СЛОМАННЫЙ АНГЕЛ ЗВЕРЯ / The Beast's Broken Angel: A Dark MM Mafia Romance by Greyson Vale

СВЯЗАННАЯ ПРЕДАННОСТЬ ЭДРИАН Виктор вытянул из Исайи последние кусочки информации, применив такие методы допроса, что молодого лидера банды едва можно было узнать. Промышленное освещение склада бросало резкие тени на струящуюся кровь, превращая бетонный пол в абстрактное искусство, написанное алым цветом и отчаянием. Крики Тернера прекратились час назад, его голосовые связки были повреждены безвозвратно, но его глаза все еще следили за движением с отчаянным осознанием добычи, которая знает, что смерть приближается. Младший брат Тернера оказался разочаровывающе слабым по сравнению со своими старшими братьями, сломавшись под давлением, которое по стандартам, которым я научился в этой же комнате много лет назад, считалось бы просто прелюдией. «Финансовые переводы проходили через вспомогательные счета Блэквуда», — подтвердил Виктор, методично вытирая кровь со специальных инструментов. Его изрезанные шрамами руки двигались с опытной легкостью, очищая инструменты, которые извлекли правду более основательно, чем это когда-либо могло сделать любое судебное разбирательство. «Тернеру было поручено выбрать определенные объекты, оставив другие явно нетронутыми. Именно так, как вы и подозревали». Я изучал изуродованное лицо Тернера с профессиональной беспристрастностью человека, который видел подобное бесчисленное количество раз. Симметрия его разбитых черт была почти художественной, а работа Виктора демонстрировала точность, достигнутую десятилетиями практики. Это был не просто допрос, это был мастер-класс по применению насилия. «Задокументируйте все перед утилизацией», — сказал я, посмотрев на часы с привычной небрежностью. Ноа уже должен был вернуться с территории поместья, но неожиданное вмешательство Харрисона в то, что должно было быть простой прогулкой, вызвало подозрения и ревнивую ярость, от которых у меня мурашки по коже побежали от желания что-нибудь разбить. Мысль о том, что ухоженные руки Харрисона могут оказаться где-то рядом с Ноа, пронзила мою грудь холодной яростью, подобно ледяной воде в венах. Двадцать лет доверия, двадцать лет, в течение которых я допускал этого седовласого змея в самые сокровенные дела моей семьи. Предательство ранило глубже, чем любой клинок, и Харрисон узнает, что именно происходит с теми, кто пересекает путь семье Каллоуэй. Доминик вошел в комнату для допросов, двигаясь осторожно, что говорило о заживающих ранах, а не о его обычной хищной грации. Ноа сообщил мне утром последние новости о состоянии здоровья Доминика: он заживает нормально, но до полной работоспособности еще несколько недель. Упрямый ублюдок настаивал на возвращении к активной службе, утверждая, что с ним все в порядке, несмотря на медицинские данные, свидетельствующие об обратном. «Команда по уборке сообщает, что еще пять соратников Тернера устранены», — сказал Доминик с мрачным выражением лица и профессиональным удовлетворением. «Профессиональная работа, минимум улик. Организация фактически нейтрализована, босс». Я кивнул, уже просчитывая последствия для криминальной экосистемы Лондона. Устранение Тернера станет ясным сигналом для группировок, которые осмелились бросить вызов интересам Каллоуэев. А где-то в Лондоне этот вероломный ублюдок, вероятно, уже манипулирует Ноа. Мой надежный планшет зазвонил, сообщая о поступлении переводов, окончательное подтверждение предательства Харрисона отображалось в аккуратных столбцах цифр. Значительные средства перемещались через сложные подставные компании, точно так, как указал Хейс во время своего информационного допроса. Доказательства систематически накапливались, складываясь в ловушку, которую я с кропотливым терпением разрабатывал. «Сэр», — голос Виктора прервал мои планы, его русский акцент стал сильнее, в нем слышалось что-то похожее на беспокойство. «Тернер мертв. Кровопотеря». Я без интереса взглянул на труп, еще одну фигуру, снятую с доски. Тернер продержался дольше, чем ожидалось, но не настолько долго, чтобы это имело значение. Важная информация была извлечена, задокументирована и проверена из нескольких источников. Его смерть была просто чисткой. «Стандартная утилизация. Убедитесь, что сообщение дойдет до тех, кто остался в их сети. Любой, кто думает, что может нацелиться на собственность Каллоуэя, закончит так же». Я указал на кровавое месиво, которое когда-то было человеком. «Без исключений. Без пощады. Без выживших». Смерть Тернера означала, что стало на