Только один танец, Ки Хун

Детская колыбелька слабо качнулась, когда Ин Хо, крепко удерживая на руках спящую малышку, аккуратно опустил её внутрь. Его уставший взгляд скользнул на её крошечное и спокойное личико, и уголок губ Ин Хо несильно дёрнулся вверх, когда до ушей наконец донеслось мерное и тихое сопение. Бесконечные огни ночного Сеула попадали в комнату через окно, едва подсвечивая очертания находящейся в ней мебели. Небо давно затянули плотные дождевые тучи, однако среди них, настойчиво пробиваясь тонкой полоской, светила Луна. Её яркие лучи пробегали через всю комнату и останавливались на подушке колыбельки, отчего малышка тут же нахмурилась, словно готовая вновь проснуться и начать плакать. Ин Хо неслышно пересёк пространство и поспешно задёрнул плотные розовые шторы, в последний раз кидая пустой взгляд на город, чтобы на ближайшие несколько часов оставить его где-то далеко, будто ему и его жителям не было места в их установившейся жизни. С тихим скрипом дверь за ним аккуратно прикрылась, и ещё несколько секунд Ин Хо настороженно стоял рядом, ожидая, что малышка вот-вот проснётся. К счастью, изнутри не донеслось ни звука, и он с облегчением двинулся дальше по коридору, интенсивно моргая, чтобы согнать с лица непрошенную сонливость. Веки ощущались слишком тяжёлыми, будто на них давили откуда-то извне, а мешки под глазами оттянули кожу на его лице ещё заметнее обычного. Тёмная домашняя майка-алкоголичка плотно прилегала к телу, но бесконечно гуляющий по коридорам Розового Мотеля воздух делал ощущения приятнее, холодком касаясь его голых плеч. Ин Хо прошёл мимо двух пустых комнат главного коридора и, выдохнув, замедлился около третьей, завороженно смотря, как из дверного проёма наружу лился приглушённый жёлтый свет. Его взгляд тут же в облегчении смягчился: Ки Хун всё ещё был там. В два тихих, почти неслышных шага он приблизился к дверному проёму, но так и замер на пороге, не переступив полностью. Целиком сосредоточенный на приготовлении чего-то, Ки Хун стоял около кухонной стойки, повернувшись к нему спиной, и на несколько секунд Ин Хо позволил себе просто остаться на месте, незаметно наблюдая, чтобы не помешать. Он внимательно смотрел за тем, как Ки Хун подтолкнул локтем контейнер и потянулся к коробке с приправами, как подкрутил колёсико радио, делая музыку на деление тише. Ин Хо не нужно было подходить ближе, чтобы представить, как привычно хмурилось его лицо, а по лбу разбегались полоски морщинок, когда Ки Хун под недовольный вздох просыпал часть приправы на стол. Просторная футболка болталась на нём, скрывая под собой худые плечи и выступающие рёбра, и Ин Хо запоздало понял, отчего она показалась ему смутно знакомой: Ки Хун беззастенчиво стащил её из его полки, но Ин Хо вовсе не был против. Волосы Ки Хуна были взлохмачены сильнее обычного, и ему вдруг нестерпимо захотелось зарыться в них ладонью, пропуская между пальцев жёсткие прядки, чтобы коснуться кожи головы. Странное, обжигающее тепло от этого вида разлилось внутри, горячо расплываясь под рёбрами в сотню раз приятнее, чем привычный алкоголь. Он и забыл, что мог чувствовать так сильно. Ки Хун медленно двигался на месте, немного неуклюже размешивая что-то палочками, отчего аромат еды начинал отчётливо заполнять пространство кухни. И всё это без слов, непринуждённо и тепло, идя рука об руку с тем, что Ин Хо с трепетом хотелось назвать домом. Боже, как же Ин Хо его любил. Больно, неправильно, иногда слишком сильно — но так, что сердце в груди с силой сжималось, чтобы сильнее удариться о