Все позади

— Вы сделали… что? — голос Панталоне вздрагивает на последнем слове; он пытается вести себя как обычно, но как обычно уже не будет. — Я завладел силой Изначального, — безразлично звучит от Дотторе, перебирающего пальцами в воздухе. Он пробует прочувствовать свои нынешние возможности? Он пробует… что-то сделать, пока сам Панталоне этого не понимает? Дотторе всегда блуждал в потемках. Панталоне облизывает уголок губ, подаваясь вперёд. Цепочка очков коротко отзвякивает, заземляя его; было бы славно, окажись это чем-то менее настоящим, да хоть бы сном или галлюцинацией, но увы. Дотторе выглядит так, словно действительно это сделал, и Панталоне больше не подвергает его слова сомнениям. Ему и раньше не приходилось сомневаться в амбициях Дотторе, тем более сомневаться в том, что он всегда получает желаемое, но сейчас… даже будучи слепо уверенным в нём, он почему-то одновременно смущен, и удивлён, и полон гадкого недоверия. Ничего ведь не изменилось и теперь, так к чему это? Дотторе — единственный в его окружении человек, пользующийся словом только в том случае, когда за ним стоит дело. Или хотя бы намерение. — Царица в курсе ваших планов? — жалкая попытка разобраться, почему он сам оказался не у дел, почему стал оплотом защиты впоследствии. Он хочет спросить: почему Дотторе пришёл к нему после всего этого, но предусмотрительно не спрашивает. Вряд ли после смуты* посеянной Четвертой и Седьмой из-за Субретки, кто-то бросит взгляд на него. Его ведь волнуют только деньги, а целями всегда занимается Дотторе. И Пьеро. — Пьеро?.. — добавляет, пока молчание Дотторе растекается по кабинету вязкой патокой, грозясь потянуть его за собой и тоже погубить. Грудную клетку распирает биением сердца. Тревога, поселившаяся в Панталоне, едва ли поддаётся чему-то логичному, но он ненавидит Богов этого мира так же сильно, как ненавидит и сам Дотторе, и потому факт, что тот сейчас может встать на одно место с созданиями Нибелунга… Панталоне может себе признаться, что у него захватывает дух не только от этой мысли, но и от слегка напряжённого внешнего вида Дотторе. Тот продолжает молчать, а Панталоне всё смотрит в маску, силясь миновать удручающее разделение между ними. Последняя защитная стена обезумевшего в своих стремлениях избежать судьбы ученого. Мурашки собираются у загривка и деликатной россыпью расползаются по всей спине. Панталоне нетерпеливо вздрагивает, сокращая расстояние до болезненного: нарушение личных границ в их отношениях — табу, и он до сегодняшнего дня никогда не позволял себе этого. Сегодня он не в силах устоять перед тем признанием, которое сделал Дотторе. Обтянутую тугой перчаткой кисть он почти невесомо устраивает на его плече; обыденный для любого местного человека жест, призванный служить поддержкой; показать, что ничего страшного нет. Панталоне же вкладывает в это действие ещё несколько укрытых благодушием смыслов. С Дотторе иногда приходится вести себя так, как он никогда бы не смог вести себя с кем-то другим. Возможно, это из-за отягчающей общей привязанности друг к другу, а может, из-за того, что он не может поступить иначе сейчас, когда видит, как уголки губ Дотторе кривятся. Он собирается ответить ему, но почему-то не решается. Может ли он отступить от планов Царицы? Вряд ли. Это ведь Дотторе. Исполнительный, жгучий, эмоциональный. Наполненный одному ему заветными истинами. Но он не предатель. — Знают, — короткий ответ, и Панталоне облегченно выдыхает, не стремясь скрыть мелькнувшей в лице торжествующей радости. Он не ошибался в нём. Он не ошибется в нём. — Что же, одной проблемой меньше, — мурлыкающей сладостью выдаёт, слабо сжимая пальцы на его плече; он чувствует, как внутри него бурлит неизведанное, но не может подобрать слова, чтобы снова спросить. Как это ощущается? Что это значит для вас? Теперь всё станет по-другому? — Я не собираюсь оставаться в тени, Панталоне, — неожиданно говорит Дотторе, очень