Under your voice

Клуб «The Abyss» не просто шумел - он буквально вибрировал. Воздух внутри был густым, как мёд, и состоял из испарений дешёвого парфюма, перегара, пота и пыли, взбитой в пену сотнями ног. Он вязнул в лёгких, и каждый вдох казался крайне тяжёлым. Тэхён прошел через эту воздушную завесу, заплатив за вход скомканными купюрами, и погрузился в царство контролируемого хаоса. Звук здесь не проходил через уши - он бил прямо в грудную клетку, низкочастотным гулом, от которого дрожали внутренности. Бас гитар и электронные биты не просто играли - они методично долбили по черепу, вышибая последние связные мысли. Голоса, смех, крики тонули в этом месиве, превращаясь в абстрактный, живой шум океана, бьющего о скалы. Свет был не лучше. Он не освещал, а калечил. Резкие вспышки стробоскопов на микросекунды выхватывали из темноты искажённые лица, взмахи рук, блеск цепочек, откровенные взгляды. Сетчатка плавилась, оставляя после себя цветные призраки, медленно тающие в кромешной тьме до следующего взрыва. Мир распадался на тысячу кадров в минуту, как старый, испорченный фильм. Толпа на танцполе не была собранием людей. Это был единый, пульсирующий, многоголовый организм. Тела сливались в массу, движимую одним примитивным инстинктом - отбиться от мыслей и от самих себя. Они бились в ритме, как в конвульсиях, лица застывали в масках наслаждения, которое было слишком громким, чтобы быть настоящим. Тэхён пришёл сюда не для веселья. Он пришёл для того, чтобы раствориться. Слиться с этой грохочущей массой, стать частицей этого безликого, пульсирующего организма, где нет Тэхёна с его трещинами, а есть только тело, откликающееся на ритм, и разум, отключённый алкоголем... После шестого сеанса единственным спасением от ужасных и опустошающих мыслей ему виделся лишь алкоголь. Но, на удивление, простое время, проведённое с Чимином, оказалось прекрасной идеей и помогло - пусть и ненадолго. Сегодня же, позади седьмой сеанс и в Тэхёне поселилась новая, странная пустота – не тяжёлая, а холодная. Будто из него вынули все органы и оставили только оболочку, которая звенит от малейшего прикосновения к реальности, самой осязаемой и самой невыносимой, именно ей и был тот самый кабинет врача.  Сначала он просто стоял у стены, наблюдая за мельтешением тел. Но алкоголь – две порции лонг айленда, которые он, только переступив порог клуба, почти машинально выпил у барной стойки, начал делать своё дело. Нервная дрожь в пальцах притупилась, холод внутри слегка отступил, сменившись тупой, тёплой волной, разлившейся от желудка к конечностям. Ритм, глухой и настойчивый, проник в кости, перестав быть просто внешним шумом, а став частью пульса. И почти против своей воли, уже оттолкнувшись от стойки спиной, Тэхён позволил телу двинуться вперёд, на окраину танцпола, увлекаемый этим новым, тепловым гравитационным полем. Он не танцевал. Его тело, отключившее мыслящую часть, само откликалось на густые волны баса. Плечи начинали мелкое, почти неосознанное дрожание, синхронизируясь с ритмом. Голова слегка покачивалась, будто вес её внезапно увеличился, и мышцы шеи не могли этого выдержать. Руки, сначала неловко висевшие по бокам, постепенно пришли в движение - не размашистое, а сокрытое, обращённое внутрь: пальцы двигались в такт, предплечья поворачивались, следуя за линией баса, будто он ощупывал звук в плотном воздухе. Он просто двигался, закрыв глаза, отдаваясь гулу. Мигающие огни стробоскопов прорезали веки, ослепляя алым и синим даже из-под них, и каждый вспыхивающий световой удар заставлял его мышцы вздрагивать и менять траекторию - резче, прерывистей. Звук физически давил на грудную клетку, выбивая из неё воздух короткими, ритмичными выдохами, и это давление раскачивало корпус слегка из стороны в сторону, как маятник. На минуту, может на две, ему удалось перестать думать. Стать просто биомассой, реагирующей на стимулы. Тело больше не слушалось приказов из глубин сознания - им управляли лишь вибрации пола, давление звуковых волн и слепые вспышки света, дергавшие его за невидимые нити, как марионетку. Но именно тогда его заметили. Сначала Тэхён почувствовал тяжёлый, липкий взгляд на себе, а после – запах дешёвого пива и пота. Кто-то встал сзади слишком близко, нарушив его шаткое личное пространство. — Эй, малыш, один танцуешь? — прокричал прямо в ухо хриплый, пропитой голос. Тэхён открыл глаза, обернулся и чуть не потерял равновесие. Перед ним был мужчина лет сорока пяти, с мокрым от пота лысеющим лбом и бегающими, стеклянными от выпивки глазами. Его рубашка была расстёгнута, обнажая влажную грудную клетку. — Я… нет, я просто… — попытался пробормотать Тэхён, отстраняясь. — Ничего, ничего, я составлю тебе компанию, — мужчина ухмыльнулся, обнажив жёлтые и кривые зубы. Его рука тяжело легла Тэхёну на талию, пальцы вцепились в ткань куртки. — Ты тут такой весь… настроенный. Чувственный. Я таких люблю. Отвращение, острое и тошнотворное, подкатило к горлу Тэхёна. Оно было ярче, чем любая пьяная апатия. — Убери от меня свою руку, — сказал он, пытаясь звучать твёрже, но его голос потерялся в рёве баса. — А что такого? Потанцуем вместе, познакомимся, — мужчина настойчиво потянул его ближе, его дыхание било в лицо перегаром. — У меня в машине есть кое-что покрепче. Уедем, повеселимся. Ты же любишь повеселиться, я вижу. «Нет. Нет. Нет. Нет». Паника, знакомая и холодная, сжала его изнутри. Он резко дёрнул плечом и вырвался из захвата. — Отъебись от меня, долбаёб — прошипел он, уже не скрывая отвращения, и, не глядя на ошарашенное лицо мужчины, пробился сквозь толпу, назад, к островку относительного спокойствия – барной стойке. Сердце его бешено колотилось, в ушах стоял уже не только музыкальный гул, но и высокий, пронзительный звон паники. Грязные слова, липкий взгляд, ощущение чужих пальцев на тале – всё это прилипло к нему, как ядовитая слизь. Он нуждался в том, чтобы это смыть. Немедленно. Он втиснулся к стойке, поймав взгляд первого попавшегося бармена, и проговорил, почти не разбирая слов в меню: — Дайте чего-нибудь крепкого. Двойную порцию. Пожалуйста. Парень кивнул, без лишних слов налил что-то янтарное в стакан. Тэхён выпил залпом - это был виски. Огонь ударил в горло, спустился в желудок и заставил глаза наполниться слезами. Он моргнул, сглотнул, поставил стакан. — Ещё. Вторая порция пошла легче. Алкоголь еще сильнее ударил в голову невесомым, пьянящим туманом и начал затягивать вязкой плёнкой все неприятные ощущения, которые только что липли к нему. Звуки – рёв гитар, электронные биты, смех, крики – снова перестали быть отдельными. Они сплелись в один сплошной, живой гул, который можно было ощущать кожей, как вибрацию двигателя. Свет стробоскопов резал глаза, оставляя на сетчатке цветные пятна, медленно тающие в темноте. Он закрыл веки и позволил этому хаосу омывать себя, надеясь, что он смоет не только произошедшую ситуацию несколько минут назад, но и липкие, холодные слова врача о «произведениях».  