стенки, будто пытаясь замедлить момент. Казалось, что это самое сердце ему и вовсе не принадлежало — оно было его, Ки Хуна, целиком и полностью, и Ин Хо был готов самостоятельно вложить его ему в руки, если бы Ки Хун только попросил. Своей неистребимой человечностью и такой искренней, не запачканной ни Игрой, ни жестокостью, верой в людей он, сам того не подозревая, врос внутрь так глубоко, что вырвать корни уже не было и шанса. Издевательски медленно, трещина за трещиной, он по крупицам разрушил всё, во что Ин Хо поверил до него, не оставляя взамен ничего, кроме себя. Человечность в нём была настолько разрушительной и безрассудной, граничащая с полным безумием, что находилась лишь в шаге от того, чтобы обернуться против него и убить, если бы Ин Хо вовремя не вмешался. Половица тихо скрипнула под ногами Ин Хо, выдавая его с головой, и Ки Хун незаинтересованно глянул на него в пол-оборота, тут же поворачиваясь обратно. Ин Хо посмотрел на него в ответ и разочарованно моргнул, упираясь взглядом лишь в чужую спину. Холодно. Отстранённо. Он глубоко вздохнул, закусывая губу изнутри. Нескончаемое количество раз он ловил себя на том, что вовсе не знал, в каких отношениях они с Ки Хуном находились. Не потому, что между ними не было близости — наоборот, её было слишком много: она была честной и глубокой, такой, когда понимаешь друг друга от одного только взгляда; слишком телесной и интимной, чтобы их можно было назвать просто «сожителями». Сухое, пустое слово. Совсем далёкое от реальности. Они жили вместе. Спали в одной кровати — не случайно, не потому, что другого выбора не было, а каждую ночь. Ин Хо знал, что Ки Хун не мог уснуть, пока не покурит в одиночестве на балконе; что кошмары мучали его чаще, чем он мог бы себе это представить. Что каждый раз он тихо, боясь разбудить Ин Хо, поднимался с кровати и на носках удалялся на кухню, чтобы выпить воды, думая, что Ин Хо его не слышит. Ки Хун никогда об этом не просил, но его дыхание каждый раз начинало медленно выравниваться, стоило Ин Хо прижаться к нему чуть ближе, минуя ворох двух принципиально разных одеял, чтобы обвить рукой грудную клетку. Ки Хун почти никогда не инициировал телесный контакт сам, но он всегда умел хорошо чувствовать людей. Потребовалось время, чтобы Ин Хо решился рассказать ему о старых ранах и похоронить сильный и независимый образ. И в моменты, когда прошлое било чуть сильнее, Ки Хун всегда был рядом. Он сворачивался к нему под бок, прижимался носом к его плечу, тянул руку, чтобы найти его пальцы — и Ин Хо наконец мог позволить себе провалиться в короткий, но спокойный сон. Иногда они вместе укладывали малышку, шёпотом споря о том, как правильно её укачивать. У Ки Хуна опыта в отцовстве было куда больше, поэтому Ин Хо не оставалось ничего, кроме как давить в себе желание всё сделать по-своему, когда его взгляд упирался в недоверчиво нахмуренные брови Ки Хуна. Со временем они начали чаще делать это по очереди, заменяя друг друга со странным подобием заботы. Они целовались. Много и по-разному, но всегда с трепетом и странной обречённостью, будто это было единственным якорем, удерживающим в тонусе. У этих поцелуев не было конкретного начала, как не было и конца: в один момент они просто появились, мягкие и привычные, словно им обоим давно было можно и положено. Они знали тела друг друга так близко, что это знание прокладывало между ними отдельный мир, доступ в который был только у них двоих, хоть никогда и не говорили об этом слишком много. И всё же… Ин Хо никогда не мог сказать наверняка, что они