одну переменную меньше, но Харрисон оставался главной угрозой. К этому моменту он, скорее всего, связался с Ноа, придумывая всевозможные интриги, чтобы вбить клин между нами. Собственническая ярость, нарастающая в моей груди, требовала немедленного, сокрушительного насилия. Но стратегия требовала терпения, и я давно понял, что самая удовлетворительная месть — это тщательно спланированная месть с максимальным психологическим эффектом. Харрисон играл в долгую игру в течение двадцати лет. Я мог позволить себе подождать еще час, чтобы уничтожить его как следует. *** Я нашел Ноа в медицинском кабинете, он с сосредоточенностью, которая говорила о намеренном отвлечении внимания, перебирал запасы. Его движения были выверенными, профессиональными, но я заметил легкое напряжение в его плечах, которое говорило о стрессе и о чем-то более мрачном, скрытом под поверхностью. Вид его в безопасности, без следов насилия, наполнил меня таким облегчением, что я почувствовал слабость. Харрисон не тронул его, не использовал его как оружие против меня. Пока. «Ты пропустил ужин», — отметил я, усаживаясь на стул рядом с его рабочим местом, а не нависая над ним. Комментарий был непринужденным, но я с неприятной ясностью заметил его отсутствие в столовой. «Миссис Паттерсон приготовила то блюдо из баранины, которое ты упомянул, что любишь». Руки Ноа замерли над запасом лекарств, на его лице мелькнуло удивление. «Ты обратил внимание на то, что я люблю есть?» «Я обращаю внимание на все, что касается тебя», — сказал я, и честность в моем голосе, казалось, застала нас обоих врасплох. «Как ты пьешь кофе. Как ты теребишь рукава, когда нервничаешь. Что ты всегда дважды проверяешь замки, прежде чем устроиться где-нибудь». «Профессиональная привычка», — тихо сказал Ноа, но в его признании было что-то уязвимое. «Когда ты растёшь с наркоманами, ты учишься всегда иметь запасной план». Я внимательно рассматривал его профиль в холодном свете ламп, замечая детали, которые я раньше отмечал, но никогда не задавал вопросов. Осторожность, которая никогда полностью не исчезала из его глаз, то, как он располагался рядом с дверями, тщательный контроль, который говорил о навыках выживания, усвоенных в слишком раннем возрасте. «Твои родители?» — поинтересовался я, хотя подозревал, что ответ заставит меня захотеть найти и наказать людей, которые, скорее всего, уже мертвы. «Мама», — подтвердил он, по-прежнему не глядя мне в глаза. «Папа свалил, когда мне было одиннадцать. Мама начала принимать таблетки, чтобы справиться, а когда таблетки перестали помогать, перешла на более сильные вещества. К тринадцати годам я практически сам воспитывал Изабель и нашего младшего брата Дина». Небрежное признание о такой глубокой заброшенности вызвало во мне бурную реакцию. Не на Ноа, а на обстоятельства, которые заставили ребенка стать воспитателем, слишком быстро повзрослеть, как и я в свое время. Система, которая должна была защитить его, полностью провалилась, и ребенок был вынужден выживать преступным путем. «Дин?» — тихо спросил я, заметив, что он впервые упомянул другого брата. «Передозировка в шестнадцать лет», — сказал Ноа без эмоций, надев профессиональную маску, чтобы справиться с болью. «Нашел его в нашей ванной. Я пытался реанимировать его в течение двадцати минут, пока не приехали медики, но...» Наступившая тишина была насыщена чувством вины выжившего и невыносимой болью от того, что не удалось спасти любимого человека. Я слишком хорошо понимал эту боль — мои собственные потери были вызваны насилием, а не халатностью, но рана была такой же глубокой. Образ подростка Ноа, обнаружившего тело своего брата и отчаянно пытавшегося сделать искусственное дыхание тому, кого уже было невозможно спасти, вызвал в моих венах холодную ярость. Еще одна неудача системы, еще один ребенок, разрушенный халатностью взрослых. «Вот почему ты стал медбратом», — осознал я, и все детали сложились в кристально ясную картину. «Чтобы спасать людей, которых раньше не мог спасти». «Отчасти», — признал Ноа, наконец посмотрев на меня глазами, в которых отражалась старая печаль, как рубцы. «А еще потому, что это был единственный способ оплатить учебу в университете. Стипендия Национальной службы здравоохранения покрывала расходы на обучение, если я обязывался проработать пять лет». «И ты специально выбрал травматологию?» На его губах появилась горькая улыбка. «Потому что именно там люди больше всего нуждаются в спасении. Где каждая секунда на счету, а навыки могут означать разницу