Именно в этот момент растворения, когда внутренний звон начал тонуть в алкогольной вате, он поймал на себе новый взгляд. Совсем не тот. Не мимолётный, не оценивающий товар. А долгий, изучающий, спокойный и…тёплый? С того конца стойки, где стоял второй бармен в чёрном, с закатанными рукавами чёрной рубашки, которые обнажали предплечья с чёткими линиями вен и виднеющуюся татуировку на одной руке. Он ловко жонглировал шейкером, но его глаза, тёмные и внимательные, не отрывались от Тэхёна. Тэхён, движимый внезапным порывом, который позже припишет алкоголю, отчаянию и контрасту с только что пережитым, собрал остатки координации и подошёл ближе, заняв только что освободившееся место прямо напротив того бармена. — Меня, кажется, забыли, — сказал он, и его голос прозвучал хриплее, чем он ожидал. Бармен – Чонгук, как гласил бейджик на его груди – закончил взбивать коктейль, разлил его по бокалам и только потом повернулся к Тэхёну. Взгляд его был неспешным, оценивающим: скользнул по пустому стакану, задержался на дрожащих пальцах, впился в глаза. В его взгляде не было ни жалости, ни пошлого интереса. Была просто… фиксация. Будто он увидел что-то знакомое. — Забывают тут многих, — ответил он, протирая стойку тряпкой, но его взгляд не уходил с Тэхёна. Голос у него был низким, с приятной хрипотцой, будто он только что проснулся или долго смеялся. — Видел, как тот тип к тебе пристал. Ты дёрнулся, будто током ударило. Тэхён почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он не думал, что кто-то заметил. — Было... неприятно, — пробормотал он, опуская глаза. Стыд и брезгливость снова накатили волной. — Знаю, — сказал Чонгук, и в его голосе было сочувствие, было спокойное, почти клиническое понимание. — Это видно. По тому, как ты держишь плечи. — Он налил ему воды, не спрашивая. Поставил стакан так, что их пальцы коснулись - лёгкое, но намеренное скольжение кожи о кожу. Прикосновение было нейтральным, обеззараживающим после той липкой агрессии. — Выпей. Станет легче. Тэхён взял стакан, кивнул в благодарность, сделал большой глоток. Вода была ледяной и невероятно чистой на вкус. Чонгук наблюдал, как он пьёт, задумчиво перебирая полотенце в руках. Потом вдруг наклонился чуть ближе через стойку, чтобы его не перекрывал шум. Грохот музыки отступил, превратившись в приглушённый рокот где-то сзади, и Тэхён внезапно услышал собственное учащённое дыхание. — Знаешь, почему это место называется «The Abyss»? — спросил Чонгук, не повышая голоса. Его глаза в полумраке казались почти чёрными, но в них отражались разноцветные брызги света от стробоскопов. Тэхён покачал головой. Философские вопросы от бармена в четыре утра были последним, чего он ожидал. — Бездна, — тихо произнёс Чонгук, и в его голосе прозвучала не то ирония, не то усталость. — Люди приходят сюда, чтобы заглянуть в неё. Шум, свет, толпа - всё это чтобы отвлечься, не видеть, что бездна уже внутри. А потом… — Он слегка пожал плечом, его взгляд скользнул по лицам на танцполе. — Потом они просто падают. Им кажется, что они летят, но на самом деле они просто падают. Тихо. И никто даже не слышит. А ты…Ты не смотришь в бездну. Ты уже как будто в ней. И пытаешься найти хоть что-то, за что можно зацепиться. И это… — Он прищурился. — Это гораздо честнее. Чонгук повернулся и достал с верхней полки бутылку без этикетки, но по тяжёлому, тёмному стеклу и восковой печати на горлышке было ясно – это не барная похабка. Его движения были плавными, уверенными. — Шотландский сингл-молт, двадцатилетней выдержки, — пояснил он, наливая в два чистых бокала для виски густую, янтарную, почти медовую жидкость. Она красиво переливалась в тусклом свете. — Мой личный запас. Для особых случаев. Он протянул один бокал Тэхёну. На этот раз их пальцы соприкоснулись на долю секунды дольше – намеренно ли? Тэхён почувствовал тепло и лёгкую шероховатость кожи. — А я разве особый случай? — спросил Тэхён, ощущая, как холод от бокала проникает в его пальцы, а что-то внутри, забитое и испуганное, начинало тихо щемить по-другому. Чонгук отпил свой виски, его глаза щурились от крепости напитка, но не отрывались от Тэхёна. — Пока не знаю, но всё может быть — честно сказал он. — У тебя глаза человека, которого ударил по лицу весь мир. И это либо делает тебя особенным, либо окончательно ломает. — Он снова наклонился ближе, поставив свой бокал. Его рука легла на стойку рядом с рукой Тэхёна, мизинцы оказались в паре миллиметров друг от друга. — Так что давай выпьем за то, чтобы мир бил по морде реже. Или чтобы рядом был кто-то, кто поможет встать. Тэхён выпил. Напиток был невероятным – с нотами дыма, старого дуба, сухофруктов и далёкого, солёного морского бриза. Он согревал изнутри не обжигающе, а глубоко, растекаясь медленным, благородным огнём, который начал вытеснять остатки холодного отвращения. — Боже, это… невероятно, — выдохнул он, чувствуя, как алкогольный туман в голове становится мягче, а тело начинает наконец расслабляться. — Видишь? — Чонгук снова улыбнулся, и теперь его улыбка была теплее, ближе, дошла до глаз. — Иногда надо просто выбрать правильный яд. Кстати, меня зовут Чонгук. Но для тебя… можно просто Чон. — Тэхён. — Тэхён, — повторил Чонгук, как бы пробуя имя на вкус, растягивая гласные. — Интересное имя. Подходит. Очень красивое. Они разговорились. На удивление, Чонгук оказался простым и общительным парнем. Он говорил о музыке – не той, что оглушала зал, а о живой, настоящей, той, что «цепляет за кишки и не отпускает». О книгах, которые оставляют шрамы на душе, по которым потом скучаешь. О бессмысленности работы в этом «храме мгновенного удовольствия», где все носят маски. — Но ведь ты здесь работаешь, — заметил Тэхён, делая ещё один небольшой глоток виски. Тепло уже разлилось по всему телу, делая язык смелее, а границы – проницаемыми. — Работаю, — кивнул Чонгук, его взгляд на секунду отвлёкся на пустующую часть стойки, но тут же вернулся. — Мне нравится наблюдать за тем, что меня окружает в этом месте. Здесь интересные люди, если их можно назвать таковыми. Под масками веселья часто скрывается такая же пустота, как и у меня за стойкой. Просто не все её признают. Чонгук передвинул