такое. Ему слишком сильно хотелось назвать их партнёрами — простое, но крепкое слово. Правильное. Оно было наполнено тем чувством стабильности и покоя, которое он так отчаянно хотел дать Ки Хуну и получить взамен. Но жизнь с Ки Хуном была как медленный, неровный поток — то тёплой и спокойной, то слишком бурной и непредсказуемой, полной подводных камней, спотыкаться о которые до невозможности больно. Бывали вечера, когда Ки Хун легко тянулся к нему, сам начинал целоваться, улыбался уголком губ, позволяя себе быть мягким. В такие моменты Ин Хо чувствовал, что всё складывается: что раны прошлого затягиваются, что они — почти настоящая семья, пусть и странная, не похожая ни на одну другую. А потом, на следующий день или уже через час, без всякого повода Ки Хун мог резко отстраниться, ходя по квартире хмуро и разочарованно, так напряжённо, будто одно лишь присутствие Ин Хо напоминало ему о каком-то слове, поступке или решении, которое всё ещё болело. Он не был эмоционально стабильным: его настроение нередко разворачивалось на сто восемьдесят градусов, остро гранича с привязанностью и недоверием. У этого были причины, Ин Хо понимал. Он сам и был этой причиной, поэтому большего и не требовал, просто не посмел бы. Губы Ин Хо сомкнулись в ровную линию, и он сделал несколько шагов, медленно приближаясь к нему через всю кухню, чтобы подойти вплотную. Уставшим взглядом он обвёл чужие плечи, задержался на слегка отросшем загривке, и медленно, давая Ки Хуну шанс отказаться, обвил руками за талию. Он прижался к нему бережно, но крепко, позволяя всем тревогам отойти на второй план. Ки Хун был здесь, с ним, и это всё, что имело значение. — Ты преувеличиваешь, — проворчал Ки Хун, несильно ведя плечом скорее из упрямства. — Не делай вид, что укладывать её настолько сложно. — Это ты так думаешь, — выдохнул Ин Хо и доверчиво прикрыл глаза. — Со мной она не засыпает так спокойно, как с тобой. Ки Хун хмуро сдвинул брови, смотря перед собой. — Ты слишком напряжён рядом с ребёнком, — отрезал он. — Она это чувствует. Ин Хо спорить не стал. Он устало улыбнулся, утыкаясь губами в его шею, и тут же медленно провёл по этому месту щекой, чтобы уложить голову на его плече поудобнее. Его мягкие пряди щекотно скользнули по оголённой коже, И Ки Хун на мгновение сжался, привыкая к ощущению. — Что ты готовишь? — перевёл тему Ин Хо, смотря ему под руки. Две тарелки. В каждой из них — наскоро закинутая лапша, медленно размокающая в горячей воде. От тарелок поднимались тонкие струйки пара, а в воздухе витали два разных, резко контрастирующих друг с другом запаха: острый говяжий, что любил Ин Хо, и мягкий куриный, который Ки Хун сделал для себя. Ки Хун в его руках заметно напрягся, глубоко вздохнув. — Перестань это делать, — тихо попросил он, продолжая смотреть перед собой. Разница была лишь в том, что колкость из его взгляда пропала, уступив печали. Ин Хо подался вперёд, заглядывая ему в лицо. — Что? — Вид, как будто мы семья, — произнёс Ки Хун. — Как будто между нами что-то есть. Ты знаешь, что мы делаем это только ради неё. Ин Хо сильно проглотил, опускаясь на пятки, но объятья так и не разорвал. Несколько секунд он пустым взглядом смотрел Ки Хуну через плечо, обдумывая ответ. — Я не делаю вид, — твёрдо заявил он. — И ты не обязан делать его тоже. Наконец Ки Хун сдался, беспомощно роняя голову на подбородок. Он плотно стиснул челюсти, будто собирался поделиться с ним чем-то важным, но слова застряли в горле. Ин Хо прислонил макушку к его шее, вновь укладывая голову на плечо: говори. я выслушаю. — Я