Кайрос

      Новые лица, появляющиеся в начале сезона на стартовой решётке «Королевских гонок», всегда привлекают отдельное, пристальное внимание не только преданных поклонников автоспорта, наблюдающих с упоением за всей процессией с трибун и экранов телевизоров, но также пробуждают немалый интерес у самих гонщиков и их команд. Никогда ведь не знаешь, что из себя представляет новый соперник, даже если тот ещё новичок в этой серии: быть может, он отличится своей агрессивной, характерной ездой или же, к примеру, покажет необычайный талант и неумолимую страсть к скорости, прокатываясь колесо в колесо с лидерами предыдущих сезонов, неустанно борясь за столь желаемое первенство. Или же, напротив, окажется совсем неконкурентоспособным, то и дело плетясь в самом конце пелотона в попытках взять хоть какое-то, пусть даже призрачное, но преимущество. Впрочем, до начала проведения этапов тыкать пальцем в небо, слепо гадая и прикидывая что-то там у себя в голове было весьма глупой, можно даже сказать детской затеей. Однако же кое-чем новый пилот всё же успел отличиться, ещё даже не успев прокатать свои первые круги в новой лиге.        Джордж Уильям Расселл — имя нового пилота, присоединившегося к утратившей своё былое величие команде «Williams», ныне печально известной лишь своими удручающими результатами. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, какие большие надежды и ставки были поставлены на новичка в борьбе даже не за первенство, а в погоне за очками. Однако же, сразу забегая вперёд, не эта деталь приковывала к себе такое количество внимания со стороны ещё до начала сезона. Дело было в его цепляющей глаз и выделяющейся на общем фоне внешности.       Джордж был исключительно красив и эффектен. Чего только стоили его большие, необыкновенно яркие и словно бы проникающие в самую душу глаза, очаровывающие каждого мимо проходящего. Пусть ещё совсем юный, в свои двадцать один, он то и дело притягивал к себе заинтересованные взгляды не только молодых и кокетливых девушек, но и мужчин — исключительно с дружеской стороны, не подумайте ничего лишнего! — что, разумеется, не могли не разделить подобного лестного мнения о гонщике вместе с женской аудиторией. Скажи кто несведущему, что он является пилотом Формулы-1, тот точно не поверил бы, указывая на модельные, будто бы не подходящие для стереотипного образа автогонщика черты лица и тела. Что до самого Расселла, то тот, будучи уже давно привыкшим к столь бурному интересу и проводящим взглядам со стороны мимо проходящих, перестал как-либо акцентировать своё внимание на этом, принимая комплименты уже как должное. Нет, он бы не отнёс себя к нарциссам, хотя в нём и присутствовали задатки какой-то самовлюблённости. Просто какой прок благодарить за каждое подобное замечание и комплимент, если те сыпятся изо дня в день от случайных прохожих?       Ферстаппен, наверное, одним из первых заприметил Расселла ещё когда тот выступал в Формуле-2. Он не назвал бы своё «наблюдение» полноценным интересом, хотя, справедливости ради, периодически мониторя происходящее в младших лигах, глаз странным образом цеплялся именно за Джорджа. И дело было вовсе не в его многочисленных подиумах и великолепных манёврах на трассе — на фоне остальных он словно бы как-то по-особенному выделялся, привлекая внимание пилота «Ред Булла». Ещё в юношестве, во время картинга, им доводилось ездить бок о бок друг с другом, соревнуясь в своих первых чемпионатах и лишь начиная прокладывать путь к высшей лиге. Они не были друзьями, да и приятелями их сложно было бы назвать — просто были юными соперниками, лишь после заездов, если оставалось время, весело поздравляли друг друга с первыми победами. И ведь тот Джордж из детских воспоминаний разительно отличался от того, которого он видит сейчас. Не столь наружностью, сколь внутренними, повзрослевшими вместе с ним качествами и приоритетами.       