на стойке солонку, и его рука снова коснулась тыльной стороны руки Тэхёна – легко, почти невесомо, будто случайно, но Тэхён почувствовал это как маленький разряд. Он не отодвинулся. — У тебя есть пустота? — спросил Тэхён, удивлённый такой прямотой после часового знакомства. Чонгук на мгновение задумался, его пальцы стали водить по краю собственного бокала, следя за движением. — У каждого есть пустота, Тэхён, — сказал он наконец, мягко. — Вопрос в том, чем ты её заполняешь. Одни – шумом, другие – тишиной. Третьи… — Он сделал паузу и посмотрел на него прямо, и в его взгляде было нечто узнающее. — …третьи находят кого-то, чья пустота идеально подходит к их собственной. Не заполняет, нет. Прото подходит. Как пазл. Он посмотрел на Тэхёна, и в его взгляде было что-то такое, от чего у того снова перехватило дыхание, но уже не от страха. — А ты? Чем заполняешь свою? — спросил Чонгук тихо, почти интимно, и снова наклонился так, что его губы оказались в сантиметрах от уха Тэхёна. Его дыхание, тёплое и с оттенком виски, коснулось кожи, и Тэхён едва сдержал вздрагивание, но на этот раз приятное. Тэхён опустил взгляд на свои руки, сжимающие бокал. Он никогда не думал об этом так, не формулировал. — Я… я пытаюсь её заглушить. Музыкой, алкоголем, периодически могу покурить траву, а иногда – чужими голосами. В подкастах, в аудиокнигах. Иногда кажется, что если будет достаточно громко, я не услышу, как она звенит внутри. Этот… этот высокий звон. Чонгук медленно кивнул, как будто Тэхён только что подтвердил что-то очень важное, сказал пароль. Его нога под стойкой случайно коснулась ноги Тэхёна. Никто из них не отодвинулся. Контакт стал ещё одной точкой тепла в этом хаосе. — Звенит, да? — его голос стал ещё тише, превратился в шёпот, предназначенный только для одного уха. — У меня тоже. Знаешь, что я делаю, когда этот звон становится невыносимым, когда хочется разбить голову о стену, лишь бы он прекратился? — Что? — прошептал в ответ Тэхён, замирая. — Я нахожу кого-то, у кого звенит так же. И мы звеним вместе, — его рука легла поверх руки Тэхёна на стойке. Тяжело, тепло, намеренно. Всего на секунду. Но этой секунды хватило, чтобы кровь прилила к лицу, а в груди что-то ёкнуло. — Иногда это единственный способ не сойти с ума. Не заглушить, а превратить в дуэт. Пусть и дисгармоничный. Тэхён смотрел на него, завороженный. За всё время, за все эти сеансы с врачом, никто никогда не говорил с ним так. Не называл его боль – звоном. Не предлагал такого простого, безумного и человеческого решения – не бороться с пустотой, а найти в ней созвучие. — А сейчас? — спросил он, не узнавая свой собственный голос, тихий и раскрытый. — Сейчас у тебя звенит? Чонгук улыбнулся, но в этой улыбке не было веселья. Была усталая откровенность. — Да. С того момента, как ты подошёл. И судя по тому, как ты вздрагиваешь от каждого звука… у тебя тоже. — Он допил свой виски и поставил бокал на стойку. Его пальцы снова скользнули по запястью Тэхёна, когда он убирал руку, – лёгкое, прощальное касание. — Слушай, у меня скоро перерыв. Не хочешь пойти куда-нибудь, где потише? Где можно просто… побыть. Без всей этой ерунды, без чужих глаз. Где можно послушать, как у нас там звенит, не перекрикивая этот адский грохот. Он кивнул в сторону танцпола, где тела всё ещё сливались в единый пульсирующий организм, где где-то там, вероятно, всё ещё бродил тот отвратительный тип. Тэхён колебался всего секунду. Всё внутри, воспитанное годами осторожности и болью, кричало, что это опасно, что он не знает этого человека, что это неправильно. Но этот крик был глухим и далёким. Гораздо громче, гораздо ближе был этот низкий, хриплый голос, этот понимающий взгляд, эти осторожные, но уверенные прикосновения. И этот звон в его голове, который вдруг показался не симптомом, а приглашением. — Да, — сказал он, и это было больше чем согласие. Это было облегчение. — Хочу. Чонгук кивнул, его лицо озарилось тёплой, настоящей улыбкой, которая на секунду стёрла с него всю барменскую маску. Он выглядел просто человеком. Заинтересованным. — Отлично. Подожди меня тут пять минут. Я сменюсь. Пять минут растянулись в вечность. Тэхён стоял, прислонившись к стойке, чувствуя, как благородный алкоголь и странное волнение творят с ним что-то невообразимое. Он украдкой наблюдал за Чонгуком. Тот работал быстро, профессионально, но его взгляд теперь постоянно возвращался к Тэхёну. Иногда он просто смотрел, иногда подмигивал или слегка улыбался уголком губ, как будто они делились секретом посреди этого безумия. И каждый этот взгляд был как обещание. Как анкеровка в реальности после отвратительного эпизода на танцполе. Когда Чонгук вернулся, уже без фартука, в простой чёрной футболке, обтягивающей торс и тёмных джинсах, он подошёл вплотную, так что их плечи соприкоснулись. Запах изменился – меньше барной химии, больше чистого мыла, кожи и того же дорогого виски, будто впитавшегося в него. — Соскучился? — тихо спросил он, и его губы снова оказались у самого уха Тэхёна. Шёпот был тёплым и прямым, без намёка на игру. Тэхён не ответил, просто кивнул, боясь, что голос его подведёт. Чонгук ухмыльнулся, взял его за локоть – твёрдым, уверенным, но не болезненным захватом. — Пошли. Я знаю одно тихое место. Он повёл его не к выходу, а вглубь клуба, мимо бешеного танцпола, к узкой, неприметной двери в стене, задрапированной чёрным бархатом. «Персонал» - гласила табличка. Он толкнул дверь, впустив Тэхёна внутрь, и закрыл её на внутренний замок, отсекая рёв музыки. Остался лишь приглушённый, мощный гул, бивший в стены, как пульс. Как только дверь захлопнулась, атмосфера между ними изменилась. Электричество в воздухе сгустилось, стало почти осязаемым. Тэхён, чувствуя, как подкашиваются ноги, сделал несколько шагов и оперся ладонями о край холодного стола. Стол был устойчивым, реальным, якорем в этом внезапно сузившемся пространстве. Он не смотрел на Чонгука, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. Чонгук обернулся, прислонился спиной к двери, загородив выход. Он не сводил с Тэхёна глаз, и его взгляд был тяжёлым, изучающим. — Ну что, — сказал он тихо, и в его голосе не осталось ни капли барменской легкости. — Нашли тихое место. — Спасибо, что привёл меня сюда, — пробормотал Тэхён, чувствуя, как язык немного заплетается. Его пальцы вцепились в кромку стола. — Не за что, — Чонгук оттолкнулся от двери и сделал шаг вперёд, затем ещё один. Теперь он стоял так близко, что Тэхён чувствовал исходящее от него тепло, смешанное с запахом дорогого виски, мыла и чего-то чисто