не могу, Ин Хо, — вдруг признался Ки Хун, и голос его звучал сипло и надломлено. — Я смотрю на тебя и вижу его. Ведущего или Ён Иля? Ин Хо не знал, но, впрочем, это и не было важно — он уже давно слился с обоими этими образами, став их обжигающей, разрушительной комбинацией. Ин Хо практически задержал дыхание, будто прямо сейчас решалась вся его жизнь. — Но? — спросил он, вытягивая из Ки Хуна правду по крупицам. Ки Хун молчал, собирая мысли в единое целое. — Но я хочу быть с тобой, — выдохнул он. — С тем тобой, которого я действительно знаю. Это признание, так непривычно сорвавшееся с его губ, тяжело повисло между ними, словно ни один из них не знал, что с ним нужно было сделать. Они не произнесли вслух, но подумали об этом одновременно, с грустной иронией возвращаясь к воспоминаниям об Игре. Она вцепилась в них обоих, навсегда вонзив в сознание собственные осколки, и не могла отпустить даже тогда, когда сама перестала существовать. Они не были теми, кто вошёл на её территорию впервые — эти люди были похоронены уже давно где-то на поле первой игры. Но по какой-то дурацкой причине именно они остались жить, выбирая разные дороги и идя противоречивыми путями, чтобы в конце вновь ухватиться за нечто, смутно напоминающее нормальную жизнь. Радио на другом конце кухни несильно зашумело, вторгаясь в тишину комнаты, и вдруг несколько знакомых нот вылетели в воздух вместе со словами.

Fly me to the moon Let me play among the stars And let me see what spring is like On a-Jupiter and Mars In other words, hold my hand In other words, baby, kiss me

Ин Хо грустно улыбнулся, пряча улыбку в складке на футболке Ки Хуна. Он не слышал эту песню так давно… В последний раз она звучала в его кабинете словно в прошлой жизни: в той, где остров всё ещё существовал, а Ки Хун хриплым голосом разрывал поле криками о том, чтобы люди остановились, пока его глаза наполнялись влагой, в упор смотря на огромную куклу Ён Хи. Жизни, в которой он позволил Ки Хуну пойти на поводу у желания разрушить себя до основания и вернуться в Игру; в которой он своими же руками влез в его жизнь, хотя до последнего был уверен, что лишь наблюдает со стороны. Даже не верилось, что прошло всего полгода. — Знаешь эту песню? — спросил он. Ки Хун фыркнул и закатил глаза, будто вопрос Ин Хо не имел смысла, но всё же слегка откинул голову назад, поддаваясь прикосновениям. — А я должен? — скептически поинтересовался он и прислушался к словам: — я не понимаю английский. Ответ прозвучал до невозможного просто. — Я знаю. Ин Хо глубоко вдохнул, ловя запах чужой кожи, и аккуратно поместил подбородок на плечо Ки Хуна. Лёгкие джазовые ноты с каждым мгновением улетали в воздух, растворяясь в тишине комнаты, но Ин Хо не торопился. Он осторожно сжал ладони на талии Ки Хуна, подтягиваясь чуть выше, и заглянул ему в лицо, склонив голову вбок. На секунду нечитаемый взгляд Ин Хо задержался на его губах, прежде чем он мягким тоном произнёс: — Потанцуй со мной, Ки Хун. Не предложение и не вопрос — просьба. Ки Хун поднял бровь, поворачиваясь к нему ровно настолько, чтобы можно было встретиться с Ин Хо взглядом. — С чего вдруг? — С того, что песня хорошая, — кивнул Ин Хо, задумчиво глядя ему в глаза. — Она про свободу. Про то, как один человек может совмещать в себе всё, чему ты не всегда можешь дать объяснение. Как будто ты можешь взлететь, если он рядом. Слова растворились вместе с нотами, честные, но удивительно лёгкие, будто были единственным верным объяснением. Ин Хо не врал ему, просто не смог бы: ничто из того, что он говорил