Макс изредка интересовался новыми лицами в паддоке — сегодня они есть, а завтра, не оправдав должных ожиданий команды и не показав хороших результатов по итогам года, после завершения контракта оказываются где-то за поребриком, сменяя друг друга в эдаком круговороте. Так какой смысл уделять подобным незначительным мелочам своё время, если его можно потратить на куда более продуктивные и полезные вещи, становясь на шаг ближе к желаемому чемпионству? Весь фокус внимания Ферстаппена на протяжении сезонов неизменно был смещён к чемпионату и самому себе: анализ допущенных ошибок, поиск возможных уязвимостей и проработка стратегий, прирост к скорости и улучшение манёвренности. Однако же по какой-то невероятной случайности — вернее, лучше будет сказать по вине извечно маячащей тут и там по паддоку фигуры — глаза сами по себе начинали цепляться за нового пилота. Стоило ему только воочию увидеть Джорджа, как первой возникшей в голове мыслью стала весьма уничижительная фраза: «Какое же смазливое лицо». И всё могло бы на этом закончиться, если бы взгляд Макса не продолжал так тонко акцентироваться на Расселле, улавливая чужую фигуру даже самым краем глаза, тем самым заставляя действия расходиться с собственными же словами. Логичным предположением Ферстаппена — или же оправданием — по поводу сей ситуации было лишь то, что во время наблюдения за младшей лигой он отдавал своё предпочтение Джорджу, нежели остальным участникам. За успехи и хорошую езду, разумеется. Ах, и, конечно же, так невольно и сугубо из рабочего интереса подмечал для себя какие-то детали, рассматривая внешние черты. Да, и хоть изначально Макс тихо себе под нос нелестно отзывался о чужом чрезвычайно идеальном, будто бы вылизанном как с обложки «Vogue» лице, тем не менее, невозможно было отрицать факт того, что наружность его соперника не могла стоять в сравнении ни с одним из его коллег. А сравнивать ведь было с чем.       Всё начиналось с аккурат брошенных и безмолвных взглядов: небрежные переглядывания на решётке, случайно пойманные друг на друге глаза, даже если один из них участвовал в диалоге с кем-то третьим. Затем последовали поздравления за выигранные позиции, непринуждённые рабочие диалоги с приветствиями. Лишь спустя пару месяцев их будничные разговоры время от времени стали заходить дальше — об опыте в других сериях, о карьере и всём, что непосредственно связано со спортом, но не более. В какой-то момент — Макс и сам точно не помнит когда — смутные, абсолютно неестественные и противоречивые мысли стали закрадываться в голову, заполняя собой всё пространство, точно как назойливая клубящаяся мошкара. Все они на удивление были завязаны на Джордже, да и вдобавок ко всему, будто и того было мало, имели отнюдь не «дружеский» характер, а весьма противоречивый. Так, например, во время конференции, начав витать в облаках, Ферстаппена одна за другой стали посещать мысли о том, каково это — переспать с мужчиной? Перебирая образы всех своих знакомых в попытках подставить их под ситуацию, каждый раз как назло всплывали слишком уж удачные представления о Расселе: его мордашке, отдельных неприкрытых частях тела, как, например, запястья или шея. Подобного рода мысли не давали покоя, не позволяли достаточно сосредоточиться на своих обязанностях, а вишенкой на торте и добивающим моментом стало появление снов с участием Джорджа. Наверное, не стоит уточнять, какого характера те были.       Джордж же, напротив, продолжал держаться особняком. Да, он замечал на себе все взгляды со стороны, и в особенности те, что до странного длились дольше обычного. Он бы соврал, сказав, что не видит изменений в коллеге — просто умело делает вид, стараясь не замечать и не акцентировать своё внимание на подобных мелочах. Мало ли что там в непредсказуемой голове Макса творится, ведь стоит взболтнуть чего лишнего, как проблем не оберёшься. Да и, к тому же, они были не в тех отношениях, чтобы открыто спрашивать о происходящем, столь дотошно интересоваться жизнями друг друга. Рассел лишь списывал такое поведение на середину сезона — весьма напряжённый период и самый разгар гонок, особенно для тех, кто приближается к заветному титулу, пока в спину неустанно дышат соперники, в любой момент готовые прибрать к рукам заветные очки и подиумы.       