мужского, притягательного. — Мне показалось, ты нуждаешься в тишине. И мне захотелось её тебе дать. — Почему? — спросил Тэхён, его пьяный мозг пытался понять логику, найти подвох. — Мы же… мы даже не знакомы толком. Чонгук медленно поднял руку и провёл кончиками пальцев по виску Тэхёна, сметая прядь волос. — А что такое знакомство? Обмен именами? Мы это уже сделали. — Его пальцы опустились на щёку, едва касаясь кожи. — Думаю, что я вижу тебя лучше, чем те, кто знает тебя годами. Вижу ту пустоту, которая звенит. И вижу, как ты смотришь на меня. Будто я - единственная дверь из неё. Он наклонился ещё ближе, его губы почти коснулись уха Тэхёна. — Скажи, я ошибаюсь? Скажи «да», и я отведу тебя обратно в зал, и мы больше никогда не увидимся. Тэхён замер. Всё внутри кричало об опасности, о том, что так нельзя, что это безумие. Но под этим криком было что-то более тихое и непреодолимое — всепоглощающее «нет». Нет, не уводи. Нет, не останавливайся. — Нет, — прошептал он, и это слово было похоже на падение. — Не ошибаешься. Улыбка Чонгука была медленной, тёплой, победной. Его рука опустилась ниже, и он провёл большим пальцем по нижней губе Тэхёна. — Тогда хватит опираться. Садись. Ладонь Чонгука легла на его грудную клетку, легонько подталкивая. Тэхён, послушный и потерянный, позволил себе опуститься на край стола. Холодная поверхность впилась в тонкую ткань его джинсов. Он чувствовал себя нелепо, уязвимо, сидя так высоко, в то время как Чонгук стоял между его расставленных ног, владея пространством. — Шире, — мягко приказал Чонгук, положив руки ему на колени. Жгучий стыд залил лицо Тэхёна. Они едва знакомы. Он сидит на столе в подсобке, и этот человек, чьё имя он узнал час назад, просит его раздвинуть ноги. Но под стыдом, под страхом, пульсировало другое - низкое, тёмное, нетерпеливое желание. Он хотел этого. Хотел, чтобы этот человек увидел его таким - беззащитным, открытым, перестающим принадлежать самому себе. Почему? Он еще сам не может понять причину, но что-то тянет его к нему и глубоко, на подкорке сознания есть ощущение, что наконец-то встретил того, кто понимает его, не отвергает и… Всепоглощающе принимает. Медленно, преодолевая сопротивление каждой мышцы, он раздвинул ноги шире. Джинсы натянулись на внутренней стороне бёдер. — Вот так, — одобрительно прошептал Чонгук, его руки скользнули с коленей на бёдра, тёплые и тяжёлые. — Как ты сказал… Совсем незнакомый человек, а уже такой послушный. Красиво. И прежде чем Тэхён успел что-то ответить, Чонгук поцеловал его. Первый поцелуй не был вопросом. Это была констатация факта. Губы Чонгука были твёрдыми, требовательными. Он не просил разрешения - он брал. Его язык властно вторгся в рот Тэхёна, и тот простонал, сдаваясь, вцепляясь пальцами в материал его футболки, чтобы не потерять равновесие. Поцелуй был глубоким, влажным, откровенно сексуальным. В нём не было нежности, только голод и обещание забвения. Чонгук оторвался, его дыхание стало прерывистым. — Всё ещё хочешь, чтобы я остановился? — его голос был хриплым шёпотом. — Сейчас твой последний шанс сказать "нет", или я уже совсем не остановлюсь. Тэхён смог только покачать головой. Слова застряли у него в горле, но его пьяное и разгоряченное тело говорило само за себя. — Говори, Тэхён, — настаивал Чонгук, его руки скользнули под его куртку. — Скажи, что ты хочешь этого. — Я хочу, — выдохнул Тэхён, и его голос звучал разбитым, чужим. — Пожалуйста… Блять… — сказал он и быстро сняв свою куртку, откинул ее в сторону.  Это непристойное слово, сорвавшееся с уст, казалось, подожгло воздух. Чонгук усмехнулся, и в его глазах вспыхнуло темное удовлетворение. Этого было достаточно. Вместо того чтобы снова поцеловать, Чонгук взялся за подол его футболки. Движения были медленными, намеренными, полными власти. Он стянул тонкую ткань вверх, обнажая сначала плоский живот, затем бледную грудь, соски уже твёрдые и чувствительные. Тэхён инстинктивно приподнял руки, позволяя снять футболку через голову. Холодный воздух комнаты обжёг горячую кожу, покрытую лёгким слоем пота. Он сидел на столе, полуобнажённый, грудь вздымалась от прерывистого дыхания, и ему вдруг стало дико стыдно - стыдно своей худобы, своей бледности, своей наготы под пристальным, пожирающим чужим взглядом. Но Чонгук не комментировал. Он лишь оценивающе провёл ладонью от ключицы вниз, к солнечному сплетению, заставив Тэхёна вздрогнуть. — Ложись, — приказал он тихо, но так, что в голосе не было места неповиновению. Его рука легла на центр груди Тэхёна и мягко, но неумолимо надавила. Тэхён, потерявший всякую волю к сопротивлению, позволил себя уложить. Холодная, твёрдая поверхность стола впилась в его голую спину и лопатки. Он лежал, уставившись в потолок, под потолочной лампой, чувствуя себя одновременно и жертвой на алтаре перед ритуалом, и самым желанным существом на свете. Его ноги всё ещё свисали со стола, джинсы давили в паху. Чонгук стоял между его ног. Он наклонился, его пальцы нашли пуговицу на джинсах Тэхёна. Металлический щелчок расстёгивающейся застёжки прозвучал громко в тишине. Затем - тихий, но отчётливый звук молнии. Чонгук, не торопясь, стянул с него джинсы вместе с нижним бельём и бросил на пол бесформенной грудой ткани. Тэхён лежал полностью обнажённый, его кожа мерцала в тусклом свете и несмотря на то, что он был сильно пьян, отчаянно попытался прикрыться руками, но Чонгук мягко, но твёрдо отвёл его запястья в стороны, прижав к холодной поверхности стола. — Не прячься, — сказал он, и его голос был низким и искренним. — Вся твоя… красота. Она сводит с ума. Вместо того чтобы сразу перейти к делу, Чонгук наклонился над столом. Его взгляд, горячий и тяжёлый, скользил по внутренней стороне бедра Тэхёна, по той нежной, почти прозрачной коже, где проступали голубоватые вены. Затем он взял его ногу в руки и сильные пальцы крепко обхватили икру, сжимая мышечную ткань с такой силой, что по коже побежали мурашки, а Тэхён ахнул от неожиданности. Это был не просто жест, это была демонстрация силы, обладания. Он целовал его кожу, начиная с щиколотки, перемежая поцелуи с лёгкими, щиплющими укусами, одновременно продолжая массировать и сжимать его ногу в своей руке, словно проверяя её на прочность, отмечая каждую дрожь, каждый мускульный спазм, который вызывали его прикосновения. — Такая нежная кожа, — прошептал он, и его слова, горячие, влажные, прилипали к коже. — Такая прекрасная. И вся дрожит для меня. Вся отдаётся. Его язык провёл длинную, медленную, влажную полосу по всей внутренней поверхности бедра, от колена и почти до самого паха, и Тэхён