между тем, чтобы человек вернулся домой или попал в морг». Я медленно потянулся к нему, давая ему время отстраниться, и накрыл его руку своей. Контакт был простым, но глубоким: шрамы на коже против неповрежденной, насилие, предлагающее утешение исцелению. Два выживших, признающих повреждения друг у друга. «Расскажи мне что-нибудь еще о себе», — попросил я, проводя большим пальцем по его пульсу, который бился под бледной кожей, как запертая птица. «Что-нибудь, чего никто другой не знает». Ноа долго молчал, внутреннюю борьбу выдавали напряженные глаза, он тщательно вычислял, сколько правды он может себе позволить раскрыть. «Я воровал», — наконец признался он, голос его был ровным, несмотря на тяжесть признания. «В основном еду. Иногда одежду или книги. Меня поймали на краже продуктов, когда мне было четырнадцать, и я провел три дня в исправительном учреждении для несовершеннолетних, прежде чем меня отпустили к маме». Образ подростка Ноа, настолько отчаявшегося, что рискнул арестом ради предметов первой необходимости, вызвал во мне что-то смертельное. Система, которая должна была его защищать, провалилась настолько, что ребенок был вынужден пойти на преступление, чтобы выжить, чтобы сохранить жизнь своим брату и сестре. «А что было потом?» «В дело вмешались социальные службы», — продолжил Ноа, голос его был спокойным, несмотря на очевидную травму, связанную с этим воспоминанием. «Угрожали разделить нас, отдать Изабель и Дина в приют, если я не смогу доказать, что у нас стабильная домашняя обстановка. Поэтому я стал лучше воровать. Больше меня не ловили». «Как долго?» — поинтересовался я, хотя подозревал, что ответ заставит меня захотеть найти каждого социального работника, который не смог защитить троих брошенных детей. «До тех пор, пока мне не исполнилось восемнадцать и я не смог легально стать их опекуном», — сказал Ноа, пожимая плечами, что не скрывало лет жертв и ужаса. «Четыре года балансирования между тем, чтобы мы остались вместе и чтобы мы были сыты. Не совсем то, что можно было бы ожидать от человека, работающего в сфере здравоохранения». Четыре года. Четыре года, когда ребёнок нес ответственность за взрослых, делая невозможный выбор между семьёй и законом, выживанием и моралью. Сила, которая для этого потребовалась, компромиссы, на которые он был вынужден пойти, создавали картину стойкости, которая не уступала ничему, что я наблюдал в своём собственном жестоком мире. «Это именно то, что я и ожидал», — решительно поправил я, имея в виду каждое слово. «Человек, который рано понял, что система подводит людей, что иногда приходится нарушать правила, чтобы поступить правильно. Что выживание требует принятия сложных решений и жизни с их последствиями». «Поэтому ты мне это рассказываешь?» — спросил Ноа, вглядываясь в мое лицо своими проницательными глазами, которые видели слишком много и понимали слишком отчетливо. «Потому что ты узнаешь в этом что-то знакомое?» «Я говорю тебе это, потому что хочу, чтобы ты знал, что я понимаю», — сказал я с жестокой честностью. «Что такое быть ответственным за выживание другого человека, когда ты сам едва выживаешь. Что такое цена этих решений, что нужно каждый день нести этот груз, не сломавшись». Вот мы и оказались здесь, двое детей, вынужденных взять на себя взрослые обязанности из-за обстоятельств, не зависящих от нас, сформированных насилием и брошенностью в нечто более жесткое, чем окружающий мир. Разные методы, но одинаковый фундаментальный ущерб. «И я хочу, чтобы ты знал, что человек, который воровал еду, чтобы спасти своих брата и сестру, — это тот же человек, который лечит врагов, потому что это правильно», — продолжал я, наклонившись ближе, так что наши лбы почти соприкасались. «Тот же человек, который смотрит на такого, как я, и видит в нем что-то, что стоит спасти». «Ты не монстр», — прошептал Ноа, подняв руки, чтобы обхватить мое лицо с ошеломляющей нежностью, которой я не только не заслуживал, но и никогда не заслужу. «Ты человек, который был вынужден стать опасным, чтобы выжить. В этом есть разница». «Есть ли она?» — поинтересовался я, потому что для меня это различие никогда не было ясным, грань между необходимостью и жестокостью была размыта до неузнаваемости. «Когда методы одинаковы, когда количество жертв одинаково?» «Разница в том, почему ты это делаешь», — твердо сказал Ноа, и в его голосе слышалась абсолютная убежденность. «И в том, кого ты решил защитить с помощью этой опасности. Монстр уничтожает без разбора. Ты уничтожаешь, чтобы