Ки Хуну, за исключением собственного имени, не было ложью. Ни разу. И сейчас, спустя много лет, что-то приятно раскололось внутри него, пробиваясь наружу как цветок, от осознания, что впервые он смог не соврать и самому себе. Это был он, Ки Хун, о ком настойчиво пела из года в год золотая шкатулка в кабинете Ведущего; он, к кому хотелось стремиться, даже если не существовало шанса на то, что Ин Хо смог бы и вполовину стать таким, каким был Ки Хун. Его поцелуя хотелось ждать, умоляюще и слишком обречённо глядя снизу вверх; с ним хотелось делить каждый новый день, наполняя сердце глубоким чувством; хотелось держать за руку и слышать, как бьётся чужое сердце, доводить до удовольствия и смотреть, как его глаза горят от желания. Ему до трепета нравилось то, как с губ Ки Хуна слетало мягкое «Ин Хо», на которое он мог называть его по имени в ответ. Ин Хо так сильно желал бы быть прощённым Ки Хуном за всё, что между ними произошло, даже если они оба знали, что это не исправит прошлого. Он сделал бы всё, о чём Ки Хун его попросил, и дотянулся бы до Луны, будь это необходимо. С Ки Хуном просто хотелось быть. — Я не умею танцевать, — наконец сдался Ки Хун, словно это было единственным весомым аргументом. — Только один танец, Ки Хун, — попросил Ин Хо и добавил так, будто давал клятву: — Не волнуйся, я поведу. И, должно быть, что-то в его тоне оказалось достаточно убедительным, чтобы Ки Хун, проглотив колкость о том, как плохо у Ин Хо в самом деле получалось быть Ведущим, хмыкнул и плавно качнулся из стороны в сторону. Он осторожно вывернулся из объятий Ин Хо, поворачиваясь к нему лицом, и на мгновение Ин Хо перестал дышать, видя на его лице мягкую, такую нечастую, но искреннюю улыбку. Его левая рука вновь опустилась на талию Ки Хуна, притягивая так близко, что пространства между ними осталось ровно настолько, чтобы не сбиться с ритма. Свободной ладонью он поймал ладонь Ки Хуна, поднимая в воздух, и его холодные пальцы тут же переплелись с горячими Ки Хуна, крепко сжимая. — Ты можешь подержать меня за плечо, — прошептал он, когда увидел, что Ки Хун совсем не знает, куда должен деть вторую руку. Но Ки Хун привычно его не послушал. Он закинул ладонь ему за спину и упрямо положил на ткань майки, чувствуя под пальцами ряд позвонков. Ин Хо плавно двинул их назад, отходя от столешницы. Его корпус легко раскачивался, задавая ритм, и бёдра мягко следовали движению, ненавязчиво направляя Ки Хуна. Словно единое целое, они сделали несколько неровных шагов, и Ки Хун тут же тихо выругался, наступив ему на носок. Но для Ин Хо это не имело значения. Он лишь крепче удержал его, позволяя им снова прийти в единый, совместный шаг. — Всё в порядке, — заверил он, привлекая взгляд Ки Хуна. — Не смотри вниз. Просто продолжай. Первые дождевые капли звучно ударились о подоконник снаружи, и следом за ними на землю обрушился целый водяной поток, барабаня по закрытому окну. На его фоне песня приглушённо играла где-то вдали, едва слышная, но ни Ки Хун, ни Ин Хо на звук так и не обернулись. Несколько раз Ки Хун всё ещё продолжал сбиваться: наступал ему на ноги, тянул его куда-то вбок, чтобы потом также неуклюже податься вперёд, — но в его искренних попытках подстроиться было своё очарование. Ин Хо поднял их сцепленные руки выше, кивая головой в приглашении, — и Ки Хун грациозно скользнул в образовавшийся тоннель, перекручиваясь. Ин Хо снова поймал его за талию, и несильно надавил. — У тебя неплохо получается для того, кто не умеет танцевать, — заметил он, отчего Ки Хун недоверчиво фыркнул. Они сделали