Няня

Чёрная тень на асфальте, стремительная и резкая, вырвалась из-за поворота, едва не коснувшись крыла её такси. Мир на миг сжался в визге тормозов и вспышке света, исказившей очертания знакомого Лондона до неузнаваемости. Запахло жжёной резиной и озоном - так пахнет грозовая туча, сорвавшаяся с цепи. — Козлина! — сорвалось в приоткрытое окно с густым мужским басом, тут же смягчённое смущённым: — Простите. — Всё в порядке. — её голос прозвучал тихо, словно не ей принадлежал, словно она наблюдала за собой со стороны - замершей, бледной, с побелевшими костяшками пальцев, вцепившихся в край сиденья. Она провела рукой по лицу, откидывая непокорный каштановый водопад, в котором запутался ветер и тревога. Жёлтый автомобиль, послушный и усталый, закатился на подъездную аллею. Перед ней возвышался дом - строгий союз современной стали и готической мечтательности, холодный и манящий. Его стеклянные стены отражали багровеющее небо, превращая фасад в зеркало чужой тревоги. Казалось, здание смотрело на неё множеством окон-глаз, оценивало, примеряло. Водитель, молчаливый и добрый, выгрузил её мир, упакованный в два чемодана и рюкзак. Суета закончилась, и наступила тишина. Такая густая, что слышно было, как где-то в кронах старых дубов ухает сова, а гравий под ногами хрустит, как битое стекло. — Мисс Грейнджер, добрый вечер. — Женщина, появившаяся из тени колонн, протянула руку. Её лицо тонуло в сумерках, лишь острый подбородок и плотно сжатые губы выдавали напряжение. Прикосновение было сухим и быстрым, как удар хлыста. — Дети в доме. Приступайте. После этого рукопожатия-приговора женщина развернулась и пошла прочь, обратно к жёлтому такси, что ещё не остыло от дороги. Её тень тянулась за ней, длинная и худая, как предчувствие. — А… А вы? — крикнула ей вслед Гермиона, и её голос, громкий и неловкий, разбил чопорную тишину, рассыпавшись эхом по стенам. — Я увольняюсь! Такси тронулось, оставив на дороге лишь лёгкий след резины и облако недоумения. Гермиона осталась стоять меж своих чемоданов, у порога чужого и величественного дома, одна-одинёшенька. Сзади накрапывал дождь - первые капли упали ей на плечи, холодные и настойчивые. Дурдом какой-то. Прошелестела мысль, смешиваясь с шепотом листьев. Начиналось что-то новое. И это что-то уже смахивало на абсурд. Она направилась к дому. Гермиона вошла, не дожидаясь приглашения. Тишина в холле была обманчива. Дом внутри оказался похож на перевёрнутый рюкзак небрежного пятиклассника - всё наружу, всё вперемешку. Сверху, со второго этажа, доносился тяжёлый топот, будто там гоняли стадо нетерпеливых копыт. Пахло пылью, старой бумагой и чем-то сладковато-приторным - забытыми духами, остывшим чаем, угасающей жизнью. Ноги сами понесли её наверх, но на полпути она замерла. В гостиной, в полосе закатного света, сидели двое детей. Девушка-подросток с снежными волосами и мальчик, погружённые в тихое, почти осязаемое спокойствие. Это был островок, куда, казалось, шторм никогда не докатится. Солнечные блики играли на их волосах, в воздухе кружились пылинки - ленивые, золотистые, словно время здесь текло иначе. Девочка перелистывала страницу, и шорох бумаги казался единственно возможным звуком в этой вселенной. Но шторм обрушился сверху. Кажется, что-то разбилось. Звон стекла прокатился по дому, как выстрел. — Ещё раз ты пригласишь этих идиотов, и я сверну тебе шею! Ледяной, звонкий гнев пронзил воздух. Гермиона, забыв про островок спокойствия, рванула на звук, в первую распахнутую дверь. Сердце колотилось где-то в горле, а в висках пульсировала тревога. Звонкий голос настиг её, когда она свернула в первую попавшуюся комнату. Она была увешана постерами, фотографиями и парой-тройкой вещей, раскиданных по комнате. Здесь пахло дешёвым лаком для волос, молодостью и вызовом. Снимки на стенах кривились в усмешках, застывшие