Для Ферстаппена подобные перемены были в новинку. Не то, чтобы они как-то пугали и давили, просто были непонятны, отчего вызывали стойкое и перманентное ощущение диссонанса. Никогда прежде он не задумывался о такого рода вещах в отношении своего же пола, оставаясь убеждённым гетеросексуалом. Вернее, до всех событий ему думалось так, пока на горизонте не появилась переменная в виде Расселла. В попытках разобраться в себе, в один момент Макс намеренно старался ограждаться от Джорджа, сводя любые встречи и разговоры до минимума, исключая, разве что, пересечения на практиках и квалификациях с Гран-При. С одной стороны это не было чем-то неправильным и неестественным, а с другой стороны, вовсю трубила какая-то внутренняя гомофобия, пытаясь противиться изо всех сил. И это, честно говоря, достаточно изматывало временами — в отчаянных попытках выяснить для себя что-то, он постоянно проводил время наедине с собственными мыслями и нудящим голосом. Неудивительно, что вскоре на фоне событий начали проседать результаты, добавляя ещё больше раздражения и в первую очередь на самого себя.       Теперь уже, как ему ранее думалось «неправильное» и «постыдное» мышление перекочевало в категорию «странное». Одно дело ведь, когда ты просто признаёшь чужую наружную красоту, восхищаешься ею, подобно картинам эпохи Возрождения. И другое же дело, когда начинаешь вожделеть человека в плотском, греховном смысле и неосознанно представляешь у себя в голове весьма пикантные сцены, слишком часто воображая о тех или иных кадрах, заставляющих чуть ли не выпадать из реальности на некоторое время. Казалось бы, Макс уже давно прошёл через пубертат и все его вытекающие, но даже в нём он не испытывал столь сильного и долгого влечения к человеку, а уж более того — к мужчине, с которым приходится соперничать на трассах в течение всего года.

***

      Он привык к риску. Буквально вся его жизнь — один сплошной риск, на который он самолично дал согласие без всяких сожалений. Ну, или не самолично, а по указке человека, что ранее «курировал» всю его юность, но ведь не суть важна, верно? Один случайный, неправильный поворот, неудачное стечение обстоятельств — и ты, как минимум, можешь оказаться на больничной койке, а как максимум — встретиться самолично с Апостолом Петром, что отведёт на тот свет к праотцам. Наверное, самая частая фраза, которую слышал Ферстаппен за свою жизнь: «Лучше рискнуть и пожалеть, чем не рискнуть и жалеть всю жизнь». И, знаете, он ведь рискнул, в очередной раз сделав крупную, достаточно опрометчивую на первый взгляд ставку, которая с лёгкостью могла бы и не сыграть, оставив пилота ни с чем.       Он рискнул. И теперь, находясь в тесной кабинке туалета, чувствуя, как градус алкоголя с новой волной и силой ударяет в голову, прижимает тяжело дышащего Джорджа к стене, тотчас же норовя запустить руки под белую рубашку, лишь бы ощутить нежность чужой кожи под пальцами. Поцелуй выходит смазанным, несколько рваным и хаотичным, но им обоим сейчас точно нет дела до какой-то там эстетики. Оба, изрядно выпившие после празднования очередного Гран-При, хотели лишь одного — секса. Да, это не самое подходящее место, но когда становится совсем невтерпёж и хочется прямо здесь и сейчас, то ничего не попишешь. Джордж плавился под чужими прикосновениями, лёгкими укусами в плечи и ключицы, а Максу срывало крышу от одного только вида на партнёра: с расфокусированным взглядом, растрёпанными волосами и красными от поцелуев губами. Кто бы только мог подумать, что подобное желание и интерес вдруг окажутся обоюдными? Однако же думать о лишнем не хотелось, да и времени на это не было в столь интимной обстановке, когда перед тобой вживую стоит виновник влажных снов и фантазий.       Они не стали неожиданно влюблённой парочкой, не начали встречаться после первого же раза — да и после такого рода регулярно повторяющихся «сессий» — как это обычно случается в малобюджетном и низкопробном кино. Их чувства — взаимный интерес, точно эксперимент, подкреплённый желанием время от времени удовлетворять собственную потребность в сексе, ничего более. Да и, к тому же, ни один из них не поднимал подобную тему в разговоре, будто бы безмолвно приняв понятные друг для друга правила игры и всё на этом. Иначе говоря, стали удобными секс-партнёрами и приятным отвлечением от творящегося вокруг хаоса.       