издал сдавленный, похожий на стон звук, впиваясь пальцами в край стола. Стыд и возбуждение боролись в нём, создавая невыносимое, пьянящее напряжение. Чонгук не спешил, исследуя его кожу поцелуями и лёгкими укусами, поднимаясь всё выше, к самому чувствительному месту, но всякий раз останавливаясь в сантиметре от цели, заставляя Тэхёна выгибаться в немом ожидании, пока его член болезненно пульсировал на животе. Затем он проделал то же самое с другой ногой, сжимая и целуя, доводя до безумия. — Пожалуйста… Чонгук… блять… — сорвалось с губ Тэхёна, голос, полный отчаяния, мольбы и животной нужды. Только тогда Чонгук поднял голову. Его глаза блестели в полумраке, губы влажные. — Садись. Я хочу видеть твоё лицо, когда ты это получишь. Он помог Тэхёну подняться и снова сесть на край стола. Теперь Тэхён сидел полностью обнажённый, его ноги были широко раздвинуты по обе стороны от стоящего Чонгука. Одна его рука инстинктивно опёрлась о стол позади себя для поддержки, другой он бессознательно схватился за плечо Чонгука, нуждаясь в какой-то точке опоры в этом море ощущений. Чонгук стоял прямо перед ним, его собственные джинсы всё ещё были застёгнуты, но по натянутой ткани было ясно его внушительное состояние. Он был выше, массивнее, и его тень полностью накрыла Тэхёна. Одной рукой он обхватил основание его возбуждённого, твёрдого как камень члена, сжав его достаточно сильно, чтобы Тэхён ахнул, а из кончика выступила прозрачный эякулят. Другой рукой он взял Тэхёна за подбородок, заставив смотреть прямо на себя. — Смотри на меня. Не отрывай глаз. Хочу видеть, как в них все затуманится. И затем он наклонился и взял его возбуждённый член в рот. Не сразу полностью, а мучительно медленно, смакуя, обводя кончик языком, собирая ту самую, естественную смазку, прежде чем поглотить его глубже, до самого основания. Тэхён вскрикнул, его пальцы впились в тёмные волосы Чонгука, не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться, чтобы ощутить связь, чтобы прижать его ещё сильнее. Его спина выгнулась дугой, свободная рука соскользнула со стола, и он едва не потерял равновесие, но Чонгук крепко держал его за бедро, удерживая на месте, продолжая свою работу. Ощущение было всепоглощающим, слишком сильным. Влажная, обжигающая теплота, ловкие, виртуозные движения языка, лёгкое, ритмичное посасывание - всё это смешалось с видом Чонгука перед ним, его сконцентрированным, почти мрачным выражением лица, с тем, как его скулы напрягались. Тэхён смотрел на него широко открытыми, остекленевшими глазами, не в силах отвести взгляд, как и было велено. Каждое движение языка, каждый толчок головы, каждый раз, когда он глубоко заглатывал, отзывались судорожными волнами огня в его животе. Он начал двигать бёдрами навстречу, неконтролируемо, теряя остатки стыда в этом животном, примитивном наслаждении. — Я не могу… сейчас кончу… — простонал он, чувствуя, как спазм сжимает низ живота. — Можешь, — резко возразил Чонгук, ненадолго отпуская его, оставив член влажным и холодным на воздухе. Его губы блестели. —Держи себя в руках. Ты кончишь, когда я разрешу. Не раньше. Он снова взял его в рот, но теперь движения стали ещё более изощрёнными и невыносимыми. Он играл им, доводя до самого края, чувствуя, как тело Тэхёна дрожит в предоргазменной судороге, а потом отступал, замедлялся, переходя на лёгкие поцелуи по стволу, наблюдая, как Тэхён бьётся в его руках, задыхаясь и моля о пощаде, которой, если честно признаться, не хотел на самом деле. Это была сладкая, жестокая пытка. Наконец, когда Тэхён был уже на грани истерики, его тело покрылось липким потом, Чонгук отступил от своей изощрённой пытки и поднялся. Его собственное дыхание было тяжёлым, прерывистым. Он поднёс свои влажные пальцы к губам Тэхёна. — Оближи. Всё. Тэхён, послушный и потерянный, провёл языком по его пальцам, чувствуя солоноватый, мускусный, откровенно сексуальный вкус себя на коже Чонгука. Унизительно. Возбуждающе. Тот наблюдал за этим с тёмным, животным удовлетворением. — Хороший мальчик. А теперь скажи чётко. Чего ты хочешь дальше? — Я хочу... я хочу, чтобы ты... — Тэхён не мог выговорить слова, стыд и всепоглощающее желание боролись в нём. Чонгук ухмыльнулся, одной рукой расстегнул свои джинсы, освободившись. Он был большим, внушительным, и Тэхён невольно сглотнул, смесь страха и вожделения сковала его. — Хочешь, чтобы я тебя трахнул? Это ты хочешь, Тэхён? Хочешь, чтобы я вошёл в тебя? Тэхён, почти плача от стыда, переполняющего возбуждения и пьяной отдачи, кивнул, его губы дрожали. — Говори, Тэхён. Я хочу слышать. Хочу слышать, как ты это просишь. — Да...Пожалуйста, Чонгук...  — Тогда потерпи еще немного, — Чонгук провёл большим пальцем по его влажным, размягчённым губам, затем медленно опустил руку между его ног, к его ягодицам. — Ложись. Его рука снова легла на грудь Тэхёна и мягко, но с непререкаемой властью толкнула его назад, на стол. Тэхён упал на спину, холодная поверхность снова встретила его горячую кожу. Чонгук стоял в ногах стола. Он положил руки на внутреннюю сторону его бёдер и без слов раздвинул их шире, почти до предела, обнажая его полностью, уязвимо и неприлично. Тэхён зажмурился, чувствуя, как жар стыда заливает его лицо и шею. Он лежал, распахнутый, как книга, а Чонгук изучал его взглядом, полным голодного, нескрываемого восхищения. — Не закрывай глаза, — мягко, но железно приказал Чонгук. — Смотри. Смотри, что я с тобой делаю. Пальцы Чонгука, ещё влажные от слюны и сока, скользнули ниже, между ягодиц, осторожно, но настойчиво надавливая на напряжённое, неготовое отверстие. — Дыши, — приказал Чонгук, его голос был низким и спокойным, контрастируя с тем, что он делал. — И расслабься. Чем больше будешь напрягаться, тем больнее будет. Доверься мне. Тэхён попытался последовать указанию, сделал глубокий, дрожащий вдох, но его тело инстинктивно сжалось, когда подушечка пальца коснулась самого чувствительного места. Чонгук не торопился. Одним пальцем, смоченным слюной, он осторожно начал входить, преодолевая начальное сопротивление. Боль была острой, жгучей, но терпимой, и Тэхён издал сдавленный, хриплый стон, впиваясь пятками в край стола. — Видишь? Не так страшно, — пробормотал Чонгук, наблюдая за каждой морщинкой на его лице. Его палец скользнул внутрь, до первой фаланги, позволяя мышцам привыкнуть к вторжению. Ощущение было невероятно интимным, странным, растягивающим. — Ты принимаешь меня так хорошо...