лица сверкали вспышками беззаботности. — О! Тогда не смей звать этого Тонкса! И того помешанного на ящирицах Уизли! — голос чуть грубее, но младше. Другая комната была похожа на логово сатанистов. Или металлистов… Или рокеров… Она была обвешана чёрно-белыми постерами. Несколько музыкальных колонок и усилителей были расставлены на полу и две электрогитары на стене. Здесь воздух казался гуще, пропитанный басами, которые, казалось, ещё дрожали в стенах. Тени здесь ложились резче, углы казались глубже, а плакаты с мрачными лицами музыкантов взирали на мир с немым укором. В эпицентре этого идеологического шторма, посреди хаоса, высекающего искры, стояли двое. Парень и девушка. Похожие скульптурной резкостью черт, но совершенно чужие стихиями. Он, брюнет в коже, сжимал в руке синий рюкзак, а его волосы застыли в мятежной полуволне - рядом на столе лежала забытая плойка, как орудие несостоявшегося перемирия. От него веяло жаром и озоном, как после грозы. Сириус. Девушка, шатенка с тёмным ореолом волос, в джинсах и сиреневом свитере, парила в позе вызова. Её ноздри раздувались, а пальцы были сжаты в кулаки так, что побелели костяшки. Андромеда. Их голоса, достигнув крещендо, внезапно оборвались. Тишина ударила по ушам. Две пары глаз, чёрных, как смоль и как бездна, разом повернулись к двери. К ней. Гермиона, застигнутая этим двойным ударом внимания, непроизвольно отшатнулась, на миг потеряв дар речи под тяжестью этих чёрных, как смоль, глаз. Стеклянный взгляд, казалось, пронзал насквозь, читал все тайны, которые она тщательно упаковала вместе с вещами. В горле пересохло, а воздух в комнате стал таким плотным, что невозможно было вдохнуть. Секунда растянулась в вечность, наполненную лишь гулким стуком её собственного сердца, который, наверное, слышали все в этом странном, пахнущем музыкой и яростью доме.

____________________

Гермиона спускалась в гостиную, и каждая ступенька под её ногами звучала иначе, чем при подъёме - глуше, неувереннее. Шум наверху стих, но напряжение ещё пульсировало в стенах, как затихающая после бури волна. Она остановилась на нижней ступени, прислушиваясь к себе: руки слегка дрожали, дыхание никак не выравнивалось. Ты справишься. Сказала она себе твёрдо, но мысль прозвучала жалкой пародией на уверенность. Гостиная встретила её всё тем же закатным светом, только теперь он стал гуще, медово-янтарным, и ложился на старую мебель длинными, ленивыми полосами. В воздухе пахло пылью, нагретым деревом и чем-то едва уловимым - может быть, лавандой, может быть, просто старым домом, который помнил голоса тех, кто уже не вернётся. Дети не шелохнулись, когда она вошла. Они сидели на широком диване с мягкой обивкой, девушка и мальчик, такие разные, что казалось, их свела вместе только случайность. Девушка держала на коленях тяжелую книгу в твёрдом переплёте, и её длинные белоснежные волосы струились по плечам, почти сливаясь со светлой тканью свитера. Гермиона заметила, как тонки её пальцы, переворачивающие страницы, и как спокойно, почти недвижимо её лицо с высокими скулами и глазами цвета холодного неба. В ней чувствовалась та особая, врождённая тишина, которая бывает у людей, привыкших оставаться наедине с собой. Мальчик сидел рядом, подобрав под себя ноги, и смотрел на страницы с таким напряжённым вниманием, словно от этого зависела судьба мира. Тёмные, почти чёрные волосы падали на лоб непослушной прядью, и он то и дело сдувал её, не поднимая головы. Карие глаза - огромные, серьёзные не по годам - скользили по строчкам, иногда задерживаясь на иллюстрациях, где были изображены жуки в удивительных, хитиновых доспехах. Гермиона сделала шаг, и половица предательски скрипнула. Девушка подняла взгляд. Не испуганно, не настороженно - скорее с вежливым ожиданием, как будто появление постороннего в этом доме было делом привычным и не