сохранить то, что важно». Эти слова поразили меня, как отпущение грехов, о котором я никогда не задумывался, переосмыслив всю жизнь, полную насилия, в терминах, не требующих ненависти к себе. «Как ты это делаешь?» — спросил я с удивлением, искренне озадаченный его способностью находить свет в такой тьме. «Как ты смотришь на кровь на моих руках и видишь что-то, что стоит спасти?» «Потому что у меня тоже была кровь на руках», — просто ответил Ноа, без саможаления и мелодраматизма, просто суровая правда. «Другого рода, в других обстоятельствах, но я знаю, каково это — принимать решения, которые не дают тебе спать по ночам. Нести на своих решениях груз чужих жизней». Это признание удивило меня, этот взгляд на тьму, которую он нес под маской целителя. Я наблюдал его профессиональную компетентность, моральную уверенность, но не видел личной цены этих решений. «Это не одно и то же». «Неужели?» — мягко спросил Ноа, в его голосе слышалась тяжесть опыта, которую я недооценил. «Я видел, как люди умирали, потому что я не был достаточно быстрым, достаточно квалифицированным, потому что я принял неверное решение в критические моменты. Я выбирал, кого спасать, когда ресурсы были ограничены, кто получит последнюю дозу лекарства или последнее место в хирургическом отделении. Эти решения преследуют меня так же, как твои преследуют тебя». «Разница в том, что ты спасаешь людей», — заметил я, хотя это различие казалось менее очевидным, чем раньше. «Я убиваю их». «Ты спасаешь людей, которые важны для тебя», — поправил Ноа с ошеломляющей точностью. «Ты сохранил меня, даже когда думал, что я тебя предал. Ты спасаешь Доминика, не пуская его на операцию сегодня вечером. Ты спас свою бабушку, свою организацию, всех, кто под твоей защитой, раскрыв предательство Харрисона». Его слова переосмыслили мои действия так, как я никогда не думал, подчеркнув защиту, а не разрушение, цель, а не патологию. Это была опасная точка зрения, предлагающая надежду там, где я видел только необходимость, искупление там, где я находил только выживание. «Ты заставляешь меня в это верить», — признался я, голос мой был хриплым от эмоций, которые я не мог полностью подавить, от уязвимости, которую я никогда не показывал никому. «Хочу поверить, что я способен быть кем-то другим, чем тот, кем меня сделал этот мир». «Ты уже такой», — сказал Ноа с тихой уверенностью, которая резала глубже любого клинка. «Человек, который играет на пианино посреди ночи, который замечает, что я люблю есть, который прикасается ко мне, как к драгоценности, а не к собственности, — это не тот монстр, которым ты себя считаешь». Я не вздрагивал от пуль или ножей, но эта тихая убежденность в его голосе, эта непоколебимая вера в то, что под насилием скрывается что-то лучшее, заставила мою грудь болезненно сжаться, как будто он ударил по чему-то живому и погребенному. Он смотрел на меня, как на что-то святое, и я не знал, что, черт возьми, делать с такой милостью. Я приподнял его на осмотровый стол с рыком, застрявшим в горле, не от злости, а от непреодолимой потребности заявить о своих правах, отметить, напомнить нам обоим, кому он принадлежит. Медицинские принадлежности с грохотом упали на пол, создав бурную симфонию стекла и металла, а идеальная стерильность комнаты превратилась в хаос под тяжестью нашего голода. Его губы встретились с моими в столкновении зубов и языков, синяках, отчаянии и совершенстве. Я не был нежен, не знал, как быть нежным, когда властная ярость так сильно овладевала мной, но его жажда отвечала моей с такой же яростью. Мои руки с эффективной жестокостью разрывали его одежду, ткань поддавалась под моими пальцами, как будто была сделана из бумаги. Звук разрывающихся швов был громким в царящей в кабинете тишине, но я все равно не мог приблизиться достаточно близко, не мог устранить все барьеры между его кожей и моей. «Скажи мне остановиться», — прорычал я ему на ухо, не потому, что хотел, чтобы он меня остановил, а потому, что мне нужно было, чтобы он понял, что это его выбор, его разрешение, а не только мое. Ноа ответил, впиваясь ногтями в мою спину так сильно, что пошла кровь, и обхватывая мои бедра ногами с бесстыдной отчаянностью. Его тело уже дрожало, уже жаждало того, что я мог ему дать. «Не останавливайся, блядь», — задыхаясь, прошептал он, и его голос звучал как молитва, как исповедь. «Не смей останавливаться». Я не остановился. Не мог. Его рубашка исчезла, а моя последовала за ней, и дорогая ткань с шумом упала на пол. Наши брюки присоединились