И можешь больше. Он медленно, неумолимо ввёл палец глубже, до самого основания, и Тэхён застонал, откинув голову назад. Внутри было тесно, горячо, непривычно. Чонгук начал двигать пальцем, сначала медленно, вкручивающими движениями, затем увереннее, находя внутри те самые чувствительные точки, от которых по спине Тэхёна пробегали судороги чистого, шокирующего удовольствия, смешанного с болью. — Блять... вот здесь... — вырвалось у Тэхёна, когда Чонгук нажал на одно особенное место, заставив его всё тело выгнуться от неожиданно яркой вспышки наслаждения. — Чувствуешь, где тебя ждёт удовольствие? — прошептал Чонгук, и в его голосе звучало удовлетворение. — Сейчас будет ещё лучше. Он добавил второй палец, и на этот раз боль была более глубокой, растягивающей. Тэхён вскрикнул, его ноги задрожали. Чонгук густо плюнул себе на пальцы, смазывая его, растягивая осторожно, но безжалостно, готовя к тому, что должно было случиться. Звук был влажным, похабным, и Тэхён чувствовал, как сгорает от стыда и возбуждения, от удовольствия. — Ты такой тесный... такой горячий и узкий внутри, — его голос был хриплым от сдерживаемого возбуждения. — Представляешь, каково это будет, когда войду полностью? — Чон... — простонал Тэхён в ответ, его тело дрожало от предвкушения и страха. Чонгук наклонился и поцеловал внутреннюю часть его бедра, отвлекая от жжения и растяжения, а его пальцы продолжали свою работу, двигаясь всё быстрее, растягивая, готовя, возбуждая. — Достаточно, — наконец хрипло сказал Чонгук, медленно вынимая пальцы. Он крепко обхватил Тэхёна за бёдра, приподняв его таз повыше. Не дав опомниться, без предупреждения, Чонгук направил свой член к его растянутому, влажному входу и одним резким, мощным толчком вошёл в него до самого предела. Крик Тэхёна сорвался с его губ - это был чистый, животный звук, смесь невыносимой боли и шока от внезапной, абсолютной полноты. Его тело напряглось как струна, пальцы скребли по столу. — Мне больно! — выкрикнул он, слёзы выступили на глазах от резкой, разрывающей боли. Чонгук замер, глубоко внутри него, его собственное лицо исказила гримаса наслаждения. Он сжал бёдра Тэхёна так, что на коже выступили белые пятна. — Дыши… — прохрипел он, и его голос дрожал от напряжения. — Просто дыши… Привыкай… Привыкай ко мне внутри. Он не двигался, давая Тэхёну время перевести дух, позволить боли утихнуть и превратиться в тупое, жгучее, невероятное чувство заполненности. Тэхён задыхался, смотря на потолок, чувствуя, как каждое биение сердца отдаётся там, внизу, где их тела были соединены. Боль понемногу отступала, уступая место чему-то другому - осознанию этого дикого, запретного акта, подавляющему ощущению присутствия другого мужчины в самом сокровенном месте. — Лучше? — тихо спросил Чонгук, наклоняясь над ним, его дыхание было горячим на лице Тэхёна. Тэхён мог только кивнуть, не в силах вымолвить слово. Тогда Чонгук начал двигаться. Медленно. Не выходя до конца, а короткими, глубокими толчками, позволяя Тэхёну почувствовать каждый сантиметр, каждую прожилку. Фрикции стали основой нового ритма, стук их тел о стол был приглушённым, но отчётливым. Постепенно, нехотя, тело Тэхёна начало поддаваться, принимать, и жгучая боль стала смешиваться с прорывающимися вспышками острого, шокирующего удовольствия, особенно когда Чонгук находил тот самый угол. — Да… вот так… — стонал Тэхён уже не от боли, его голос был разбитым, пьяным от наслаждения. Его ноги обвились вокруг спины Чона, притягивая его глубже. Чонгук ускорился, его движения стали более уверенными, властными. Стол заскрипел под их объединённым весом и яростным ритмом. Он опустился на локти над Тэхёном, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Чей ты сейчас? — прошептал он хрипло, вгоняя в него себя с очередным глубоким толчком, не оставляющим места для сомнений. — Твой! — выдохнул Тэхён, захлёбываясь, и это было единственной правдой в этой комнате, единственным фактом, который имел значение во время этой абсурдной ночи.  Но Чонгук, казалось, хотел большего. Он снова замедлился, затем резко вынул себя, оставив Тэхёна пустым и недоумевающим. Он грубо снял его со стола, поставив на дрожащие, подкашивающиеся ноги. Тэхён едва стоял, его тело горело и потянулось за теплом Чонгука. — Хватит со столом, — прошептал он, голос пропитанный неудовлетворённой яростью и похотью. — Теперь у стены. Хочу взять тебя по-другому. Он развернул его и подвел к прохладной бетонной стене, прижав ладонью между лопаток. Тэхён упёрся ладонями в шершавый бетон. — Облокотись, — приказал Чонгук, и Тэхён почувствовал, как тот снова направляет себя к его влажному, растянутому входу. Чонгук вошёл в него снова - на этот раз с той же резкой, захватывающей дух полнотой, но боль была приглушённой, знакомой, быстро тонувшей в накатывающей волне чего-то гораздо более могущественного. Он вошёл глубоко и замер, прижимая Тэхёна грудью к холодному, шершавому бетону. Щекой Тэхён чувствовал мельчайшие частицы пыли, запах старой краски и влаги. Его собственное горячее дыхание отражалось от стены и било ему в лицо. — Вот так, — прохрипел Чонгук прямо в его ухо, его голос был низким, вибрация от него отдавалась по всему позвоночнику Тэхёна.  Его руки сомкнулись на бёдрах Тэхёна, пальцы впились в плоть, безжалостно удерживая его на месте, и он начал двигаться. Не так, как на столе - не с постепенным разгоном, а сразу с жестокого, размашистого ритма. Каждый толчок был мощным, до самого упора, забивающим Тэхёна в стену. Звук их тел - шлепки плоти, приглушённые стоны, тяжёлое дыхание - эхом отражался в маленькой комнате, смешиваясь со скрежетом джинсовой ткани Чонгука о голую кожу Тэхёна. — Боже… — вырывалось у Тэхёна с каждым вхождением. Его ладони скользили по бетону, не находя опоры. Он был полностью во власти этого ритма, этого человека, этой всепоглощающей стихии. Боль от трения о стену, от грубых захватов на бёдрах, от этого неумолимого вторжения сливалась в один белый шум наслаждения. Его член, зажатый между его животом и холодной стеной, болезненно пульсировал, оставляя влажные следы на бетоне. Чонгук одной рукой оторвал его от стены, буквально приподняв, изменив угол. Тэхён вскрикнул - новое положение, ещё более глубокое, задело что-то внутри, от чего по ногам пробежали судороги, а в глазах потемнело. — Чонгук… — застонал Тэхён, и его голос сорвался на визгливую ноту. Он больше не мог сдерживаться, его тело тряслось в такт этим яростным, метким толчкам. Чон пригнулся ниже, его зубы впились в мокрую от пота кожу между лопатками Тэхёна, не кусая, а скорее обозначая владение. Его движения стали короче, быстрее, почти яростными. Он трахал его так, будто хотел протереть насквозь, оставить свой