требующим лишних эмоций. Её голубые глаза смотрели спокойно, но в глубине их Гермиона уловила что-то, похожее на осторожное любопытство, быстро спрятанное под маской отстранённости. — Здравствуйте. — сказала Гермиона, чувствуя, как неуместно громко звучит её голос в этой тишине. — Я… меня зовут Гермиона. Я ваша новая… Она запнулась. Слово «няня» вдруг показалось нелепым, почти оскорбительным для этой девушки, которая сама казалась старше своих лет. — Няня. — закончила за неё девушка ровным, бесцветным голосом. — Мы знаем. Беллатрикс сказала. — Беллатрикс? — переспросила Гермиона. — Это… ваша мама? Тишина стала вдруг плотнее. Мальчик на секунду поднял голову, мелькнули огромные карие глаза, и снова утонули в книге. Девушка же медленно, очень медленно закрыла энциклопедию, положив ладонь на обложку, где красовался золотой оттиск жука-оленя. — Беллатрикс - наша старшая сестра. — сказала она, и в её голосе не было ни капли эмоций, только констатация факта. — Родители увы не с нами. Гермиона почувствовала, как холодок пробежал по спине. Она открыла рот, чтобы сказать что-то - слова соболезнования, что-то тёплое, человеческое, - но язык словно прилип к нёбу. Девушка смотрела на неё без вызова, без горечи, просто ждала, когда Гермиона справится с этой новостью, чтобы можно было продолжить разговор. — Мне жаль. — выдохнула Гермиона наконец. — Я не знала. — Откуда вам знать. — пожала плечами девушка. — Вы же не знаете нас. Она произнесла это без упрёка, просто потому что это было правдой. Гермиона вдруг остро осознала, как мало она знает о семье, в которую попала. Спешная договорённость по телефону, беглые рекомендации, адрес, переданный шепотом, и вот она стоит посреди чужого дома, где дети воспитывают себя сами, а старшая сестра нанимает нянь, которые не задерживаются дольше недели. — Я хотела бы узнать. — мягко сказала Гермиона, присаживаясь на край кресла напротив. — Как тебя зовут? — Нарцисса. — ответила девушка, и это имя прозвучало как музыка - холодная, старинная, немного печальная. Она кивнула на мальчика, который так и не поднял головы: — А это Регулус. Мы зовём его Рег. Мальчик никак не отреагировал на своё имя, только перевернул страницу. Гермиона заметила, что его маленькие пальцы бережно оглаживают край листа, боясь порвать. — Рег не говорит? — осторожно спросила она. Нарцисса бросила на брата короткий взгляд, в котором смешались привычная забота и тень усталости. — Говорит. — ответила она. — Когда хочет. Просто… сейчас не хочет. Гермиона кивнула, принимая это как данность. Она смотрела на них - на девочку с королевской осанкой и льняными волосами, которая выглядела так, будто сошла со старинного портрета, и на мальчика, спрятавшегося в мире шестиногих созданий с хитиновыми панцирями, - и в груди её разрасталось тяжёлое, щемящее чувство. Пятеро детей. Подумала она, вспомнив голоса наверху. Пятеро сирот, и старшая из них - всего лишь девушка, которая нанимает нянь, чтобы удержать этот дом на плаву. — А где… — начала было Гермиона, но осеклась. — Беллатрикс на работе. — ответила Нарцисса, словно читая её мысли. — Она всегда на работе. В этих словах не было обиды. Только констатация. Гермиона вдруг поняла, что эта девушка с лицом фарфоровой куклы научилась говорить о вещах просто, потому что иначе было бы слишком больно. — А остальные? — спросила Гермиона, кивая в сторону потолка, откуда всё ещё доносились редкие, приглушённые звуки. — Тот парень и девушка… — Сириус и Андромеда. — перечислила Нарцисса, и в её голосе на секунду проскользнуло что-то, похожее на усталую усмешку. — Они… ссорятся. Это у них часто. — Я заметила. — тихо сказала Гермиона. На губах Нарциссы мелькнуло подобие улыбки - мимолётное, почти неуловимое, но оно на мгновение согрело её отстранённое лицо. — Они хорошие. — сказала она, и в этом было что-то от попытки защитить