к куче, и осталось только тепло, его обнаженная кожа против моей, шелковистая и теплая, покрытая синяками от наших предыдущих встреч. Его запах, острый и чистый под антисептическим ароматом медицинского отсека, сразу же подействовал на мой член. Уже твердый, уже болезненный, он прижимался к мягкому изгибу его задницы, как будто вернулся домой. Он смотрел на меня широко раскрытыми темными глазами, пока я доставал медицинскую смазку и с привычной ловкостью смазывал ею пальцы. Даже сейчас, даже когда я хотел погрузиться в него и забыть о мире, я не торопился. Я обходил его дырочку с особой осторожностью, наблюдая за его реакцией, за тем, как он задыхался и его бедра дрожали от предвкушения. «Ты мой», — тихо сказал я, вводя в него палец с выверенным давлением. «Но я тоже твой. Это значит, что я забочусь о тебе». Он заскулил, выгибая спину на столе, пока я методично и тщательно раскрывал его. Один палец, потом два, потом три, пока он не стал тяжело дышать и покачивать бедрами, встречая каждое движение, как будто его тело уже знало ритм, в который мы войдем. Его член покраснел и прилип к животу, каждое его движение заставляло мое сердце биться быстрее от желания. Но я заставил себя действовать медленно, чтобы как следует растянуть его, чтобы он мог принять меня без боли. Когда он был готов, открыт и ждал меня, я остановился у его входа. «Посмотри на меня», — приказал я, мой голос был низким и грубым от едва сдерживаемого желания. «Я хочу видеть тебя, когда буду входить в тебя». Его глаза встретились с моими — открытые, доверчивые, абсолютно чертовски идеальные. Я в последний раз взял смазку, тщательно смазал себя, а затем направился к нему. Прохладный гель быстро нагрелся между нами, когда я занял положение, не отрывая взгляда от его глаз. Я вошел в него со стоном, и его узкая горячая дырочка поглощала меня сантиметр за сантиметром. Мне пришлось стиснуть зубы, чтобы не поддаться наводняющей волне ощущений, каждый мускул моего тела напрягся, чтобы не потерять контроль и просто взять то, что мне было нужно. Он был чертовски узким, его тело прижималось ко мне, как будто оно было создано для того, чтобы принимать мой член, как будто это было именно то место, где я должен был быть. Мы оба застонали, звук был грубым и непроизвольным. Он полностью обхватил меня, руками, ногами и теплом, его горячее дыхание касалось моей шеи, когда я вошел в него до конца. «Эдриан», — прошептал он, и это подействовало на меня, заставило меня войти глубже, пока я не оказался полностью внутри него. Мы подходили друг другу. Боже, мы чертовски подходили друг другу, как будто были созданы для этого. Сначала я двигался медленно, каждый толчок бедер был выверенным и контролируемым, я наблюдал, как его губы размыкаются при каждом толчке, как его пальцы впиваются в мои плечи, будто ему нужно прикрепиться к чему-то реальному. Мое властное отношение все еще было там, кипело под поверхностью, как расплавленный металл, но я осторожно его сдерживал. Я не хотел просто брать. Я хотел, чтобы он понял, что это значит, что он значит для меня. Я дышал на его шею, мои губы скользили по нежной коже, язык скользил по его пульсу, прежде чем мои зубы нашли то место, которое заставляло его задыхаться и сжиматься вокруг меня. Он задыхался, задыхался, когда я достиг того места глубоко внутри него, которое заставляло его закатывать глаза. Его дырочка сжалась вокруг меня, и я чуть не потерял контроль прямо там. Мой ритм на полсекунды замер, но потом я снова ускорился, теперь уже становясь быстрее, грубее, и стол заскрипел под нами от силы моих толчков. Я брал его сильнее, каждое движение было идеально рассчитано, чтобы попасть в то сладкое место, которое заставляло его глаза закатываться, а член дергаться от желания. Я просунул руку между нами и погладил его в такт моим движениям, скользко, быстро и безжалостно. Его ногти оставили полумесяцы на моей коже, отмечая меня, заявляя о своих правах на меня. Я хотел этого. Хотел каждой царапины и синяка, каждой боли, которую он оставил бы, как доказательство того, что это было реально, что он был моим, а я был его. «Ты такой чертовски идеальный», — прорычал я ему на шею, зубами царапая чувствительную кожу. «Так туго обхватываешь мой член, так хорошо меня принимаешь. Тебе нравится, когда тебя заполняют, да? Нравится, когда тебя растягивают вокруг меня, пока ты не можешь думать ни о чем другом». Он бешено кивал, слова вырывались из его уст в прерывистых вздохах и мольбах. «Так хорошо, Эдриан, пожалуйста, я