Не вели помиловать, Отче, вели казнить

Мой характер востро заточен - Блестят глаза. Не вели казнить меня, Отче, Позволь сказать… Если чую хоть каплю грусти В Его словах, Коль на волю меня отпустит, Готов порвать. Я собой как могу рискую - Грешна Душа. Всем понятно, что за такую, Не дашь гроша. Бог свидетель — наивны речи. Слова — зола. Лишь бы ветер держал покрепче Его крыла. Я целован Христом. Короче Не объяснить. Не вели помиловать, Отче, Вели казнить.

Пальцы Марши — лед и шелк на зажатых мышцах плеч. Марианн вздрагивает. Методично, безжалостно — это боль, но боль приятная; острая и сладкая. Марианн закусывает губу, стиснув челюсти. В горле рождается стон — она душит его, превращая в короткий выдох. Тело — поле боя, память — окоп, полный теней. — Расслабься, — шепот над ухом шевелит волосы. Пальцы гладят — жестокое подобие ласки. — Рас-слабь-ся. Марианн не умеет отдавать: сжимает, копит, носит в себе — осколки, свинец, имена. Ее кожа под пальцами — пергамент, испещренный шрамами-заломами, вязью слов под кожей, невидимых и жгучих — твоя вина, твоя вина. Марша читает их, как карту, ладонями ведет вдоль лопаток. Кости под тонкой хлопковой рубашкой — горный хребет, который нужно покорить. Она каменная, даже не каменея. Звук ткани, сминаемой под нажимом. Тиканье часов на комоде — пульс другого времени. Мари наклоняет голову, подчиняясь натиску. Веки тяжелеют. Боль отступает, уступая место теплу, растекающемуся от точек касания, пальцы замедляются, кончиками скользят вдоль позвоночника. Каждый позвонок — отдельная глава ее жизни. Детство в Руане — бархат, мечты о Париже— шелк, война — рваная колючая проволока. Марша касается места, где проволока впилась глубже всего — там, где когда-то могли бы вырасти крылья горгульи. Марианн вздрагивает всем телом. Марша замирает. Тепло просачивается сквозь ткань, жжет, плавит лед в груди; что-то сжимается в горле — комок из стыда, усталости и невысказанной благодарности. Пуговицы выскальзывают из петель, рубашка повисает на локтях. Воздух касается обнаженной спины, и кожа покрывается мурашками, но горячие пальцы Марши скользят по ребрам, огибают бока, ведут к животу, неторопливо и собственнически, и Марианн горит. Губы прикасаются к позвонку на ее шее. Поцелуй-причастие. Поцелуй-отпущение грехов. Марша целует меж лопаток. — Марша… — Ш-ш-ш. Ладонь давит на живот, царапает кожу — сдавленный звук рвется из глубины, где спит демон и плачет девочка. Еще один поцелуй — ниже. Еще. Каждый — как отпущение греха, в котором она не каялась. Марша не спешит. Губами проводит по шраму — неглубокому, белесому, — пальцы скользят по бокам, ощущая дрожь. Ловят ее. Успокаивают. Комната уплывает: ковер, тусклая лампа, тень на стене. Остается только это: пламя по коже, лед в животе. Дыхание Марши у нее за спиной; собственное сердце — дикий барабан, бьющий тревогу, бьющий отбой. Одна рука скользит к груди — нежно, почти невесомо, не касаясь сосков, лишь очерчивая. Другая — вниз, к внутренней стороне бедра. — Мари, — шепчет Марша. Марианн задыхается. Марша разворачивает ее к себе, смотрит, изучает, пьет ее лицо. Глаза в полумраке — дымчатое стекло. Касается пальцем приоткрытых губ, проводит по нижней. Целует веки, переносицу, уголки губ, где прячется скорбь, касается шрама на виске — звездочки, оставленной осколком. Тень падает на Марианн, поглощая, когда очередь доходит до губ, и это голод, который не утолить одним прикосновением — она тянется, вцепляется в плечи Марши, тянет на себя, ближе, падает на постель, наслаждаясь тем, как затихают мысли. Наощупь стягивает ее рубашку, отбрасывает прочь. Марша отрывается, смотрит — вода, в которой шевелится что-то голодное. Их дыхание смешивается, когда она прижимается лбом ко лбу. Пальцы Марианн царапают кожу на ее затылке, путаются в коротких рыжих волосах. — Мари, — мягкий выдох, причастие, сокровенная тайна. Марианн целует ее снова. Она слышит, как срывается чужое дыхание — тихий хриплый звук, — когда ее губы находят шрам на ладонях, вросший в кожу памятью. Целует и его. Пальцы Марши гладят кожу живота, огибают пупок, скользят по внутренней стороне бедер. Губы следуют за пальцами — поцелуи, похожие на падающие звезды: линия челюсти, место, где бьется яростный пульс на шее, ключицы. Она повсюду, она — пламя, и Марианн стонет ей в рот. Ее поцелуи — отметки: это мое, ты моя. Марианн выгибается, когда рот Марши находит ее грудь. Низ живота сводит судорогой желания, и губы прижимаются к нему, не делая легче. Марианн запрокидывает голову, уставившись в потолок. В ушах — гул собственной крови, белый шум забвения. — Марша… — Нет, — говорит Марша, раздвигая бедра, целует внутреннюю сторону — кожа там тонкая и чувствительная — кусает, оставляя след. — Еще нет. Марианн трется о ее пальцы, теряя стыд. — Тише, — говорит Марша. Ее голос срывается, ее рот — рана, жаркая и влажная, — оставляет следы не поцелуев, а пожарищ. — Тише, моя Мари. Не торопись. Марианн замирает — ожидание острее прикосновения. Марша вновь целует ее бедро, словно прислушивается губами к дрожи внутри, дышит на кожу, и каждый выдох — отдельная пытка ожидания. Когда язык находит ее, Марианн издает звук, от которого сама же заливается краской. Бедра вздрагивают, пытаясь прижаться, получить больше, но ее держат крепко, царапая кожу. Бесконечно медленный путь: вверх — нежное, обволакивающее давление, вниз — легкий, дразнящий уход. Снова и снова, каждый раз — чуть сильнее, пока разум Марианн не превращается в белую, сверкающую точку. Она тонет в этом ритме, в этом влажном, интимном звуке, в запахе собственного возбуждения, смешанном с запахом Марши. Мир сужается до этого рта, до этих рук. Еще немного, еще… И вдруг все останавливается. Она замирает, с трудом приподнимает голову, наталкиваясь на нежный взгляд снизу вверх. Марша тянет руку, прикасаясь к ее щеке. Пальцы дрожат. — Ты плачешь, — шепчет она. Голос звучит как после долгого молчания. И только тогда Марианн чувствует влагу на висках.