тех, кто только что едва не свернул друг другу шеи. — Просто… им тяжело. Она замолчала и снова открыла книгу, давая понять, что разговор окончен. Регулус по-прежнему не поднимал головы, полностью погружённый в свой мир жуков и бабочек. Гермиона сидела в кресле, чувствуя, как закатный свет медленно уползает со стен, уступая место сумеркам. В доме было тихо - не той обманчивой тишиной, что скрывает бурю, а настоящей, глубокой, как колодец. Тишиной людей, которые давно привыкли жить в ней. Она посмотрела на детей и подумала о том, что наверху, в комнатах, залитых оранжевым светом ламп, где ещё не утихли отголоски ссоры, живут те, кто тоже носит эту тишину в себе. И ей, Гермионе, предстоит научиться слышать их. Она откинулась на спинку кресла, и впервые с той минуты, как такси остановилось у подъездной аллеи, Гермиона почувствовала не страх, не недоумение, а что-то другое. Что-то похожее на решимость. Нарцисса перевернула страницу. Регулус поправил сползшую закладку. В окне, за их спинами, медленно гас багровый закат, и где-то в глубине дома часы пробили семь - глухо, надтреснуто, как бьют колокола по тем, кого уже нет. С верхних этажей больше не доносилось ни криков, ни топота. Тишина спустилась по лестнице, неуверенно переступая ступени, и улеглась где-то в холле, дожидаясь своего часа. Гермиона сидела в кресле, наблюдая за тем, как Нарцисса перелистывает страницы, а Регулус водит пальцем по изображению рогатого жука. Время здесь тянулось иначе - медленно, тягуче, словно мёд в прохладной кладовой. Она уже начала подумывать о том, чтобы предложить чай или хотя бы спросить, где здесь кухня, когда наверху хлопнула дверь. Звуки шагов - тяжёлые, решительные - прокатились по коридору, и спустя мгновение по лестнице спускался парень, которого она видела в эпицентре ссоры. Сириус. Теперь он был в кожаной куртке, застёгнутой на все молнии, словно собирался в бой, а в руке держал тот самый синий рюкзак. Его чёрные волосы, уже не тронутые плойкой, были небрежно зачёсаны назад, открывая резкие скулы и твёрдую линию подбородка. Он бросил быстрый взгляд в сторону гостиной - мельком, без остановки. На лице его не было и тени недавней ярости, только холодная отстранённость, за которой, впрочем, угадывалась усталость. Гермиона приподнялась было с кресла, чтобы попрощаться или сказать что-то ободряющее, но Сириус уже толкнул входную дверь и вышел, не обернувшись. Стекло в дверной раме мелко задрожало, и сквозь окно Гермиона увидела, как его тень - острая, угловатая - пересекла подъездную аллею и растворилась в сумерках. Она проводила его взглядом и опустилась обратно. — Он всегда так… стремительно уходит? — спросила она тихо, больше у себя, чем у кого-то. — Обычно. — ровно ответила Нарцисса, не поднимая головы от книги. Гермиона хотела спросить ещё что-то, но слова застряли в горле, потому что сверху снова послышались шаги - на этот раз легче, быстрее, с едва уловимым перестуком каблуков. Андромеда спускалась, и её походка была совсем иной: в ней чувствовалась не усталость, а скорее собранность, будто она внутренне готовилась к чему-то, что требовало выдержки. Девушка появилась в дверях гостиной на секунду - в джинсах и уже другом свитере, тёмно-зелёном, с высоким воротом. Её взгляд скользнул по Гермионе, задержался на мгновение на Нарциссе и Регулусе, и в нём мелькнуло что-то неуловимое - может быть, сожаление, может быть, усталость. — Я тоже ухожу. — сказала она, и голос её звучал ровно, но в нём чувствовалась та же стальная пружина, что и в осанке. — Хорошо. — ответила Нарцисса, и это «хорошо» прозвучало как разрешение, выданное старшей тем, кто младше, хотя по возрасту всё было наоборот. Андромеда кивнула и исчезла в прихожей. Хлопнула дверь - тише, чем у Сириуса, почти вежливо. Гермиона проводила её взглядом сквозь окно: тёмный силуэт, быстрый шаг, и