почти кончил, мне нужно...» Его ноги сжались вокруг меня, когда его тело начало дрожать, это было то самое напряжение, которое означало, что он вот-вот кончит. Я почувствовал, что он близок, еще до того, как он кончил, по тому, как его дырочка сжалась вокруг меня, по тому, как его голос задрожал, когда он крикнул мое имя. Он кончил со вздохом, горячим и влажным между нами, покрывая мою руку и его живот доказательством того, как хорошо я могу его удовлетворить. Это сделало свое дело. Я отпустил его с рыком, вонзившись в него в последний раз и изливаясь в него с такой силой, что края моего зрения затуманились белым. Мой оргазм пронзил меня, как молния, весь в жаре и огне и невыносимой сладости того, что меня хотят, что меня выбрали. Я впился зубами в его плечо, когда кончил, достаточно сильно, чтобы оставить след, который продержится несколько дней. Не для того, чтобы причинить ему боль. А чтобы удержать его. Чтобы пометить его как своего так, чтобы все это видели. Когда все закончилось, я рухнул на него, стараясь не раздавить его своим весом. Мы оба дрожали, пот покрывал наши тела, дыхание было прерывистым, но постепенно замедлялось, когда мы приходили в себя. Я откинул влажные волосы с его лба и поцеловал его нежно, с почтением, ощущая соленый вкус пота и сладость, которая была присуща только ему. Он посмотрел на меня, глаза его были стеклянными от удовлетворения, губы опухшими от моих поцелуев. «Ты не монстр», — повторил он, на этот раз тише, как будто пытался убедить нас обоих. «Ты никогда им не был». Я не ответил. Я просто обнял его крепче, мой член все еще был в нем, наши тела соединились так, что я не мог найти слов, чтобы описать это. И впервые за долгое время я поверил ему. После этого я смотрел, как Ноа одевается, стараясь не смотреть на свежие царапины, которые он оставил на моей спине, и синяки, которые я оставил на его коже. Черт, мы оставили друг на друге следы, боевые раны от сражения, в котором ни один из нас не хотел побеждать. «Верно», — сказал я, заставляя свой мозг вернуться к делам, хотя мне хотелось затащить его обратно в постель и держать там до конца света. «Маленькая речь Харрисона о вербовке доказывает, что Хейс был прав насчет этого ублюдка. Это гораздо серьезнее, чем просто снятие денег с семейных счетов». Ноа надел рубашку, скрывая следы того, чем мы занимались, хотя запах секса все еще висел над нами, как дорогой одеколон. «Хейс считал, что правительство преследовало именно Харрисона, да? А не просто рыскало вокруг дел Каллоуэев в целом». «Вот почему это стало личным делом», — сказал я, сжимая челюсти при мысли о двадцати годах предательства, двадцати годах игры в лояльного советника, пока он обчищал мою семью до нитки. «Этот ублюдок играл в долгую игру с тех пор, как умерли мои родители. Имел полный доступ ко всему, мог снимать сливки и делать вид, что это законные расходы». «Двадцать чертовых лет», — Ноа покачал головой, надевая пиджак, его движения все еще были немного неуверенными. «К этому моменту он, наверное, украл миллионы. И никто не догадался, потому что он сам вел бухгалтерию». Масштабы предательства Харрисона были ошеломляющими, если смотреть на них в целом. Не только финансовое воровство, но и стратегический саботаж, ослабление позиций семьи и укрепление своих собственных, позиционирование себя как незаменимого, пока он медленно высасывал из нас все соки. «Он будет ждать ответа на свое предложение», — продолжил Ноа, поправляя воротник, чтобы скрыть следы укусов, которые я оставил на его шее. «Думает, что через меня он имеет над тобой влияние. Мы могли бы это использовать, не так ли?» То, как он сказал «мы», не задумываясь, наполнило мою грудь теплом, которое не имело ничего общего с физическим удовлетворением, все еще гудевшим в моих венах. Ноа теперь думал как часть команды, а не просто как парень, которого я заставил оказать медицинскую помощь. «Харрисон думает, что секс с тобой делает меня слабым», — сказал я, приблизившись, потому что не смог удержаться, притянутый магнитной силой, которая, казалось, существовала между нами. «Считает, что эмоциональная привязанность означает, что он может манипулировать мной через тебя». «И это так?» — спросил Ноа, хотя в его голосе слышалась осторожность, как будто он не был уверен, что хочет знать ответ. «Делает тебя слабым, я имею в виду». «Наверное», — признался я, потому что лгать было бессмысленно после всего, что мы пережили. «Но он все понимает наоборот. Ему не о слабости нужно беспокоиться». «О чем же ему