Совершенный

      — Твой отец был бы так разочарован...       — Мой отец был разочарован еще в момент моего рождения. Если хочешь меня вывести из себя - пытайся лучше.       Роберт сидел верхом на некогда друге своего отца, удерживая того за горло, лишь слегка удушая, без попытки реально убить. Пока что. Кулак парня взметнулся, опускаясь на чужое лицо и Эллиот хрипло рассмеялся, находясь без маски и слизывая языком сочащуюся из носа кровь.       — Ревнивый мальчик.       — В следующий раз я убью тебя.       — Не сомневаюсь.       Мужчина потянулся руками к чужим бедрам, проводя пальцами в перчатках по телу юноши, пробираясь выше и подцепляя у горла колечко с замка костюма:       — Он знает, что ты со мной. Что ты мой мальчик. О, видел бы с каким призрением он принял эту информацию.       — Я видел. — руки сильнее вжались в чужое горло, — А еще я видел, как он унижал меня всю жизнь, считал недостойным. И кто теперь держит тебя на коротком поводке, м, Эллиот? Я или он? — бедра Робертсона младшего проехались по чужому торсу, ощущая сквозь ткань одежды стоящий член, — Ебаный извращенец, прущийся от малолеток. Я бы убил тебя.       — Если тебе станет от этого легче, то встает у меня на тебя, а не на факт того, что ты младше.       — Уебок. — Роберт взял мужчину за грудки, встряхивая, — У тебя было что-то с моим отцом?       — Никогда. — твёрдым и уверенным тоном произнес мужчина без капли вранья.       — Лжешь? — с сомнением протянул парень, смотря в чужие глаза, яростно отпихивая руку, начавшую расстёгивать его костюм.       — Тебе? Ни за что. Твоя сломленность, гнев, такие стойкие убеждения и при этом такие грязные действия... Настоящий герой. Твой отец просто обмудок. Никого кроме тебя, Роберт, не стоит ставить это под сомнение.       Парень выдохнул, отпуская чужой плащ и смотря на покрытое кровью лицо.       — Ты не злишься на меня. — не вопрос, а факт.       — Нет. Никогда. — такой же простой ответ.       — Почему?       Эллиот протянул руку, касаясь чужой щеки, указательным и средним пальцем проводя по губам, заставляя чужой рот приоткрыться, впуская в себя два пальца в перчатке.       — Как я могу злиться на такое чудо?       — Ты боль-ф-ной. — с пальцами во рту ответил Роб, после ощущая, как чужая рука играет с его языком, чтобы затем достать и размазать по губам слюну.       —Как и ты. Но я был бы рад более приватной обстановке. Бетон холодный, мальчик мой, плюс в любой момент придут люди.       — Тебя это смущает?       — Пушечным мясом лишний раз лучше не разбрасываться, прибережём их для иных мероприятий.       — Я был бы рад смерти этих придурков. Я все ещё ненавижу злодеев, ты же помнишь?       — Конечно. Именно поэтому я и выбрал тебя. Держать этих идиотов под надзором позволено только людям с твердыми убеждениями.       — Не льсти мне.       — О, но ты достоин похвалы. — Эллиот размазал слюну по чужому лицу, смотря на горящие глаза юнца на порядок младше него, на Роберта, который так жаждал похвалы, — Сам лично выследил меня однажды, даже почти убил, умница, Роберт, ты настоящий гений. А после уничтожал моих ребят, настоящих ублюдков, что тоже похвально.       — Отец не оценил.       — Ему никогда не хватало решимости действовать радикально. Ответь на вопрос. А зачем ты убил Флинса? Он был полезен мне.       Роберт наклонился, проводят языком по кровавой дорожке на чужой щеке, доходя до губ и едва уловимо целуя, но после ощущая стальную хватку на своем затылке, не дающую отстраниться или вырваться, расслабляясь и позволяя Пологу завладеть своим ртом, смешивая на языке вкус крови и порочного желания.       — Он был слишком полезен. Даже показалось, что тебе не плевать на него. — Робертсон вновь положил одну руку на горло мужчины, припечатывая его к промозглой земле, не отодвигаясь, продолжая дышать в чужие губы и ощущать тонкую ниточку слюны между ними, смотря как хищник, готовый впиться в горло перегрызая артерию за неправильный ответ.       — Ревнивый-ревнивый мальчик. — довольно протянул Полог, с безумной улыбкой наблюдая за тем, как ярость уходит из молодого тела, оставляя за собой интерес.       — Ты знал, что я это сделаю?       — Догадывался. Но ты приятно меня удивил, действительно сделав это. Знаешь, Роберт, то, когда ты оправдываешь мои ожидания или не оправдываешь... Это всегда занятно.       — А если я когда-то наскучу тебе? — Роберт стянул с мужчины плащ, оставляя его лежать рядом.       — То я посмотрю в сторону другого, а ты это заметишь и убьешь меня.       — Я могу сдать тебя отцу. Или отравить. Или засунуть тебе в башку неправильный астральный пульсатор.       — Что тоже будет занятно. Именно поэтому ты не можешь мне наскучить, мой мальчик. Нонсенс. Я не могу даже предвидеть такого варианта, в котором я бы добровольно отказался от тебя. — фыркнув, Робертсон ощутил на спине капли начинающегося дождя, а после с удивлением обнаружил, как Эллиот бережно накинул на него собственный, недавно снятый, плащ. — Поэтому я предложил уединиться. Дождь. Заболеешь.       — Снова твои просчёты вариантов событий? Даже дождь предсказал?       — Хотелось бы признать свою гениальность, но в этот раз всё за меня сделал прогноз погоды. И, так как ты милостиво прижимаешь меня к земле, я могу смотреть на небо и видеть грозовые тучи... Что хочешь на ужин?       — Ты слишком нежен со мной.       — А ты слишком жаждешь наказания за неоправданные ожидания отца. Я испытываю к тебе теплые чувства, Роберт, я не собираюсь насиловать и делать тебе больно если это не часть игры.       — И при этом позволяешь мне делать больно тебе.       — Небольшая плата за возможность лицезреть чужое безумие. Я согласен на это.       — Больной. — усмехаясь с довольной улыбкой произнес Робертсон, осматривая под собой мужчину, что, по сути, ему в отцы годился. Ну может не в отцы, но в дяди так точно.       Когда Роберт ступил на кривую дорожку? Хрен его знает. Его отношения с Эллиотом теперь всегда были такими: тот с особой любовью и одержимостью смотрел за чужой яростью, позволяя юному несостоявшемуся Мехамену делать все что тому только захочется: истреблять злодеев, забирать ценные вещи, вламываться в убежище чтобы переспать, ластиться под руку и просить невозможного. Эллиот любил стабильность и предсказуемость, любил контроль, а Робертсон только и делал что менял его распорядок дня и вертел его жизнь как йо-йо, то окружая необычайной нежностью, грея сердце взрослого мужчины, то в приступе ярости, как сейчас, прижимая к земле, стоит ему только единожды усомниться в своей важности, значимости, ох уж эти травмы детства. Роберт был особенным, а Эллиот больным на глухо. Или же наоборот? Эллиот был особенным для парня, а сам Роберт просто поехавшим.       Они друг друга стоили.       Оба вне закона и оба утопают в пучине похоти и темного желания к тому, кто когда-то потенциально мог бы стать врагом.       Роберт накинул плащ повыше укрываясь им с головой и заслоняя полога, обхватывая его лицо руками, зацеловывая обросший щетиной подбородок, щеки, касаясь языком уже приоткрытых губ, сплетаясь и довольно мыча, когда мужчина взял инициативу на себя, прижимая к себе молодое тело и потираясь бедрами о чужую задницу в костюме.       — Пойдем, маленький. Воспаления легких нам точно не надо. — прошептал Полог, наконец поднимаясь с земли, да с такой легкостью, что тут же становилось понятно, что лежать и позволять себя бить было дозволенностью Роберта, что Коннорс позволял ему делать это, а сейчас же преспокойно практически одной рукой поставил парня на землю, умасливая ласковыми словами, зная, насколько жалким был уже взрослый парень, таким жадным до похвалы, таким сломленным отцом, таким нелюбимым ребенком, которого чтобы успокоить порой было достаточно просто обозначить его важность. И Эллиоту нравилось играть на чужой слабости, нравилось терпеть чужую ярость чтобы после зализывать раны и обдавать красное от смущения ухо словами любви. То, что он не произносил прежде ни для кого, с такой легкостью слетало в адрес мальчонки, чей отец когда-то опозорил Эллиота, избил, отогнал от себя... И Эллиот почти убил его, если бы не Чейз. К счастью, Робертсон старший был мужчиной самостоятельным и своими руками взрастил недолюбленного серого кардинала, который боролся со злом своими методами, понять которые мог лишь Эллиот. Понять и принять целиком и без остатка.       