мягко сбрасывая с плеча его руку, словно этот физический контакт причиняет ему боль. Панталоне досадливо жмёт губы. — Можно недооценивать меня, можно делать вид, что меня не существует. Мне всё равно, — его голос звучит ровно, так, как будто он примеряется для удара. — Но я не позволю разрушать свои планы и влиять на наши цели. Панталоне склоняет голову, чуть щурясь под стеклами очков. Он складывает руки внизу живота, крепко сжимая пальцы в замок. Обычно Дотторе прячется за скрещенными на груди руками, не дозволяя добраться до его мыслей, Панталоне же в свою очередь всегда остаётся открытым к нему. В их партнёрских отношениях — это естественное положение дел. Он натужно вздыхает, посчитав, что спорить с Дотторе сейчас — себе дороже. Дотторе не отличается терпением, он заносчивый и вспыльчивый. Фитиль его загорается от любого неосторожного слова, и хоть бо́льшая часть им игнорируется из-за отсутствия практической пользы в спорах, не видеть то, с каким трудом он сдерживает себя — может только идиот. — Вы хотели вернуть Луну? Разрушив ложное небо, — предполагает Панталоне, сдвигаясь в сторону, чтобы отойти к столу. Сейчас он уверен, что Дотторе не уйдёт. Это лишено смысла. Да, у него в Тейвате неисчислимое количество лабораторий и мастерских, но он выбрал общество не чужого для него человека вместо уединения. Возможно, Панталоне — единственный после Субретки человек, с которым ему хочется говорить. Панталоне не сопротивляется. Он хочет. Мурашки снова кусают его за лопатки, стоит повернуться к Дотторе спиной. Он беззащитен перед ним. Он беззащитен перед ним всегда, и это каждый раз возвращается ему сторицей. — Вы можете не говорить об этом, ладно, — Панталоне не выдерживает первым, сбрасывает со счетов истинные мотивы Дотторе и сдаётся, как сдаётся, стоит делу перейти за границы личного, молчаливого. — Вы пришли ко мне… м-м… скажем, для поднятия боевого духа? — тон его почти сразу меняется: он не понимает зачем Дотторе пришёл. Точнее, какой-то своей частью — алчной и жаждущей — понимает, но… он не может привязать человеческую реакцию, если они затрагивают Дотторе. Он слишком… нечеловеческий для общепринятых норм? Вряд ли. Дотторе — один из самых понятных ему людей, но… все его реакции часто вывернуты наизнанку и прежде, чем разобраться хоть в какой-то на все сто процентов, приходится пройти огонь, воду и медные трубы. Человек, ненавидящий свою родину, постоянно обращается взглядом к родным землям. Человек, не терпящий панибратства, позволяет ассистентам и солдатам говорить с ним так, словно они семья. Человек, слишком много требующий от самого себя, постоянно делает поблажки всем остальным. Человек, создающий себя в разных возрастах, в общей картине мира, не может примириться и с одним собой. Человек, безучастно тоскующий по теплу, не позволяет приблизиться к себе больше, чем на расстояние вытянутой руки. Человек… Дотторе. Этот невозможный человек слишком понятный и слишком непонятный. Его загадочность создается не пылью в глаза, нет, ему до этого нет никакой разницы, но… словно его прошлое навсегда запечатало для всех двери до внутренних чувственных владений. Панталоне злится из-за этого, но не показывает. Он манипулятор, и даже то, как сильно Дотторе давит на него временами, не избавляет от желания пробраться во внутреннее ядро Дотторе и надкусить его. — Дотторе? — Панталоне сдвигает бумаги к центру стола и опирается бёдрами о столешницу, потихоньку закипая. — Мне некогда учить вас алфавиту, чтобы вы вспомнили, как разговаривать. Дотторе поднимает голову. Острый клюв его маски враждебно сверкает в ласковом и тёплом свете кабинета, служащего для Панталоне дворцом спокойствия, принятия и медитативного счёта монеток. Панталоне тянет уголки губ в лисьей улыбке. Он остаётся спокойным и очевидным для того, кто постоянно ищет двойные смыслы, пропитан паранойей и чувствует любой подвох, да, даже тот, который можно только