Макс всегда брал напором, когда ему только вздумается: будто нарочно подгадывая, он выбирал самый неожиданный для этого момент. Резко, быстро и непредсказуемо, прямо как на гоночной трассе — не знаешь, что ожидать от него в следующую секунду, не можешь предугадать его дальнейшие действия. Джорджу безумно нравилась эта столь противоречивая черта в Ферстаппене, когда дело касалось плотских утех. Постоянно удерживая себя в каких-то выдуманных рамках, Расселл не мог позволить себе подобных вещей и действий, извечно ютясь по углам собственных жёстко выстроенных границ. Дать такую слабину, снять давно уже будто бы намертво приклеенную к лицу британскую маску приличия он мог лишь оставаясь наедине с Максом и с его бешеной инициативой, рвением. Джордж никогда не признался бы вслух о том, что ему нравится делать такие вещи в неподходящих для этого местах — точно как адреналин, легальный наркотик, выбрасываемый в организм и циркулирующий по крови во время заездов. Ведь, кажется, пилоты своего рода зависимы от этих бешеных ощущений. Мысли о том, что их могут случайно застать в столь пикантный момент, только подогревали чувства, вызывали остро-приятный мандраж по всему телу, заставляя обоих действовать в ускоренном темпе для получения долгожданного и взаимного удовольствия. И хоть Расселл из раза в раз твердил Максу о том, что общественные места вызывают у него неприязнь со страхом, телом и эмоциями он же упивался от накрывающей с головой эйфории.       Максу же нравилось то, как Джордж из раза в раз проваливал свои же попытки выбраться из — по мнению Расселла — рискованной ситуации, строя из себя подобие педантичной недотроги. Он всё прекрасно понимал, считывал язык тела по горящим от голода и желания глазам, по тяжёлым, томным вздохам и стонам; по случайно сорванным с уст мольбам и так мягко, невероятно ласково произнесённом имени: «Макс». Ему до дрожи нравилось с силой фиксировать тонкие запястья Джорджа, сдавливать узкую талию под собой, контролировать ситуацию и задавать нужный темп, приводя и себя, и партнёра до апогея. Расселл любил дразнить — нагло, дерзко и бессовестно, доводя и без того накалённую атмосферу в воздухе до точки кипения. И Макс соврал бы, сказав, что подобная черта ему противна. Напротив, не принадлежи эти нахальные, аккуратные губы Джорджу, с которых то и дело срываются саркастичные замечания, он бы и подавно не постеснялся применить кулак в действии.       С долгожданным переходом Джорджа в «Мерседес» что-то помимо новой команды, болида и жгучего желания с рвением покорять новые вершины, начало кардинально меняться. Нет, дело было не в окружении и обстановке. Проблема явилась оттуда, откуда её, очевидно, совсем не ждали, и крылась значительно глубже. Подобный формат взаимоотношений с Максом был неизменен, а что более удивительно, между ними не возникало пауз — наверное, только эта часть гонок хвасталась столь невероятной стабильностью. При виде Макса, во время разговоров и проведения очередных «сессий», при случайно брошенном взгляде на пилота «Ред Булла» Джордж начинал испытывать весьма противоречивые чувства. Была ли это привязанность? За эти годы, проведённые бок о бок — бесспорно, она просто не могла не возникнуть. Симпатия? Как к коллеге, к человеку и пилоту — тоже само собой. Что-то большее? И даже тут ответ не заставил себя долго ждать, вынуждая нутро Расселла тягуче-приятно сжиматься, а сердце пропускать будто бы с миллионов ударов. Наверное, всем нам известно, к чему ведут подобные знаки.       Джордж, как и Макс тогда, решил рискнуть. Отличались они друг от друга лишь тем, что для Ферстаппена риск — некая повседневная обыденность, в то время как для Расселла он означал шаг в неизвестность, влекущий за собой страх и неприятный мандраж, растекающийся холодом и мелкой судорогой по телу. Он всегда придерживался рациональности, выделялся своей эдакой стратегической чертой на трассе, стараясь продумывать действия наперёд, здраво оценивая собственные силы и способности на поле боя. И если в случае Макса, тогда поставившего без задней мысли на игровое поле все фишки, номинал которых исчислялся возможными слухами, косыми взглядами, отвращением со стороны мужчины и невесть какими последствиями для пилота «Ред Булла», то на кону у Джорджа, в противовес, были выставлены его собственные, не поддающиеся всякому контролю чувства. Быть может, зная наперёд возможный исход, Рассел не сделал бы заведомо проигрышный для себя и этих взаимоотношений ход. И знай он о последствиях, наверняка послал бы Макса и его предложение интимного характера в клубе ещё тогда.