отпечаток не только на коже, но и на костях, на самой душе. Гулкий стук их тел о стену теперь был похож на пульс этого тёмного, похотливого помещения. — Кончай, — приказал Чонгук хрипло, его дыхание пылало на шее Тэхёна. — Кончай сейчас. Без меня. Этот приказ, этот унизительный, возбуждающий до потери сознания указ, стал последней каплей. Тэхён даже не коснулся себя. Волна накатила изнутри, из того самого места, куда бил Чонгук, и прокатилась по всему телу с такой силой, что его ноги подкосились. Глухой, надрывный крик вырвался из его глотки, когда оргазм выжег его изнутри, заставив судорожно сжиматься вокруг вторгавшегося в него члена, белые вспышки поплыли перед глазами. Его семя брызнуло на серую стену, белые полосы на грязном бетоне - похабный знак его полной капитуляции. Чонгук застонал, почувствовав эти судорожные спазмы. Его собственный ритм сбился, стал неровным, животным. Он вогнал себя в Тэхёна в последний, самый глубокий раз и замер, прижав его к стене всем своим весом. Горячая пульсация внутри, наполняющая его, заставила Тэхёна снова вздрогнуть, чувствуя, как его опустошают, метят изнутри. Наступила тишина, нарушаемая только хриплым, прерывистым дыханием обоих. Тэхён висел на стене, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по его внутренней стороне бедра стекают струйки спермы и собственного семени. Весь мир сузился до боли в разбитых ладонях, жжения в растянутых мышцах и тепла, разливающегося внутри. Чонгук медленно, с едва слышным влажным звуком, вышел из него. Его руки всё ещё держали Тэхёна за бёдра, не давая упасть. Он тяжело дышал, прислонившись лбом к его спине. Потом он отпустил одну руку и мягко, почти нежно, провёл ладонью по дрожащей спине Тэхёна. — Всё, — выдохнул он, и в его голосе снова появились нотки той барменской лёгкости, но теперь они звучали хрипло, устало. — Всё, Тэхён. Тэхён не ответил. Он просто стоял, прислонившись лбом к холодному бетону, чувствуя, как реальность - с её столами, микроволновками, шкафчиками - медленно и неумолимо возвращается, обрушиваясь на него всем весом случившегося. И понимая, что той пустоты, что звенела в нём ещё час назад, больше не было. Её вытеснило что-то другое. Что-то сложное, тёмное и пока ещё не названное. Чонгук медленно отстранился, его дыхание постепенно выравнивалось. Он еще минуту стоял, опираясь лбом о спину Тэхёна, как будто и сам был обессилен этим яростным соитием. Потом вздохнул - глубоко, с некоторым удивлением, будто только сейчас осознал, где они и что произошло. Он осторожно отпустил бёдра Тэхёна, дав тому возможность удержаться на ногах самому. Затем Чонгук отошёл на шаг, и в тишине комнаты послышался лёгкий металлический щелчок - он посмотрел на часы на запястье. Лёгкая тень удивления и досады скользнула по его лицу. — Чёрт, — тихо выругался он, больше для себя. — Мы тут уже… дольше, чем я думал. Его движения изменились. Исчезла та животная, властная энергия. Теперь он был собранным, даже немного отстранённым, но в этой отстранённости появилась новая, неожиданная мягкость. Он первым делом наклонился и поднял с пола свои джинсы, быстро и ловко приведя себя в порядок. Звук застёгивающейся молнии прозвучал финальным аккордом их безумия. После он подошёл к Тэхёну, который всё ещё стоял, прижавшись лбом к стене, его плечи слабо вздрагивали. — Тэхён, — позвал Чонгук тихо, не касаясь его сначала. — Эй. Всё закончилось. Повернись ко мне, пожалуйста. Тэхён с трудом отлип от стены и медленно развернулся, не поднимая глаз. Он чувствовал себя разбитым, опустошённым, липким и невероятно уязвимым. Стыд накатывал новой, уже холодной волной. Он стоял, опустив голову, обнажённый и дрожащий от остаточных судорог и пронзившего его ночного холода. Чонгук не говорил ничего лишнего. Он молча подошёл к ряду серых металлических шкафчиков в углу, достал из кармана ключ на браслете, открыл один из них. Внутри висела пара сменных футболок, лежала дезодорантовая палочка и, аккуратно сложенное, небольшое полотенце из мягкой, темно-серой махровой ткани. Чонгук взял это полотенце. Оно было чистым, но пахло им - тем же смешанным ароматом мыла, кожи и едва уловимого дорогого виски, что и его кожа. Это было что-то личное, его. Подойдя к раковине, Чон слегка намочил махровую ткань теплой водой и вернулся к Тэхёну. — Дай-ка, — его голос был низким и спокойным, почти бытовым. Он аккуратно взял Тэхёна за подбородок, приподнял его лицо и начал мягко, тщательно промакивать влажной от его же слёз и пота кожу. Сначала шею, где пульсировали жилки, затем ключицы. Махровая ткань была мягкой, но ворсистой, её прикосновение было одновременно нежным и отчётливым, сметающим всё чуждое. Чонгук двигался медленно, методично, словно стирая не только физические следы, но и отпечаток всего случившегося, оставляя после себя только чистую, розовую от трения кожу. Он вытер его грудь, живот, осторожно обходя чувствительные места, но не игнорируя их - просто делая это с такой сосредоточенной, безмолвной заботой, что это само по себе было интимнее любого прикосновения до этого. — Подними ногу, — сказал он, и Тэхён, машинально повинуясь, поставил ногу на стул. Чонгук наклонился. Его сильные руки, минуту назад с такой силой сжимавшие эти бёдра, теперь бережно обхватили лодыжку для устойчивости. Он начал вытирать полотенцем внутреннюю поверхность бедра, где кожа была самой нежной, покрасневшей и липкой. Он делал это тщательно, промакивая каждый сантиметр, смывая следы их совместного греха. Ткань впитывала влагу, становясь тёплой. Движения его были неторопливыми, почти ритуальными. Он вытер и вторую ногу, затем обе икры и щиколотки, где выступали косточки. Касания полотенца были такими бережными, что у Тэхёна снова предательски защемило в горле. Закончив, Чонгук отложил использованное полотенце в сторону -  не назад в шкафчик, а отдельно, как вещественное доказательство, которое нужно будет потом решить и что с ним делать. После он поднял с пола джинсы и нижнее бельё Тэхёна, аккуратно отряхивая их. — Надевай. Медленно. Никуда не торопись. Тэхён молча взял одежду. Его пальцы дрожали, но он стал одеваться, чувствуя, как ткань, пахнущая теперь пылью, бетоном и сексом, касается очищенной, почти стерильной кожи. Чонгук в это время поднял его куртку, так же бережно отряхнул и повесил на спинку стула. Достал из своего шкафчика чистую, простую черную футболку - явно свою, запасную. Она была мягкой, чуть поношенной, и пахла тем же, что и полотенце. — Надень эту. Твоя… — он кивнул на скомканную футболку Тэхёна на полу, — уже не очень. Он помог Тэхёну