почувствовать, будучи эмпатичным. Эмпатия Дотторе атрофирована, но… То, насколько он проницательный — не поддается сравнениям. — Не следует думать, что раз я пришёл к тебе, значит, я нуждаюсь в чем-то, — холодно, с ноткой брезгливости отбивает Дотторе, и Панталоне оскорблённо фыркает. — Тогда с какой целью вы здесь? — вопрос он задаёт с нажимом. — Потому что я хотел прийти к тебе. Прийти, но не разговаривать. Панталоне склоняет голову. Его заинтересованный взгляд пробирается по виднеющейся части лица Дотторе с тем благоговением, с каким он обычно заполняет отчеты о расходах, и это нельзя не увидеть. Дотторе неопределенно дёргает плечом, смотря в упор из-под своей маски. Что за магия — смотреть сквозь слой железа так, словно глаза его видно? Панталоне никогда этого не поймет. То ли это врожденный талант, то ли сам он надумывает слишком много там, где этого не нужно. — А я хочу говорить, — безапелляционно говорит Панталоне. Уголки его губ мнутся под ласковой улыбкой. Это напоминает ему приручение дикого тигра ришболанда. Выглядит так грозно, но в душе, без оглядки на инстинкты и характерные породе особенности, остаётся котенком. — Покажите мне, что вы… такое, — он не медлит. Эта мысль разъедает его с самого появления Дотторе. С тех самых слов, которые прозвучали так, будто его ударили обухом по голове. «Я завладел силой Изначального». У Панталоне от этого подкашиваются ноги, а в паху от желания звенит. — Покажите мне, Дотторе. Я не приму отказа. Скрывать внутреннюю дрожь предвкушения, переходящую на тело, ему всё сложнее. Он цепляется пальцами за край стола, держась за него. Дотторе какое-то время молча смотрит на него из-под маски, и Панталоне думает, что он не сделает этого, но… внезапно губы Дотторе обнажают ровные ряды зубов. И улыбка эта страшнее всех прошлых. — Так ты хочешь меня, а не разговаривать со мной. Панталоне уже планирует возмутиться, но Дотторе приподнимает руку, веля ему замолчать. Это всегда работает. Всегда. Особенно если Дотторе без настроения. Сейчас он… кажется, слишком поглощён своими мыслями, чтобы по-настоящему злиться, иначе от кабинета не осталось бы и кирпичика. — Пока ты размышляешь о том, как я могу быть хорош в своем новом теле, я думаю о том, как не разорвать тебя на куски, — его голос звучит настолько напряжённо, что Панталоне не сразу понимает, о чём именно он говорит. Неужели… неужели сила Изначального, подаренная когда-то Трем Лунам, имеет такой удручающий эффект для его самообладания? Может ли он вообще контролировать эту силу без последствий для своей человеческой оболочки? Панталоне эгоистично не подумал об этом, а теперь поздно. Дотторе за несколько бесконечных минут приобретает… Панталоне не может подобрать слов, пока в его голове только белый шум. Мысли заглушаются ударами сердца, давящего на глотку через грудную клетку, и он чувствует, как его разъедает чужой мощью. Это… Он думал, что Дотторе создал из Предвестников что-то невероятное, благодаря Глазам Порчи, но это… Этому нет никаких объяснений. Точно все его проекты и искренняя привязанность к машинам отражаются теперь в его желании — смотрите, я действительно машина. Я смог. И я смогу снова. Панталоне нервно сглатывает, пока взгляд с упоением наблюдает за метаморфозами, захватывающими Дотторе. Он предполагал, что это будет чем-то таким — броским, в чём-то юродивым из-за его собственных вкусов, и, как ни странно, довольно стильным. К тому же, он теперь намного больше. Панталоне со стыдом ловит себя на мысли, что смотрит на накидку, прикрывающую часть бёдер Дотторе. Наверняка… — Он тоже, — с ледяной усмешкой отвечает Дотторе. Лицо Панталоне меняется всего на мгновение. Он привык, что его мысли предугадывают; привык, что Дотторе знает его лучше всех остальных; привык, что стесняться рядом с ним — всё равно что пытаться быть глухим. Дотторе нельзя не любоваться, и его нельзя не слушать. — Вы… куда симпатичнее Тартальи, — с сиплым смешком