How can we go back to being friends

When we just shared a bed?

How can you look at me and pretend

I'm someone you've never met?

      Тяжёлое, удушающее и, очевидно, не сулящее ничего хорошего молчание повисло на миг в номере. Оба, словно не решаясь вымолвить и слова, смотрели друг на друга, замерев на месте, точно в немом кино. Только что Джордж признался в своих чувствах Максу — впервые за столько лет открыл душу, ничего не утаивая и говоря всё, что только в голову приходило; поставил себя в самое уязвимое положение перед тем, кто одним лишь взглядом мог вознести до небес и точно так же с грохотом опустить на землю. Он вверил холодное оружие, позволяя вершить судьбу влюблённого и обезоруженного глупца. Молчание со стороны Ферстаппена давило, заставляя коварным, тревожным мыслям то и дело множиться в голове: о чём сейчас думал Макс? Есть ли хоть крохотная надежда на то, что чувства окажутся взаимными и принятыми? Не будет ли он осмеян или унижен за подобные откровения? — Твою мать, Джордж… Зачем ты только всё усложняешь? Честно, я без понятия, что тебе на это ответить, — издав тяжёлый вздох, наконец прервал тишину Ферстаппен, пряча лицо в ладонях, словно пытаясь переосмыслить всё творящееся вокруг. С минуты помассировав ноющие виски, мужчина наконец продолжил свой монолог, медленно поднимая теперь уже холодный, беспристрастный взгляд на Расселла. — Я не отвечу тебе взаимностью. Чёрт, всё же было так хорошо, к чему эти чувства в наших отношениях?       Чужой ответ больно резанул по сердцу. Джордж солгал бы, сказав, что ожидал взаимности со стороны Макса — от кого угодно, но точно не от него. И всё же он до последнего надеялся хоть на что-то, утешал себя подобными мыслями, стараясь держаться на плаву и не окунаться с головой в омут и мрак собственной тревожности. Это было больно, чертовски больно, ведь впервые за долгое время Расселл влюбился по-настоящему, прямо как подросток, которому моментально вскружило голову от наплыва гормонов и чувств. Но реальность бьёт сильно, бьёт беспощадно, заставляя вернуться из грёз, напоминая, что хэппи-энд возможен разве что только в голливудском кино. Продолжая молча смотреть друг на друга, оба уже прекрасно понимали, что сегодняшний день знаменует окончанием их удобных «взаимоотношений», возвращая обратно на роли коллег и соперников. И не то, чтобы Джордж намеренно сбегал от ответственности или же наличие чувств того смущало Макса, никак нет, оба прекрасно понимали, какой конец ожидает столь лаконичную историю. Лучше будет прямо сейчас снять с себя розовые очки, взглянув неприятной правде в глаза, нежели месяцами тешить себя призрачными надеждами на что-то.       Джордж уже давно не подросток, в котором то и дело играет спесь бунтарских эмоций. Он не задаёт лишних вопросов, не озвучивает своё огорчение и не устраивает показательных шоу. Он лишь качает головой, принимая чужую позицию; бегает глазами по комнате и интерьеру, стараясь не смотреть на Макса и нервно мнёт край рубашки. Внешне он, быть может, выглядит лишь слегка напряжённым, но по-прежнему стабильным, тем не менее, внутри него всё рушится, с грохотом и лязгом разбиваясь на мелкие, острые осколки, о которые без труда можно рассечь кожу. Ком так и норовит подступить к горлу, но Рассел старательно игнорирует это ощущение, возвращая себе привычное самообладание. Он впервые осмелился на крупную ставку и тут же проиграл её, не успев даже ощутить на кончике языка привкус сладкого азарта и победы.       