стоит беспокоиться?» — вопрос прозвучал мягко, с любопытством, как будто он пытался понять механизм моего мышления. «О том, что забота о тебе не делает меня слабым», — ответил я, позволяя ему увидеть холодный расчет в моих глазах, смертельную целеустремленность, которая помогла мне выжить в мире, построенном на насилии. «Это делает меня чертовски опасным. Потому что теперь у меня есть то, что стоит защищать, то, за что стоит убивать». Харрисон считал эмоции слабостью, но он никогда не понимал разницы между слабостью и уязвимостью. Слабость можно было использовать. Уязвимость, правильно направленная, становилась самым опасным оружием из всех существующих. «Каков твой план?» — спросил Ноа, прижимаясь ко мне, когда я снова протянул к нему руку, не в силах противостоять магнетическому притяжению между нами. «Сегодня вечером», — ответил я, и мое решение стало абсолютно ясным. «Харрисон становится самонадеянным, действует слишком быстро. Пора напомнить этому козлу, почему моя семья управляет этим городом уже три поколения». Ожидание нарастало, знакомое холодное возбуждение, предшествующее насилию. Харрисон раскрыл свои карты слишком рано, показал свою позицию, не будучи готовым ее защищать. Классическая ошибка новичка, который думал, что понимает игру. «А как же банда Тернера?» «Ребята Виктора покончили с ними сегодня днем», — сказал я с диким удовлетворением, вспомнив отчеты о профессиональном устранении, тела, оставленные в качестве предупреждения для всех, кто еще думает бросить вызов власти Каллоуэя. «Должно быть, все было довольно кроваво, именно такой сигнал быстро распространяется в наших кругах». «У него будут запасные планы», — заметил Ноа с тактическим чутьем, которое продолжало меня удивлять. «Такие парни, как он, всегда их имеют». «Конечно, имеет. Поэтому мы не будем ждать, пока он их использует». Я поцеловал его в висок, вдыхая запах его кожи, смешанный с остаточным ароматом наших занятий. «Двадцать лет, чтобы построить свою сеть, разместить своих людей. Каждый день, потраченный на ожидание, делает его сильнее». Стратегическое мышление было правильным. Сеть Харрисона создавалась десятилетиями, ее щупальца проникали во все аспекты криминальных и легальных властных структур Лондона. Задержка только даст ему время для укрепления позиций, для превращения преимуществ в неприступные позиции. «Так что тебе от меня нужно?» Вопрос был простым, но он означал всё. Ноа предлагал запачкать руки, перейти черту, которую он никогда не думал пересекать. «Когда Харрисон позвонит, когда он захочет воспользоваться твоим предполагаемым соглашением, — произнёс я, и мой голос прозвучал грубее, чем я хотел, — мне нужно, чтобы ты подыграл ему. Заставь его думать, что ты готов меня предать». «Играй роль слабого», — сказал Ноа с горькой улыбкой, в которой не было настоящего юмора. «Играй роль слабого места, которым он может воспользоваться». «Ты сможешь это сделать?» — спросил я, изучая его лицо в поисках признаков колебаний или сомнений. «Убедить его, что ты предашь меня, чтобы защитить свою сестру?» Улыбка Ноа была с зубами и уличной хитростью, выживший проступал сквозь маску врача, как сталь под шелком. «Эдриан, я лгал опасным ублюдкам с тех пор, как был маленьким. Харрисон даже не поймет, что его поразило». Уверенность в его голосе, смертоносная компетентность, скрывающаяся под этим красивым лицом, заставили мою кровь закипеть, и это не имело ничего общего с сексом, а было связано с признанием. Это был тот Ноа, который сохранил жизнь своей семье благодаря своей упрямой воле, который научился играть в опасные игры еще до того, как большинство детей научились завязывать шнурки. Это был мужчина, в которого я влюбился. Эта мысль ударила меня, как кувалда по груди, внезапно, сокрушительно и абсолютно чертовски пугающе. Любовь. Не просто желание его, не просто восторг обладания, а настоящая любовь. Та, которая делает тебя глупым, уязвимым, готовым сжечь весь мир, чтобы защитить кого-то. Черт. «Эдриан?» Голос Ноа прорезал мою внутреннюю панику, как лезвие туман. «Ты немного побледнел. Все в порядке?» «Да», — соврал я, потому что что я должен был сказать? Что я только что понял, что полностью влюбился в него? Что Харрисон был прав, когда говорил, что эмоциональная привязанность — это слабость, и я только что вручил своему злейшему врагу идеальное оружие? «Просто обдумываю план». Но когда я посмотрел на лицо Ноа, покрытое следами наших действий, с глазами, сияющими интеллектом и опасной преданностью, я понял, что я в