комментирует Панталоне, продолжая рассматривать открывшееся его глазам сокровище. — Это… требует чрезвычайных ресурсов, верно? Дотторе слабо кивает, двигаясь к нему, но не касаясь земли — воздух ему теперь опора, а гравитация — спутница. Его руки выглядят так, словно они созданы для удушения или, по крайней мере для того, чтобы как следует сжать его рёберный костяк, насадив на себя. Панталоне снова сглатывает. Он ещё не раздет, что кажется ему кощунством и потерей времени, но он не может перестать смотреть на Дотторе. Лунный Бог. Воплощение грязной фантазии, исполненной светом силы того, кто когда-то создавал этот мир и был Владыкой всего сущего. Сила в Дотторе сейчас — как раскалённый докрасна поток электричества. Развращающий слабое сердце Панталоне своей невероятной красотой. Дотторе касается его подбородка острым железным когтем, подтягивая голову вверх, чтобы заглянуть в глаза, спрятанные за стеклом очков. — Ты можешь не прятать от меня свои мысли, Панталоне. Это звучит как обвиняющая его правда — он знает, он чувствует, он видит. Не пытайся увильнуть. Не пытайся оставаться собой, жалким и ждущим. Панталоне не уверен, что это исходит только из его проницательности и собственной слабой воли, когда дело затрагивает Дотторе и его «эксперименты», но, возможно, отчасти он действительно завладел чем-то вроде умения считывать мысли. Болезненный спазм скручивает низ живота. — Нет нужды прятать то, что вы и так знаете, — с лёгкой долей скептицизма выдает его обычно ласковый и нежный рот, постоянно следящий за тем, что именно он говорит и кому конкретно. — Знаю, но хочу послушать, — хмыкает Дотторе и отодвигается, устраиваясь в воздухе, как в кресле — широко разводит колени и подпирает голову рукой с красивым рисунком, которая переливается голубоватым свечением. Панталоне до внутренней трясучки жаждет стянуть перчатки и коснуться её. — Что?.. — Ты слышал. Панталоне облизывает губы. Ему внезапно хочется избежать этого вездесущего взгляда, в очередной раз сокрытого под маской, но он не двигается с места, только крепче сжимает пальцы на краю стола. Мозг медленно разгоняется, но вся кровь оттуда определенно циркулирует сейчас чуть-чуть ниже живота. Он выдыхает, поводя плечами. Мокро. В штанах мокро, потому что он истекает от голода. — Я… не видел ничего совершеннее, — честно говорит Панталоне, отрывая себя от стола невиданно волевым рывком. Он подходит ближе, дрожащими руками срывая перчатки — россыпь колец прокатывается по полу; несмотря на ковёр, Панталоне слышит звук их падения. Он будет ругать себя после, что так безобразно обошелся со своими драгоценностями, но сейчас… Подушечки пальцев слабо очерчивают мысок сапога. Холодная чёрная кожа, сковавшая ступню, на ощупь не такая воинственная, как выглядит. Он ведёт пальцами выше, обхватывая щиколотку рисунком нежного прикосновения, и смотрит Дотторе в маску; волоски на загривке встают дыбом. — Вы заслуживали покорения вами и поклонения вам вне обретенной сейчас силы, Дотторе, — он знает, как Дотторе любит свое новое имя, и он всегда старается говорить с ним только так. Ему не нужно притворяться, потому что мучительно и извращённо владеющее его сердцем всегда остается холодным. Сейчас этот холод ощущается иначе. Панталоне допустили до неприкосновенной святыни, и он унизительно рад этому; рад так, как если бы все деньги мира принадлежали ему, а не Мораксу. Банальный результат, если подумать, но он ждал. Дотторе остается безучастным к его словам. Дело ли в том, что глаза, как и прежде сокрыты, или в том, что ему теперь без разницы на маленькие человеческие проблемки, мелочно возводимые в абсолютизм эгоцентричных желаний, но он действительно остаётся… собой. Панталоне усмехается этой мысли, и Дотторе напрягается. Сила вокруг них на мгновение становится напирающей. — Что тебя развеселило? — спрашивает Дотторе. — Вы знаете, — повторяет Панталоне, потянувшись прикосновением, наполненным