Лишь оказавшись наедине с собой, Джордж смог позволить всем тем запертым, неозвученным чувствам и эмоциям выйти наружу: согнувшись на краю кровати и спрятав лицо в ладонях, в холодной и тёмной комнате начали раздаваться слабые всхлипывания. И дело ведь было отнюдь не столько в очевидном отказе с чужой стороны, сколько в ощущении собственного же бессилия. От того, на что невозможно повлиять или изменить — то, что нам неподвластно и непокорно. И по большей части это касалось собственных же чувств, которые приходилось проживать день ото дня, подобно бесконечно крутящемуся колесу Сансары. С чувствами невозможно договориться, выйти на конструктивный диалог, придя к какому-то общему компромиссу, как и невозможно разом приглушить, откинув в дальний ящик своих чертог. Это подобно огромному лесному пожару, бушующему сквозь деревья и выжигающему собой всё, до чего только коснётся кончик пламени, оставляя после себя лишь серый пепел. Джордж, кажется, давно уже позабыл, каково это — быть отверженным. И сколь сильна, продолжительна эта боль.       Самое сложное — притворяться друг другу незнакомцами. Незнакомцами, что разделяют общую историю и массу воспоминаний. Тяжело смотреть в теперь уже холодные, полные безразличия глаза, в которых когда-то безудержно играло пламя дикого интереса и желания. Джордж и понятия не имел, что происходило в голове Макса весь оставшийся сезон, ведь он был единственным человеком в паддоке, чьи мысли невозможно предугадать — ни в жизни, ни на трассе. Скучал ли он, изредка бросая короткие взгляды в сторону Расселла, предавался ли глубоким размышлениям в минуты уединения или же перелистнул страницу, заведомо вырвав написанную ими двумя небольшую историю? Джорджу хотелось бы верить, что его присутствие всё же оставило пусть и небольшой, но след в чужой жизни.       От ненависти до любви всего один шаг, верно? Но куда реже можно услышать эту же фразу, сказанную наоборот. Джордж и сам не понял, в какой момент все те нежные, греющие нутро любовные переживания в одночасье обернулись раздражением и ненавистью. Словно бы в отчаянных попытках защитить себя и свои хрупкие, подобно хрусталю, чувства, он не нашёл решения лучше, чем обратить их в полную противоположность. Потому что так легче, менее болезненно и травмирующе. А вечно голодная на сенсации со сплетнями публика мгновенно заметила и подхватила неожиданно возникшее напряжение между пилотами: случайное столкновение болидов с проколом, выяснение отношений прямо под множеством камер, завуалированные, но тем не менее нелестные высказывания друг о друге на интервью. И пока окружение связывало столь радикальные перемены во взаимоотношениях двух мужчин с инцидентом на трассе и абсолютной противоположностью схлестнувшихся характеров, лишь им одним была ясна истинная причина происходящего. Расселл отличался от многих пилотов своей неконфликтностью и аккуратностью в высказываниях — так по-британски — а также умением сдерживать себя, старательно демонстрируя ту самую маску «стабильности», коей нарекли его в паддоке и чем он сам нередко гордился. И единственным, кто смог задеть его тонкие струны души, оказался Макс Ферстаппен, надломивший эту «маску».       Это не была ненависть к Максу в её чистом виде, а скорее искажённое восприятие под влиянием разом обрушившихся неукротимых чувств, что не угасали даже спустя время. Когда, ощущая себя словно бы на самом дне, не находится решения лучше, чем обратить всё в пепел; выстроить вокруг себя огромные стены, словно бы боясь вновь совершить столь опрометчивую ошибку в своей жизни — подпустить к себе человека, вселив в себя же призрачную иллюзию, в эгоистичных попытках утешить собственное эго с эмоциями. И ведь Джордж понимал, твердил себе, что всё произошедшее — всецело его вина, и не стоило так сильно утопать в сладких грёзах, зная, сколь неприятна и жестока реальность ощущается после. Он не перестал испытывать любовные переживания, напротив, под огромным защитным слоем всё ещё теплились нежные и ласковые чувства, а также множество приятных воспоминаний и мягких слов. Расселлу просто необходима была защита и для себя он нашёл её в таком обличье — с помощью игнорирования и конфликтов, словно сквозь всё это пытаясь передать неугасающую обиду в сердце.              Единственное, что осталось неизменным между ними — соперничество и борьба за чемпионский титул.