полной заднице. Харрисон был прав в одном: забота о ком-то делает тебя слабым. Вопрос был в том, делает ли это тебя настолько слабым, что тебя могут убить. «Еще одно», — сказал Ноа, направляясь к двери, затем остановился и повернулся с тем профессиональным выражением лица, которое означало медицинские дела. «Я проверил Доминика сегодня утром. Упрямый придурок заживает быстрее, чем ожидалось, но он слишком сильно нагружает себя на физиотерапии». Я приподнял бровь, благодарный за отвлечение от моего собственного психологического открытия. «Насколько сильно?» «Застал его за дополнительными повторениями, когда он думал, что никто не смотрит», — сказал Ноа с раздражением медицинского работника, имеющего дело с непослушным пациентом. «Наверное, пытается доказать, что готов к сегодняшнему вечеру. Пришлось как следует отчитать его за то, что он может порвать швы». «И?» «Сказал мне отвалить, что он сам знает свое тело», — продолжил Ноа с ироничной улыбкой, которая говорила о том, что он ожидал именно такой реакции. «А потом продемонстрировал, почему это не так, чуть не упав лицом вниз во время простого упражнения на координацию». Я фыркнул от удовольствия, несмотря на серьезность ситуации. Это было типично для Доминика — слишком гордый, чтобы признать свою слабость, слишком лояльный, чтобы оставаться в стороне, когда он думал, что я могу быть в опасности. «Он беспокоится о тебе», — сказал Ноа, и его голос стал мягче от искренней заботы. «Он чувствует себя дерьмово, потому что не может прикрыть тебя сегодня вечером. Классическая реакция защитного чувства вины от человека, чья сущность определяется тем, что он обеспечивает твою безопасность». Эта оценка оказалась ближе к истине, чем мне хотелось бы. Доминик был моим щитом на протяжении более десяти лет, без колебаний принимая на себя пули и ножи, предназначенные для меня. Его отсутствие сегодня вечером оставит брешь в моей безопасности, которую Виктор пытается заполнить людьми, которые не имеют такого же инстинктивного понимания моих движений, моих привычек, моих уязвимых мест. «Он переживет», — ответил я, хотя забота Ноа о человеке, который угрожал ему несколько недель назад, все еще удивляла меня. «Виктор все уладил на сегодняшний вечер. Доминик сможет снова стать моим «боевым псом», как только его плечо полностью заживет». «Убедись, что он не будет торопиться», — серьезно сказал Ноа, и его профессиональная авторитетность пробилась сквозь беспокойство. «Мышечная память обманывает мозг, заставляя его думать, что все в порядке, пока что-то не порвется и не нанесет необратимого ущерба. Ему нужны эти дополнительные недели, нравится это его гордости или нет». «Я буду сидеть на нем, если понадобится», — пообещал я, имея в виду каждое слово. Доминик был абсолютно лоялен, но эта же лояльность делала его безрассудным, когда он думал, что я в опасности. «Твоя задача — разобраться с Харрисоном». Ноа кивнул, и между нами пробежала искра, похожая на взаимное признание опасности, в которую мы вступали, и доверия, которое мы испытывали друг к другу. Сегодняшний вечер определит, достаточно ли прочно то, что мы построили вместе, чтобы пережить бурю, которая надвигается на нас. «Постарайся не погибнуть», — тихо сказал Ноа, протягивая руку к дверной ручке. «Я бы не хотел, чтобы все мои усилия по привлечению тебя к себе оказались напрасными из-за интриг Харрисона». Это непринужденное признание наполнило мою грудь теплом, за которым сразу последовал холодный ужас. Неужели я испытываю к нему такие сильные чувства, что мысль о потере его вызывает боль в груди, как физическая рана? «То же самое касается и тебя», — произнес я, понизив голос, в котором слышались обещание и угроза. «У меня есть планы на вечер, для которых тебе нужно остаться в живых». Его улыбка была чистым злым обещанием, жаром и озорством, а также чем-то более глубоким, что заставило мое сердце биться чаще. «Неужели?» «Безусловно», — ответил я, позволяя ему увидеть жажду в моих глазах, властную потребность, которая выходила далеко за рамки физического желания. «Так что не делай ничего героического. Оставь это мне». «И не подумаю», — ответил Ноа, хотя мы оба знали, что он врет. Если дело дошло до защиты кого-то, он поступил бы именно героически, к черту последствия. Когда он ушел, чтобы подготовиться к тому, что потребует Харрисон, я поймал себя на мысли, что надеюсь, любовь окажется сильнее насилия и предательства, которые сформировали нас обоих. Потому что, если нет, нам обоим конец. И не в хорошем смысле.