Пить за жизнь

Алва останавливается посреди собственного дома, сжимая эфес шпаги. Если раньше после долгого приема у короля его ждала лишь ванная и десяток сосудов с «кровью», то теперь поместье встречало не одиночеством, а доносящимся с цоколя шумом. Вдыхая холодный воздух, который, впрочем, казался теперь не столь стылым и сырым, как обычно, Рокэ растворяется в воспоминаниях. Он помнит, что так пахло только в детстве, обрывки которого с каждым днём выцветают в памяти. Монолитом остается родной запах – фруктов, пряностей и меда. Стоит спуститься вниз, откуда исходит аромат, и все встает на свои места. Рокэ, прислонившись к косяку двери, смотрится чужеродно в маленькой кухне. Он не может сдержать улыбки, именно улыбки, – человеческой и простой. Плетёные корзины, в которых блестят сочными боками яблоки, виноград, лежащий на столе, – все будто картина из прошлого, нарисованная небрежными мазками. Закрыв глаза, Рокэ может почувствовать, как от жаровни исходит тепло, бурлит варенье и стучат ножами кухарки – именно так он помнит свое детство. Там, если выглянуть в окно, было ещё море, тогда казавшееся для маленького мальчика таким огромным и непреодолимым... Ричард, не замечающий эра, процеживает сок. Пряный запах въедается в руки, стекая струйками по крепким пальцам. Раскрасневшийся от жара печи, он сейчас не по-северному прекрасен: бледные, как иней, щеки наконец окрасились прилившей к ним кровью, а глаза сверкали. Хоть и Ричард не поворачивается лицом, Рокэ точно знает, что это так. – Попробуй, – Дик смотрит радостно, подзывая Алву ближе. Он давно заметил, что эр стоит за спиной. Точнее почувствовал, и даже не столько взгляд, без сомнения нежный, сколько привычный запах – моря, касеры, холода. Ричард улыбается, поднося половник с вареньем к лицу мужчины. – Вкусно, Ричард, – улыбается в ответ Рокэ, обхватывая ладони Дика. Варенье и вправду оказывается таковым. Ричард уже не смущается, как в первый раз, когда позволил себя целовать, напоенный вином – с того момента время унесло уже два Излома. Он кладет руки своему эру на плечи, задерживая взгляд на уставших глазах. Половник с чавкающим звуком опускается обратно в котелок. – Матушка всегда такое готовила, когда оставались лишние яблоки, – выдыхает Ричард, кладя голову на крепкое плечо, прижимаясь ближе и ощущая грудью силу, заложенную в изящное тело напротив, – они были кислыми, недозрелыми, но мы с сестрами любили. А когда надоедало жевать, потому что от ядрености рты уже болели, то яблоки шли на варенье. В Олларии нет таких... они тут большие и сладкие. Но вкус варенья тот же. Он переплетает их пальцы, мешая горячее с холодным. Липкие от фруктов руки обжигаются о свежесть многочисленных перстней. От Ричарда пахнет теплом, мылом и медом. А ещё травами и, совсем немного, – тоской. Он скучает по леденящим пролётам северного замка, вони ладана и вечной стылости. Но от него самого уже давно не веет надорским унынием. Ричард пропитан Алвой, прикосновения которого вскоре растопили эту фамильную непорочность. Маршал ухмыляется, когда воспоминания наслаиваются друг на друга: вот и шелковые простыни, цветущие алым поцелуи да тонкая кожа юноши, ласка к которой рождает мазки смущения на боках, ляжках и бедрах. Рокэ сжимает бывшую когда-то совсем тонкой талию, поглаживает сквозь рубаху наконец-то мягкие бока, даже если несвойственная слабость может остаться незамеченной. Но Ричард чувствует все, а потому отвечает взаимной, такой же крохотной нежностью. Он заправляет ужасно любимые волосы за уши, мимоходом гладя щеки. Лицо Алвы грубое и холодное, будто лишено крови. В ушах на полуденном солнце играют голубые камни серёжек, путаясь в мелких кудрях. Юноша всегда восхищается изяществом, которое принадлежит лишь ему. Он часто дарит своему эру украшения, совсем недорогие, на что хватает денег. Но Алва носит все – его пальцы всегда закованы в серебро, а лицо обрамляют серьги, не снимаемые даже на войне. И Ричард любит прикасаться к шее эра, натыкаясь на освежающий холод украшений, а после прикусывать горящую мочку... Алва целует его в уголок улыбающихся губ. Он никогда не признается в слух, что этот юноша давно стал для него домом, сумев в самом центре Олларии обустроить если не Алвасете, то место, где тебя ждут. Нужно лишь уткнуться носом в плечо уже скоро перерастущего тебя оруженосца. А еще позволить обвить шею широкими ладонями, каких никогда не было и не будет у изящного, как кот, Алвы, и вот за окнами плещется водная гладь. Целовать его губы, с трещинками, но до сих пор по-мальчишечьи припухлые, и на долю мгновения можно оказаться под лучами южного солнца. Ричард знает, что кроется за любимыми ледяными глазами – в них плещется море, бездонное и бушующее. Такое родное для Рокэ и далекое для его оруженосца. Юноша почему-то считает, что такое же прекрасное, как его эр. И не ошибается. Он знает, о чем мужчина поет на кэналли – для этого не нужно владеть языком. Громче слов говорят скучающие глаза и трепет, с которым касаются струн пальцы. Ричард, будучи когда-то юнцом, чурающимся всего, ныне обрёл смелость. И поэтому сейчас так терпко целовал губы, зарываясь в холодные волосы ладонями, путая и без того беспорядочные лохмы. Забытое варенье пенится, дурманя голову сладостью. Но что может быть слаще поцелуев?