натянуть футболку, проводя ладонями под тканью по его спине и животу, чтобы та легла ровно, не заминаясь. Этот жест - облачение в свою собственную одежду - был настолько глубоко интимным и заявляющим о праве собственности, но в ином, спокойном ключе, что Тэхён не нашёл слов. Ткань была тёплой и удивительно уютной. Когда они оба были одеты, комната снова стала похожа на просто подсобку. Только тяжёлый воздух, сдвинутый со своего места стол, забытое на стуле полотенце и их собственное дыхание напоминали о том, что произошло. Чонгук вздохнул, провёл рукой по волосам, оглядывая помещение оценивающим взглядом, будто составляя в уме список, что нужно привести в порядок позже. — Пойдём. Тебе уже, думаю, хватит на сегодня. Он открыл дверь, и стена звука из зала снова обрушилась на них, но теперь она казалась далёкой и чужой. Чонгук вывел Тэхёна через боковой выход, минуя основную толпу, и они оказались в тихом, гулком коридоре, ведущем к служебному выходу на улицу. У тяжелой металлической двери Чонгук остановился. Шум из-за стены был приглушённым, здесь царила почти звенящая тишина после грохота внутри. Он облокотился на стену, смотря на Тэхёна тем же изучающим взглядом, что и за барной стойкой, но теперь в нём была усталость и какая-то глубокая задумчивость. — Тэхён — начал он тихо, его голос был хриплым от всего случившегося. — Стало… тише? Внутри? Тот звон… он утих хоть немного? Тэхён задумался на секунду, прислушиваясь к себе. И правда. Тот пронзительный, холодный звон пустоты, что преследовал его с выхода из кабинета врача, тот, что он пытался заглушить алкоголем и чужими голосами… Да. Он не исчез полностью, но притупился, ушёл на второй план, заглушённый другой, более осязаемой реальностью - физической усталостью, остаточными волнами удовольствия, жжением в мышцах, чистотой на коже после полотенца и странным теплом чужой, но уже знакомой футболки на теле. Его внутреннее пространство теперь было заполнено не звоном, а гулом, похожим на отзвук грома — низким, мощным, уходящим вдаль. — Да, — честно ответил Тэхён, наконец подняв на Чонгука уставший взгляд. — Тише. Намного. Чон слабо улыбнулся, уголки его губ дрогнули. В этой улыбке было облегчение, но и тень чего-то сложного. — Хорошо. Он помолчал, как будто собираясь с мыслями, смотря куда-то мимо Тэхёна в полутьму коридора. — Слушай, Тэхён. — он запнулся, что было для него нехарактерно. — Я обычно так не делаю. Не веду никого в подсобку. Ни с кем не трахаюсь на работе. Это строгое правило. И для меня самого тоже. — Он провёл рукой по лицу, и Тэхён заметил, как устало легли тени под его глазами. — Я сам не совсем понимаю, что на меня сегодня нашло. Ты просто… Подошёл, и в твоих глазах было то же самое, что я вижу в зеркале каждое утро. И я подумал, что знаю, как сделать так, чтобы это замолчало. Хотя бы на время. Он посмотрел на Тэхёна прямо, и в его взгляде не было оправданий, только странная смесь сожаления и решимости. — Это было неправильно. С моей стороны. Использовать тебя, свою позицию, всё это… — Он махнул рукой в сторону двери в клуб. — Но я не жалею. И, надеюсь, ты тоже. Тэхён молча кивнул. Жалел ли он? Нет. Он чувствовал себя использованным, сломленным, но и… освобождённым. Очищенным. Это было абсурдно и не укладывалось в голове. Чонгук выдохнул, словно сбросив груз. — Дай мне свой телефон. Тэхён, удивлённый, автоматически полез в карман джинсов и подал ему свой разблокированный смартфон. Чонгук быстро набрал номер, через секунду в его собственном кармане завибрировал телефон. — Вот. Мой номер. И я вбил свой в твои контакты. — Он вернул телефон. Его пальцы снова коснулись Тэхёна, на этот раз мимолётно и прохладно. — Обычно я этого тоже не делаю. Не оставляю контактов. Но я хочу быть уверенным, что ты добрался домой в порядке. И что завтра, когда звон вернётся, а он вернётся, у тебя будет выбор. Не идти в первый попавшийся клуб. Можно просто написать мне. Или позвонить. Даже если просто чтобы поговорить. О звоне. О книгах. О чём угодно. Он говорил это с неловкой прямотой, и это было так непохоже на уверенного в себе бармена или властного любовника из подсобки. — А теперь иди, — мягко, но настойчиво сказал Чонгук, поворачивая ручку и открывая тяжёлую металлическую дверь. Резкий ночной холодный воздух хлынул в коридор, заставляя Тэхёна вздрогнуть. — Иди аккуратно. Вызови такси, не иди пешком. Пей дома воду. Много. Футболку можешь оставить себе, если захочешь. Она чистая. Тэхён вышел на пустынный переулок, залитый тусклым жёлтым светом одинокого фонаря. За его спиной дверь медленно, с глухим металлическим стуком, закрылась, отсекая последние звуки «The Abyss» и оставляя его одного в звенящей тишине ночного города. Он стоял, прислушиваясь к хаосу внутри. К противоречивым чувствам, что боролись в нём. Удовлетворение и стыд. Тепло от футболки на теле и леденящее опустошение в душе. Невероятное физическое облегчение после грубого катарсиса и полнейший когнитивный диссонанс от того, что только что произошло. Он переспал с барменом. С практически незнакомым мужчиной. В подсобке грязного клуба. Его вытерли чужим полотенцем и одели в чужую футболку. Это было отчаянно, грязно, опасно и безумно. И в то же время - это был самый честный, самый настоящий контакт с другим человеком, который у него был за последние годы. Контакт без масок, без слов, на уровне боли, нужды и животного утешения, перешедшего в какую-то первобытную заботу. Чонгук увидел его звон и не испугался. Он вступил с ним в резонанс, превратил его в музыку плоти, а потом взял своё полотенце и стёр следы этой бури, как будто давая ему чистый, пусть и временный, лист. Тэхён достал телефон. В списке новых контактов горело одно имя - Чонгук. Он сжал его в ладони, чувствуя, как холодный пластик постепенно нагревается от тепла его руки. Что-то тяжёлое и одинокое в его груди пошевелилось, делая первый, неуверенный вдох, смешиваясь с новым, чужим, но успокаивающим запахом на своей коже и одежде. Тэхён не вызвал такси сразу. Ещё несколько минут он стоял в холодном воздухе, давая своему телу и разуму прийти в себя, чувствуя, как понемногу отпускает дрожь, а на смену абсурду ситуации начинает приходить странное, осторожное спокойствие. Звон утих. На его месте осталось только гулкое эхо, номер в телефоне и мягкая ткань на теле, хранящая тепло другого человека. Эхо обещания. Или новой, ещё более запутанной опасности. Он ещё не знал, что именно. Но знал, что домой он поедет не таким, каким пришёл. Пустота внутри больше не звенела. Она ждала, прикрытая тёплой тканью и запахом кожи Чонгука.