вот уже только шелест листвы напоминает о том, что кто-то здесь только что был. Двадцать минут. Ровно столько прошло между их уходом. Гермиона посмотрела на часы - старые, напольные, с маятником, что мерно отсчитывал секунды в углу гостиной, и задумалась о том, что этот дом живёт по своим, неведомым ей законам. — А у них… — начала она осторожно, — у всех есть какие-то занятия? Расписание? Может быть, кружки, секции? Нарцисса наконец подняла взгляд от книги. Голубые глаза смотрели спокойно, чуть устало, как у человека, который привык отвечать на такие вопросы и давно знает, что ответ не изменится. — Расписания нет. — сказала она. — Кроме школы. Мы ходим в школу. Она замолчала, словно этого было достаточно. Гермиона ждала, и Нарцисса, видимо, почувствовала, что пауза затягивается, добавила: — Я не хожу на кружки. Регулусу… — она бросила взгляд на брата, — по пятницам приходит репетитор. Французский. Мальчик не поднял головы, но Гермиона заметила, как его пальцы на секунду замерли на странице. Французский, значит. — А Андромеда? — спросила Гермиона, кивая в сторону двери. — Сириус? — Андромеда играет в школьном оркестре. — произнесла Нарцисса, и в её голосе вдруг мелькнуло что-то, похожее на уважение или, может быть, лёгкую зависть. — Виолончель. А Сириус… — она слегка пожала плечом, — Сириус играет в бейсбол. В школьной команде. — Бейсбол? — удивилась Гермиона. — Неожиданно. — Ему нравится. — сухо ответила Нарцисса, и в этом «ему нравится» прозвучала не оценка, а просто факт, который она не собиралась комментировать. Гермиона помолчала, переваривая услышанное. Дом, полный подростков, ни одного взрослого, кроме нанятых работников, и никакого расписания, кроме школы и одного репетитора по пятницам. Она чувствовала, как внутри нарастает желание навести хоть какой-то порядок, но пока сдерживалась. — Мисс Грейнджер. — вдруг сказала Нарцисса, и это обращение прозвучало так официально, что Гермиона вздрогнула. — Гермиона. — мягко поправила она. — Можно просто Гермиона. Без «мисс». Нарцисса посмотрела на неё с лёгким удивлением, как будто такое предложение было непривычным, даже немного странным. Её пальцы перебирали край страницы, и она явно обдумывала ответ. — Хорошо. — сказала она наконец. — Гермиона. — Имя прозвучало чуть тише, чем обычно она говорила, но твёрдо. — Но на «вы» я, пожалуй, останусь. Если вы не возражаете. Гермиона чуть улыбнулась. В этой девушке чувствовалась порода - та самая, старая, которая впитывается с молоком матери и остаётся на всю жизнь. — Не возражаю. — ответила она. — Но тогда и я буду к вам на «вы», раз уж вы настаиваете. Нарцисса кивнула, удовлетворённая этим компромиссом, и снова опустила глаза в книгу. Гермиона оглядела гостиную - чинную, слегка запущенную, с тяжёлыми портьерами и книгами в шкафах, которые, казалось, ждали, когда их откроют. Взгляд её упал на окна, за которыми уже сгущались сумерки, но на заднем дворе ещё было достаточно светло. Она вспомнила, как сама в детстве ненавидела, когда её заставляли сидеть в четырех стенах, и как бабушка выгоняла её во двор с криком «Подыши воздухом!». — Послушайте. — сказала она, подаваясь вперёд. — А может быть, выйдем на задний двор? Или в парк? Погода ещё приличная, и сидеть весь день за книгой… — она запнулась, боясь показаться навязчивой, но всё же договорила: — Может быть, найдём что-нибудь, чем можно заняться вместе? Нарцисса подняла голову, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на скептицизм. Гермиона почти физически ощутила, как эта девушка, привыкшая к тишине и книгам, примеряет на себя идею физической активности и находит её… нелепой. — Я не уверена. — медленно произнесла Нарцисса. — На улице… ветрено. — Ветрено? Это же не страшно.