почтительным восхищением и между тем искренним страхом — насколько Дотторе силён в действительности? С этой силой нельзя не считаться, а ему, как самому обычному человеку, нужно бы избегать её, дабы сохранить себя в целости и сохранности, и всё же… Панталоне никогда не сдаётся. В этом они с Дотторе отвратительно похожи. Он обводит его колени подушечками пальцев, стремясь любовно коснуться тепла, и медленно склоняет голову, прижимаясь губами к плотной коже сапога — Дотторе содрогается, дёрнувшись к нему свободной рукой. Холодные железные пальцы вплетаются в безупречную прическу, и Панталоне стонет — единственное ощутимое прикосновение низводит его до состояния обезумевшего существа. — Дотторе… — выдыхает Панталоне, вытягивает язык и проскальзывает им по кромке сапога, смачивая кожу. Теперь ему ясно, что Дотторе — весь плоть, потому что реакция его тела не заставляет долго ждать. Он действительно, что называется, слился со своим костюмом, и это настолько эротично и возбуждающе, что у него не остаётся больше ни одной мысли против — Дотторе сам этого захотел, быть на виду, но не позволить трогать. Дотторе не сдерживается, он соскальзывает с воздуха и подхватывает Панталоне на руки, раздражённо выдыхая. Даже в этом положении он не позволит ему коснуться себя так, как Панталоне хочет. Всё, что ему остаётся, это покрепче схватиться за шею, разведя ноги и обхватывая его за бока. Какой же он большой. Настолько, что ему только сейчас, после всех провокаций становится понятно, что его маленькая дырка попросту не сможет принять в себя это… этого Дотторе. — Сделаете это? В голосе не слышно мольбы, лишь настойчивый упрёк. Дотторе перехватывает его железной рукой, разрывая ткань брюк и белья тёплой и живой; треск ткани опьяняет Панталоне, и приближение оргазма уже не за горами; он пронизан предательской слабостью к его извращённой механизированной форме, и готов порваться ради того, чтобы ощутить его в себе; чтобы прежний холод сменился чем-то горячим и живым. — Не плачь потом, — равнодушно отвешивает Дотторе, толкая Панталоне к столу. Бумаги взрываются ворохом, чернильница больно упирается в поясницу, а он наверняка выглядит как человек, который добился своего. Предвкушение разливается по телу азартом. Ещё никогда он не был воодушевлен настолько от близости с кем-то, и пусть его брезгливость часто мешает даже раздеться, сейчас он готов обнажиться полностью. Одежда — лишь инструмент, прикрывающий его гадливое нутро, а Дотторе нутра не побоится; в этом их схожесть, в этом их совмещение механизмов. Дотторе нависает над ним, разглядывая из-под маски — Панталоне чувствует его голодный взгляд, и почему-то не может связать его с обычным Дотторе. Что-то с получением украденной силы в нем всё-таки поменялось. Это ли не то, чего они оба хотели? Открыться друг другу, пусть и таким путём. Оставшееся от брюк и белья медленно сползает с ног; когтистая рука впивается Панталоне в рёбра, и он придушенно стонет от боли, боясь коснуться покатых плеч ещё раз, но уже для того, чтобы притянуть поцелуем. Клюв практически исчез, а это значит… Дотторе не дает ему додумать. Распирающее ощущение захватывает с головой. Бедра напрягаются и дрожат, сопротивление выталкивает член Дотторе обратно, но тому ничего не стоит снова коротким рывком пробиться головкой внутрь сжатого входа. Кожа лопается, и это так больно, что само проникновение на фоне выглядит даже бережным. Панталоне воет в голос, а Дотторе затыкает ему рот поцелуем, царапнув холодным металлом нежную кожу щеки. Обескураженно принимая язык как можно глубже — до самой глотки, он пропускает момент шлепка бёдер о бёдра, и весь его мир наполняется красным светом и новым приступом обжигающей боли. Он сжимается так сильно, что Дотторе, затолкавший язык ему в рот, дёргается. «Перестань. Сопротивляться. Панталоне». Панталоне широко распахивает глаза, ослабнув практически мгновенно. Руки сами собой тянутся к