сорвался ещё один короткий смешок. Тихий, почти беззвучный; такой легко мог бы принять за вздох любой кто не имел возможности заглянуть Леонарду в лицо; любой, кто не видел несмелого, тусклого ещё сияния жизни, понемногу возвращающегося в эти яркие зелёные глаза.       Но на кладбище в этот ясный солнечный день никого кроме них не было. А Клейн… Клейн, поймавший взгляд Леонарда а потом так и не обнаруживший в себе сил отвернуться; Клейн, впервые наблюдавший чужую красоту так близко; Клейн видел, чувствовал отражение эмоций Леонарда в собственном сердце, и потому светло, очарованно улыбался в ответ.       — Я знаю.       Леонард ответил на чужую улыбку собственной, яркой, ослепляющей… а потом наклонился вперёд и поцеловал Клейна в кончик носа.       Я знаю. Я верю тебе. Я буду с нетерпением этого ждать.       Люблю.