— мягко возразила Гермиона. — Мы можем просто посидеть на скамейке, если не захочется двигаться. Или поиграть во что-нибудь спокойное. Регулус? — обратилась она к мальчику, который, казалось, не слушал их разговор. — Как ты смотришь на то, чтобы немного размяться? Регулус медленно поднял голову. Его карие глаза, огромные и серьёзные, посмотрели на Гермиону с долгим, изучающим вниманием. Она уже почти решила, что он откажется, когда мальчик кивнул - один короткий, твёрдый кивок. Нарцисса вздохнула - тихо, почти неслышно, но в этом вздохе чувствовалась капитуляция перед неизбежным. — Хорошо. — сказала она, закрывая энциклопедию. — Если Рег хочет… — она бросила на брата взгляд, в котором смешались удивление и что-то ещё, похожее на одобрение. — Тогда, пожалуй, можно выйти. Регулус сполз с дивана и, не говоря ни слова, вышел из гостиной. Через минуту он вернулся с мячом - обычным футбольным, потёртым, но ещё крепким. Держал он его обеими руками, прижимая к груди, как самое ценное сокровище. — О, отлично! — обрадовалась Гермиона, вставая с кресла. — Пойдёмте. Задний двор оказался больше, чем она ожидала. Английская лужайка, ухоженная, несмотря на запустение внутри дома, была окружена старыми дубами, чьи кроны в сумерках казались чёрными облаками. Где-то в глубине угадывались очертания теплицы и скамейки, а по периметру были аккуратно подстрижены кусты. Гермиона заметила, что газон скошен идеально - значит, садовник здесь бывает регулярно, даже если дети остаются без присмотра. — Сюда? — спросила она, показывая на ровную площадку перед домом. Нарцисса кивнула, кутаясь в тонкий кардиган, который накинула перед выходом. Регулус уже стоял на траве, зажав мяч под мышкой, и смотрел на них с нетерпением, которое никак не выражал словами. — Ладно. — сказала Гермиона, отходя на несколько шагов и хлопая в ладоши. — Давай сюда, Рег. Мальчик бросил мяч — не сильно, точно, прямо в руки. Гермиона поймала, улыбнулась и перебросила обратно. Он поймал, прижал к груди, на секунду задумался и кинул в сторону Нарциссы. Сестра поймала мяч с грацией, которая выдавала в ней человека, способного к любому движению, но предпочитающего им неподвижность. Она перебросила обратно Регулусу, и так началась их тихая игра - медленные, спокойные броски, без азарта, но с каким-то молчаливым согласием. Гермиона, встав чуть в стороне, чтобы не мешать, но чтобы её голос долетал до них, начала разговор, стараясь, чтобы он звучал непринуждённо: — А вы все здесь живёте? Пятеро в таком большом доме? — Да. — ответила Нарцисса, поймав мяч. — Дом большой. Места хватает. — И вам не тесно? Не шумно? — Шумно бывает. — в голосе Нарциссы мелькнула тень усмешки. — Как вы сегодня слышали. Гермиона кивнула, принимая эту полуиронию. — А что они… — она запнулась, подбирая слова, — что нравится Сириусу и Андромеде? Кроме бейсбола и оркестра? Нарцисса перебросила мяч Регулусу, который ловил его с сосредоточенным видом. — Сириус любит музыку. Громкую. Ту, которую я не выношу. — сказала она, и в её голосе не было осуждения, скорее констатация несовместимости вкусов. — И мотоциклы. Хотя ему ещё рано. Андромеда… — она задумалась, глядя, как мяч перелетает от Регулуса к Гермионе, — Андромеда любит порядок. И чтобы всё было правильно. Она много читает. Иногда они с Сириусом спорят о книгах. — Спорят? — переспросила Гермиона, возвращая мяч. — О чём? — Обо всём. — коротко ответила Нарцисса. — У них разные взгляды. Гермиона хотела спросить, о чём именно они спорят, но решила не настаивать. Вместо этого она перевела взгляд на Регулуса, который поймал мяч и теперь замер, глядя на неё с ожиданием. — А Рег? — спросила она, улыбнувшись мальчику. — Что любит Рег? Нарцисса посмотрела на брата с чем-то, очень похожим на нежность, но тут же спрятала её за обычной отстранённостью. — Рег любит насекомых. — сказала она. — И тишину. И чтобы его не трогали, когда он читает. И… — она помедлила, — он любит французский. Репетитор говорит, у него способности. Регулус, услышав это, опустил глаза и сделал вид, что очень занят рассматриванием мяча. Но уголки его губ чуть приподнялись - Гермиона заметила. — А вы, Нарцисса? — спросила она, ловя мяч, который Регулус кинул ей с неожиданной меткостью. — Что нравится вам? Вопрос повис в воздухе. Нарцисса поймала мяч от Гермионы и замерла, сжимая его в руках. Секунда, другая. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то - неуловимое, быстро спрятанное. — Мне ничего не нравится. — сказала она ровно, почти безразлично, и перебросила мяч брату. Гермиона почувствовала, как что-то кольнуло в груди. Она не поверила. Не могла поверить. Девочка шестнадцати лет, с лицом фарфоровой куклы и глазами цвета холодного неба, которая говорит, что ей ничего не нравится, - в этом было слишком много боли, чтобы это было правдой. Она открыла рот, чтобы сказать что-то - может быть, спросить ещё раз, мягче, может быть, рассказать о себе, - но звук, разорвавший вечернюю тишину, заставил её вздрогнуть. Рёв мотора. Громкий, низкий, наглый - такой звук не спутаешь ни с чем. Он ворвался во двор, сотрясая воздух, заставляя мелко задрожать стёкла в окнах дома. Регулус, который только что ловил мяч, вдруг замер. Мяч выпал из его рук, покатился по траве, но мальчик даже не посмотрел в его сторону. Его карие глаза расширились, и на лице появилось выражение, которого Гермиона ещё не видела - живое, яркое, почти восторженное. Не сказав ни слова, он сорвался с места и побежал. Прямо через лужайку, к воротам, которых с этого угла двора не было видно, но которые, судя по направлению, находились где-то за домом. Его маленькие ноги мелькали в сумерках, тёмные волосы развевались на ветру, и в этом порыве было столько детской, искренней радости, что Гермиона замерла, поражённая. Нарцисса не побежала. Она медленно нагнулась, подобрала мяч, который уронил брат, и выпрямилась. В её движении чувствовалась привычная грация, но в глазах… Гермиона могла поклясться, что в глазах Нарциссы мелькнуло что-то, очень похожее на улыбку. — Белла. — сказала она, и это имя прозвучало как объяснение всего. — Белла любит громкие машины. Она закатила глаза - так естественно, по-сестрински, что в этот момент стало видно: за маской отстранённой, взрослой не по годам девушки всё ещё живёт обычный подросток, который может закатывать глаза на выходки старшей сестры. Гермиона смотрела в ту сторону, где исчез Регулус, и слушала, как рёв мотора стихает, переходя в урчание, а затем и вовсе смолкает. Тишина после него казалась неестественно глубокой, и в этой тишине она услышала далёкий, звонкий детский смех - первый звук, который издал Регулус за всё время её присутствия в доме. — Вот так. — тихо сказала Нарцисса, всё ещё глядя в сторону ворот. — Он её обожает. Гермиона перевела взгляд на девушку, держащую мяч, и вдруг поняла, что только что увидела этот дом с новой стороны. Не как поле битвы между Сириусом и Андромедой, не как тихую гавань для Нарциссы и Регулуса, а как место, где всё ещё было что-то тёплое, живое, настоящее. Спрятанное глубоко, но не уничтоженное. Из-за дома послышались шаги - лёгкие, быстрые детские, и более тяжёлые, уверенные, с цокотом каблуков по дорожке. Регулус что-то говорил - быстро, взахлёб, и Гермиона не могла разобрать слов, но слышала в его голосе то, чего не было раньше: жизнь. Она посмотрела на Нарциссу, и та, словно почувствовав её взгляд, повернулась. В сумерках её белые волосы светились, как лунный свет, а глаза - холодные, голубые - смотрели на Гермиону с выражением, которое трудно было прочитать. — Похоже. — сказала Гермиона тихо, — мы сейчас познакомимся с вашей старшей сестрой. Нарцисса ничего не ответила, только крепче сжала мяч в руках и чуть заметно выпрямилась, словно готовясь к чему-то, что требовало от неё особой стойкости. Шаги приближались.