длинным голубым прядям его волос, вплетаются в загривок и пальцы сжимаются в кулаки. — Я… и вы… Дотторе хмыкает, оттягивая момент, и облизывает его щеку, собирая проступившие крохотные капельки крови. Следом сбрасывает очки с переносицы и снова целует. Теперь этот поцелуй похож на поцелуй. Медлительность процесса почти гипнотическая. Пока внутри жжёт и распирает, здесь, снаружи, Дотторе дарит ему поцелуи. Они быстрые, заполошные — будто отберут, и кровожадно-обожающие. Панталоне плавится, стискивая пряди в кулаках, словно держась за вожжи необъезженного скакуна, и сердце его сжигает плоть горячей кровью. — Дотторе… — слабый всполох голоса, сдающийся под напором буйствующей силы, брошенной ему на голову, как камень. Она давит со всех сторон, она пронизывает его изнутри и горчит на губах, пока влажный язык вылизывает внутреннюю сторону щек, нёбо и зубы. Панталоне хнычет, пробуя двинуться под нечеловеческой хваткой Дотторе, но не получается, и только после очередного полувсхлипа тот сдаётся. Движение внутри всё тягучее, пронзительное до самого центра, а потом освобождающее практически до головки, ставшей такой большой, что без труда не выскользнуть. Панталоне напрягается всем телом, из упрямства разводя колени шире — мозг кричит ему сжаться, закрыться, уйти от боли, но та часть, которая всецело принадлежит безумцу в маске, полна восторгов. Рот Дотторе растягивается улыбкой. Его губы блестят от смешавшейся слюны, а Панталоне, оставшись без очков, понимает, что эта улыбка не принесёт ему ничего хорошего; Дотторе ведь… исполнительный. Движение прерывается парой долгих секунд, а потом быстрым и мощным толчком Панталоне вскидывает вверх. Он кричит, потому что сжатый между животами член, уже до того изрядно пострадавший возбуждением, трётся о шершавую ткань его одежды, которую и одеждой-то не назвать. Тепло собирается в пальцах ног, пульсацией пробирается к паху, и мелкая дрожь обхватывает тело; Панталоне не верит в Богов из-за желчной жажды владеть всеми благами мира в одиночку, ненавидит любые их проявления, но, если Дотторе хочется быть Богом — он примет, примет так же, как принимает сейчас последствия его божественной сущности; через боль, кровь и будущие мучения. Тихое хныканье разрывает тишину между ними, медленно перерастая в участившиеся стоны и хриплое дыхание, переполненное едва сдерживаемыми порывами закричать в голос. Легкие слипаются от жара, низ живота скручивает, а Панталоне, как внезапно обретший веру, к которой слепо, сам того не осознавая, стремился, смотрит сквозь призму мутной дымки в маску Дотторе, потерявшего когда-то всё и обретшего всё. Это не может длиться вечно, они оба знают исход слишком хорошо, и, по правде сказать, это намного честнее — наслаждение, чем сожаления о том, что случится после того, как снова придется упасть. — Дотторе, — зовёт Панталоне, разжимая кулак и соскальзывая пальцами до лица — дрожащие прикосновения застывают на изгибе челюсти, а большой палец упирается в уголок рта. — Дотторе… Дотторе молчаливо склоняется, без устали вбиваясь в него. Пока Панталоне бьётся об стол и извивается на этом распятии, Дотторе даже не вспотел. Вот она — поистине полезная способность в божественном воплощении. Железные пальцы вновь впиваются под рёбра — останутся следы, и будут болеть неделями, но Панталоне рад этому. Он сможет касаться их, вспоминая о том, каким был Дотторе, когда тот снова уйдёт, и будет неодобрительно смотреть на него при будущей встрече, но это именно то, чего он хочет. То, ради чего он каждый раз остаётся возле безумца, пропитавшего его жизнь социальной необходимостью к антисоциальному учёному. Панталоне облизывает пересохшие губы, Дотторе нависает над ним, прижимаясь ещё теснее, ещё ближе, сливаясь в одно целое, и та сила, которую он сдерживает волей, становится болезненной для обнажённой кожи. Очередной всхлип, плавно переходящий в стон, и Панталоне пачкает водолазку и костюм