шаг, становясь на середину кухни. Приглушённый свет единственной лампы мягко лёг на лицо Ки Хуна, очерчивая кожу, отчего линии его лица вдруг стали более открытыми, глубокими. Морщинки вокруг его глаз расходились в разные стороны, а упрямая складка между бровями постепенно распрямилась. Чёткая линия скул на его исхудавшем лице остро прорезала облик, делая Ки Хуна почти ненастоящим и заставляя Ин Хо завороженно смотреть на него, словно видя заново. — Ты красивый, — выдохнул он на вопросительно приподнятую бровь Ки Хуна, отчего его глаза тут же забавно округлились, а кончики ушей потеплели. — Я хочу тебя поцеловать. Они делали это уже много раз: поцелуи были отчаянными и чувственными, граничащие с тихой обречённостью; жаркими и грубыми, сопровождаемые почти животным желанием и стонами; а иногда не были ими и вовсе — просто прикосновение кожа к коже. И в обычное время ни один из них не спрашивал разрешения на поцелуй, понимая, что в желании не было сомнения. Но сейчас Ин Хо вдруг остро захотелось ему об этом рассказать. Он смотрел, как от непривычного смущения дёрнулся у Ки Хуна кадык, когда он сильно сглотнул ставший в горле ком, и как языком он прошёлся по сухой губе, глядя на него в ответ. — Ты можешь. Ин Хо улыбнулся едва заметно — так улыбаются, когда получают не только разрешение, но и доверие, полное и безграничное, такое, какого он совсем не заслуживал. Ки Хун наклонился ближе, и Ин Хо коснулся губами сначала его лба, потом носа, и только потом перешёл к губам, мягко сминая своими. Медленно. Не стремясь к жару или спешке, только говоря, будто обещание: я здесь. Я с тобой. Я хочу тебя — всего и навсегда, как есть. Чужие губы двинулись в ответ, когда Ки Хун ответил тем же. Не сомневаясь и не прячась, словно они были обычными счастливыми людьми. Им обоим бы этого хотелось. Рука Ин Хо выскользнула из руки Ки Хуна, но только чтобы тут же опуститься вместе со второй на его талию, несильно сжимая. Большим пальцем он сквозь взмокшую футболку огладил Ки Хуна, успокаивающим движением ведя вверх-вниз. Заземляя. Когда воздух между ними закончился, Ки Хун слегка отстранился, но не отошёл. Ин Хо почувствовал приятную тяжесть на плечах от его закинутых рук, и приоткрыл глаза, глядя на него в ответ. Секунду Ки Хун просто смущённо стоял, а потом подался вперёд, несильно сталкивая их лбами — тепло к теплу. Непривычно, но Ки Хун всегда умел удивлять: в обычное время он всегда отстранялся первым. — Спасибо, Ки Хун, — вдруг тихо произнёс Ин Хо, и в этих двух словах было всё и сразу. Он благодарил его за второй шанс, за то, что Ки Хун, несмотря на боль, злость и предательство, позволил ему вернуться — не как Ведущему, не как тени прошлого, а как человеку. За то, что он впустил его в свой дом — не на ночь и не временно, а так, будто теперь это был их дом. За то, что доверил ему самое дорогое, что осталось у него после Игры — ребёнка, маленькую девочку, которую Ки Хун защищал ценой всего, что в нём всё ещё было живо. И всё же после всего он позволил Ин Хо держать её на руках, укладывать спать и растить вместе с ним. Он благодарил его за то, что Ки Хун просто разрешил ему быть рядом, и Ки Хун это понял. Песня давно перестала играть, а радио стихло в полуночном эфире, заставляя ночь войти в свои права. И вдруг в этом тихом, хрупком моменте, в котором остались лишь они одни, Ин Хо с облегчением понял: даже если Ки Хун сам не был готов назвать это «отношениями» — он всё равно выбирал его. Каждый день. Непоследовательно. Упрямо. По-своему. Но выбирал. И этого оказалось достаточно.