Стоило двери кабинета подпольного гения захлопнуться, как Роберт раздраженно откинул маску Полога куда-то вдаль, толкая того к дивану и седлая чужие бедра, резко избавляя от рубашки:       — Она мне нравилась. — с наигранным разочарованием произнес Коннорс.       — Купишь новую.       — Как цинично...       — Учусь у лучших.       — Горжусь. — довольно протянул Эллиот, снимая с себя перчатки и прикасаясь обеими руками к чужим щекам, ловя бегающий взгляд в ловушку, заставляя смотреть только на себя, — Токсик очень заинтересован в тебе.       — Сложно не заметить. Он ведь без одежды щеголяет, будучи весь в своей слизи. — фыркнул Роб, проводя рукой от чужой шеи к подкаченному торсу. Роберту хотелось пошутить про возраст, но он сдержался, помня, как Эллиот не ценит этих подколов.       — И тебе он не интересен? — Полог не позволял отвести от себя взгляда, смотря так, будто все ещё находился в своей маске, будто мог читать мысли, спрятанные желания и тысячи вариаций возможных ответов.       — Если отвечу, что интересен, то что ты сделаешь?       — Хм... — Эллиот убрал руки от чужого лица, проводя кончиками пальцев от скул к шее, затем к замку костюма, расстёгивая его и подцепляя края одежды, забираясь одними лишь пальцами, вызвав табун мурашек от трепетной щекотки. — Вероятно отправил бы его на задание, где он бы встретил твоего отца. — совсем не резко, медленно, взяв за костюм Полог протянул к себе слушающего Роберта, сразу впиваясь в беззащитную шею, кусая почти до крови, чтобы после зализать и втянуть кожу оставляя яркий засос, — Токсик бы сбежал, о, я бы сделал все чтобы он сбежал, а после он бы приполз ко мне, он ведь такой верный пес. Я бы заставил его бояться, заставил бы чувствовать прилив адреналина после встречи с Мехаменом. А потом он бы вернулся в убежище, по моему велению идя в мой кабинет, чтобы забрать какие-то документы. Он бы открыл дверь, остолбенел, наблюдая за тем, как я бы втрахивал тебя в этот диван. Я бы заставил тебя умолять и плакать, Роберт. — Эллиот снял верх костюма парня, оставляя поцелуи на каждом шраме, добираясь языком до груди и очерчивая ореолы сосков, по очереди беря каждый в рот, чтобы оставить легкие укусы, держащие баланс между болью и наслаждением. Руки блуждали от талии к бедрам, будто случайно пару раз задевая стоящий член, сжимая его сквозь костюм, после возвращая внимание ногам, — Он бы наверняка не ушел. Он был бы слишком потрясен увиденным. А я бы продолжал иметь тебя, трахать так, чтобы ты начал плакать, чтобы каждый сантиметр твоей кожи блестел от моей слюны, а вся шея была унизана засосами. Я хочу, чтобы он увидел, как непреступный Роберт, отказывающий ему каждый день, так жадно подставляет для меня свою задницу, кончая с моим именем на губах и спермой в заднице. Тогда бы он точно понял, что у него нет шансов.       Робертсон довольно выдохнул, очерчивая чужую нижнюю губу большим пальцем, проникая им в рот, касаясь языка, заставляя Эллиота слегка прикусить, облизать, чтобы после размазать слюну по чужим губам, как ранее это сделал сам Коннорс, подражая ему как отражение в воде, как не идентичная, но все же копия, проекция чужих и собственных желаний в одном лице:       — Извращенец. — восторженно прошептал Роб.       — Еще какой. Не люблю, когда трогают или смотрят на то, что принадлежит мне. Ты всегда отвергаешь его, но никогда по-настоящему не пугаешь. Ты же это специально да? Любишь меня злить? Видеть, что я ревную? Несносный мальчик, нравится видеть, что кто-то с ума по тебе сходит?       — Ты не представляешь насколько. — ничуть не смущаясь подтвердил Роберт, позволяя уложить себя на диван, окончательно снимая костюм. — Тоже разденься.       — Как скажешь, Роберт. — монотонно согласился Полог, медленно снимая с себя одежду, под пожирающим взглядом юнца, пристально следящим за синяками, которые сам же и поставил на теле мужчины. — У тебя в сумке поддельный паспорт и билеты без дат в разные Штаты и даже страны. Если меня поймают, будь добр, забери наработки и уезжай, пока я не придумаю как выбраться.       — Если надеешься, что я скажу, что не брошу тебя, то жаль разочаровывать. Если нас правда прижмёт, не просто тебя, а именно меня, то я сбегу и глазом не моргнув.       — Было бы славно. — спокойно проговорил Эллиот, раздвигая чужие ноги и осматривая кабинет, на наличие смазки, вспоминая, что Робертсон мог настигнуть его в любой момент, а значит в местах их обитания всегда должно было быть хоть что-то.       Рука сама потянулась к шкафу около дивана и, очевидно, заветная баночка была там. Предсказуемо.       — Не смей медлить. — протараторил Роб, ощутив первый палец, который тут же был дополнен вторым.       — Прости, но это решать только мне.       — Ненавижу тебя.       — И я жить без тебя не могу, мой мальчик.       — Не смей... — на щеку Роберта опустилась звонкая, но не болезненная пощечина и тот послушно замолчал, краснея и ощущая прилив постыдно приятного жара, чтобы после почувствовать влажный язык, проходящийся по всему отпечатку ладони, завершая всё поцелуем и покусыванием и без того припухших губ Робертсона.       — Нравится быть наказанным, да? А вот я любитель ласки и как нам быть... Брось, Роберт, хорошие мальчики заслуживают трепетного отношения. Ты же вовсе не любишь грубость, просто так проще да? — Роберт отвел взгляд, словно пытаясь уйти от неприятной истины, но мужчина требовательно сжал его лицо смотря прямо в глаза, нависая сверху и звонко щёлкая пряжкой ремня, — Когда бьют так легко понять за что, а к ласке не привык. — рука перестала сжимать щеки, нежно погладив скулу парня, — Отец всегда был груб, не так ли? Я его знаю. Винил тебя даже за то, где ты не был виноват. Требовал больше, чем стоило, не давая ничего взамен.       — Что за психоанализ? Мы, по-моему, сексом заниматься собрались. — Роберт увернулся от приятных касаний, нервно уводя взгляд, как загнанный зверь боящийся, что протянутая рука предвещает удар.       — Сегодня я намерен заниматься любовью, Роберт. — в парня вошло сразу три пальца и тот вздрогнул, ощутив давление на простату. — Ласкать тебя и твой слух. Я правда хочу, чтобы ты плакал, Роберт, но отнюдь не от шлепков. Ты ведь привык к боли, да? Уж твой отец об этом позаботился. А вот от ласки заплакать... Хм... Думаю я справлюсь, что скажешь, мой хороший?       — Я не... Пошел ты. — прошептал Роберт тут же пряча стон в кулаке, прижатом ко рту, подставляясь под длинные пальцы мужчины, ощущая дрожь в коленях о того, как тот правильно и четко попадал в нужную точку.       Свободной рукой Полог перехватил чужой кулак, переплетая их пальцы и прижимая руку парня к собственным губам, поочередно целуя каждый палец, заставляя того теряться от контраста ощущений нежности на своей руке и быстрых толчков чужих пальцев в заднице. Эллиот зацеловывал каждую костяшку, переходя к запястью и доходя поцелуями до плеча, чтобы после удобнее переплести пальцы и прижать чужую руку к дивану, касаясь губами чужого уха:       — Мой замечательный мальчик, самостоятельно выследивший меня и втершийся в доверие. Как мило, что ты попал в собственную ловушку, связав по рукам и ногам как и меня, так и себя самого. — этот хриплый голос проникал под самую кожу, отдавая тысячами мурашек, заставляя щёки алеть от стыда или радости, что его, Робертсона младшего, хоть кто-то понимает и принимает, — Такой умница, такой храбрый, убивает негодяев и при этом работает с ними же.       — Я твой, а значит если кто-то что-то мне сделает, то ты убьешь его. Весьма выгодная позиция.       — Поэтому я и говорю, что ты очень умный. Странно, что Робертсон старший этого не увидел... Идиот.       — Я лучше него? — пытался тешить свое эго Роберт.       — В сто крат. — ничуть не иронизируя проронил мужчина, вызвав у парня приток смущения, вынимая пальцы и приставляя к колечку мышц свой член, входя медленно, без толчков сразу до упора, прижимаясь голым телом вплотную, продолжая словесную пытку комплиментами, — Красивый, умный, очаровательный. С огромным потенциалом... Самый драгоценный.       