Дотторе, изливаясь между животами. Его обхватывает дрожь — она рождается в центре существа, и захватывает конечности, подбивая кричать и виться ещё сильнее. Слишком чувствительная сейчас плоть вздрагивает, а внутри распирающе давит толчками Дотторе. Он не останавливается и в этот момент, чем губит Панталоне, стонущего и бьющегося в оргазменной неге, суматошно сбивая все мысли к одному: Дотторе, Дотторе, Дотторе, Дотторе, Дотторе. Голубое свечение режет по глазам, рисунок на руке Дотторе слегка меняется и бледный отблеск — сияние самой матери Луны — погружает кабинет в хаотический калейдоскоп из нетерпеливых звуков и вспышек. Что-то багряное вплетается в картину нынешнего мира Панталоне, и он, наконец, видит, как маска освобождает лицо Дотторе. Кажется… кажется, Панталоне будет не в силах забыть это лицо и эти глаза, смотрящие на него с таким непостижимым желанием, что становится тесно в маленькой коробочке Тейвата. Панталоне хватает его за шею и целует; сухие губы неприятно трутся, и он сплёвывает, чтобы хоть как-то сгладить ситуацию. Поцелуй углубляет уже Дотторе, пронизывая рот до горла, трахая его в оба отверстия с рвением человека, добравшегося до нужды. И когда Панталоне стонет ему в рот, Дотторе изливается внутрь. Он не заботится о будущем, живя только этой секундой, потому переполняющая его сперма звучно хлюпает от поступательных толчков, и выливается из дырки, смешиваясь с подсохшей кровью из лопнувших трещинок. — Вы… Возмущения нет. Трепет, с каким Дотторе проводит по его щеке тёплой и живой рукой, забирает оставшиеся силы. Это касание делает их отношения по-настоящему живыми; указательный палец очерчивает бровную дугу, сползает к виску и медленно ведёт к скуле, чтобы в следующее мгновение сжаться на подбородке и дёрнуть вверх. — Доволен? — голос звучит равнодушно, что в отличие от его глаз вызывает в Панталоне диссонанс в восприятии этого невозможного человека. Панталоне не даёт ему уйти, просто обнимает за шею и притягивает к себе. Это больше любого слова сейчас. Это больше всего, что между ними было. Даже если мир снова повернётся к Дотторе спиной, Панталоне останется рядом, что звучит и в мыслях обыкновенной бравадой, но он хочет верить. Покалеченные и изуродованные. Собравшие друг в друге светлое и одновременно тёмное, дополняющее чуждость их отношений и отношение к миру… да. Панталоне постарается, не упустив выгоду. Дотторе неправильно понимает его движение, и несмотря на то, что оргазм только что захватил их обоих, снова начинает двигаться внутрь и обратно, выталкивая сперму с неприличным хлюпом — теперь его дырка растянута достаточно для того, чтобы это приносило удовольствие, а не боль. Спермы так много, что это почти исключительно, и Панталоне удрученно ловит себя на мысли, что выпил бы и высосал Дотторе всего, пока он способен держать свою мощь под контролем и не убить себя, его и весь мир. Второй заход становится почти медитативным. Они смотрят друг другу в лицо, ничего не говоря; Дотторе изредка поджимает губы, а Панталоне воровато тянет воздух открытым ртом, обессиленно постанывая, но не желая прекращать, пока его Лунный Бог делает с ним это — берёт так нежно. Волна находит внезапно и почти одновременно. Панталоне отключается, потому что слишком… слишком, и тьма забирает его к себе в объятия, как после Дотторе забирает в объятия уже его. Приходит он в себя в спальне. Шторы не дают дню пробиться в комнату, потревожить спокойствие, внезапно снизошедшее до них, стоило Дотторе вернуться к своей обычной форме, и это почти облегчение. Дотторе сидит рядом, маска закрывает половину его лица, а Панталоне завернут в халат, и, судя по всему, вымыт. Россыпь колец лежит на тумбочке. Вместо благодарности — мягкий взгляд. Вместо слов — улыбка, застывшая в уголке губ. Если Дотторе хочет быть Богом, Панталоне не будет его отговаривать, в конце концов, у этого есть и свои… плюсы. А что будет дальше — обязательно будет.