Роберт проскользил ногтями по чужой рельефной спине, ощущая, как начинают слезиться глаза, то ли от того, что он действительно просто жалкий недолюбленный ребенок, то ли от того, что Полог не ускорял движения, выбирая "сильнее", а не "быстрее", с каждым толчком входя до упора, протаскивая на несколько сантиметров по дивану, вбиваясь со звонким хлопком яиц о чужую задницу, оставляя в противовес такие нежные поцелуи в лоб, щёки, губы, проводя языком по краю подстреленного уха, прикусывая мочку...       Полог усмехнулся, слизывая первую слезинку, ловя губами рваный стон. Таких как Роберт было видно сразу: так жаждали любви, даже при живых родителях оставаясь одинокими и урывая крупицы внимания, работая на изнеможение ради тщетных попыток заслужить похвалу и стелящиеся под любую взрослую фигуру около себя, которая могла бы стать им опорой, которой они были лишены всю жизнь. Роберт не исключение, Роберт такой же, предсказуемый и понятный, в тоже время неуправляемый и игривый, агрессивный и нежный. Но Роберт его мальчик, так что он особенный. Самая драгоценная вещица в руках Эллиота, самая ценная, потому что сама зашла в капкан, выстроенный для ловли Полога. Робертсон может даже и не понимал, но сдавался, прогибался, он был уже неотделим от Эллиота. Оба млели от чувства вседозволенности и возросшего эго. Оба были преданы Робертсоном старшим, и оба были преданы друг другу находя приятные откровения в партнере.       — Если оставишь меня, я убью тебя. — между хрипами-стонами обронил Роберт, ощущая как слезы сами бегут по щекам, уже непонятно от чего, продолжая испытывать дрожь и трепет от поступающего оргазма и нарастающего темпа Эллиота, слыша гортанные стоны мужчины, его стальную хватку и всегда уверенный знающий взгляд; при этом испытывая стыд за собственную распутность, за предательство идеалов отца, за то что связался с его врагом, за то что любил этого врага многим больше чем отца. Чувствуя стыд за само свое существование и волю, которая не нашла отклика в стремлениях деспотичного отца. Чувствуя стыд за добровольную капитуляцию в объятия такого же поехавшего, как и сам Роберт, за добровольную сдачу всех прав на свое тело и сердце взамен на бесконечно обожание, то ли как к партнеру, то ли как к красивой вещице, Роб до сих пор не понимал, но понимать и не хотелось.       — Если оставишь меня, я убью всех остальных. — в ответ заявил Коннорс, прекрасно зная, что Роберт, его злодейский мальчик, карающий преступников своими руками, все еще печётся о населении, о знакомых, о старых друзьях на вроде Чейза.       Роберт прикрыл глаза, позволяя себе беззастенчиво быть громким, когда его ноги подхватили под коленями, вбиваясь сильнее резче, быстрее, каждый раз попадая по нужной точке внутри, заставляя пальцы на ногах сжиматься, а руки безостановочно цепляться за чужую спину.       Эллиот кинул взгляд на парня, прекрасно зная, что тот уже полноценный мужчина, но для него, для Коннорса, он всегда будет его мальчиком. Взгляд метнулся на документы около рабочего стола, улыбка сама заиграла на губах, расчёты были верны, дверь скрипнула, но ее звук был заглушён очередным стоном Роберта, ощутившим всю сладость безостановочных толчков.       Эллиот выпрямился, красуясь, давая стоящему в проеме Токсику насладиться зрелищем. Пусть смотрит. Пусть знает кому принадлежит Робертсон.       Парень продержался ровно пару мгновений, постыдно сбегая, когда Роберт вскрикнул, закусив губу и кончая на собственный живот, без дополнительной стимуляции, с именем Полога на губах и его спермой глубоко внутри себя, выглядя как актер дорогущего порно, как драгоценность, которую Эллиот был готов заключить в золотой клетке глубоко в темницах, под семью замками если потребуется.       Роберт никогда не уйдет от него, хотя бы потому что полностью погряз в собственной ловушке, приведший к реальным чувствам обоих. Пусть неправильных, пусть пропитанных одержимостью, но настоящих, что уже было большим, о чем Робертсон мог помыслить. А Эллиот никогда не отпустит его, даже если тот и захочет уйти. Потому что одержим, потому что готов в могилу лечь, лишь бы не отдавать свою вещь, ту единственную, что не смог у него отвоевать Робертсон старший. Это был его Роберт, совершенно не похожий на отца, совершенно особенный.       Совершенный.