***

      Время лечит — позволяет прожить эмоции, успокоить сердце и разум, вот только шрамы, оставленные на душе, остаются с нами до конца дней. Это горькое напоминание о совершённых ошибках и полученном опыте, без которого не было бы возможным стать тем, кем мы являемся сейчас. И всё же, быть может, некоторым ошибкам суждено было произойти для того, чтобы стать новой отправной точкой в переосмыслении важных вещей? Ведь, как бы грустно и жестоко ни звучало, для того, чтобы в полной мере понять ценность чего-то, нужно для начала потерять это.       Некогда стоявшая у всех на слуху борьба между пилотами «Мерседеса» и «Ред Булла» постепенно сошла на нет к концу очередного сезона, будто бы окончательно изжив своё. Джордж истратил всё топливо, сгорел изнутри лишь для того, чтобы наконец обрести покой, похоронив и позабыв о ранее терзавших его обидах. Встреча с чужим взглядом не вызывала лёгкую мурашку и мандраж по телу, мысли о Ферстаппене больше не занимали всё пространство, а чужое присутствие рядом перестало сопровождаться неприятно искрящим напряжением в воздухе. Освободившись от мнимых оков, сотканных из чувств и эмоций, Расселл постепенно начал вновь расцветать, возвращая себе утраченную форму. Скажи ему кто ранее, что все те мучительные переживания сойдут на нет, точно не поверил бы, будучи твёрдо уверенным в том, что эта боль продолжит тянуться за ним до самого конца.       Изменения не обошли стороной и самого Макса: то и дело разящая, да бьющая ключом агрессия, коей отличался пилот от своих соперников, постепенно сменилась некоторой терпимостью и спокойствием. Кто-то в паддоке объяснял это всё возрастом, оттесняющим весь тот горячий юношеский пыл, кто-то говорил о набранном опыте и уверенности в силах на трассе, но находились средь публики и те, кто выражал откровенное недовольство подобным, сетуя на то, что пилот лишился своей изюминки. Истинная причина перемен известна лишь самому Максу — он не дал бы и повода на появление слухов, всё время держа лицо и контролируя ситуацию из-за собственной же гордости, не позволяющей открыться даже близким. Он не верил в карму, однако то, что стало происходить с ним последние несколько месяцев, невозможно было охарактеризовать как обычное стечение обстоятельств или же случайность. Это не спокойствие, а медленное разрушение.       Он знал, что рано или поздно произойдёт «расставание» с Джорджем. И несмотря на все те эмоции, ту впечатляющую интенсивность плотских чувств, что они дарили друг другу, Ферстаппен до самого конца выдерживал собственные границы, не желая с головой уходить в этот омут, страшась предстать в уязвимом положении. Страх потери контроля стоял куда выше всего остального и именно поэтому он отпустил Расселла без всяких сожалений, без извинений за собственные чувства и взгляды. И это же впоследствии сыграло с ним злую шутку, будто бы сама судьба-злодейка решила потешиться над пилотом. Первое время Макс действительно не чувствовал угрызений совести за произошедшее, словно ему и правда удалось стереть из своих чертогов памяти бесчисленное количество событий, связанных с Джорджем. И лишь затем беда пришла оттуда, откуда её никогда не ждут: сначала в голове всплывали приятные эпизоды, неназойливые и эфемерные мысли, что впоследствии начали постепенно заполонять всю голову, точно перехватывая собой власть. Следом за ними последовало скребущее на душе чувство утраты и тоски, больно ударяющее по сердцу с такой силой, что порой приходилось сжимать грудную клетку. И, честно говоря, куда лучше испытывать физическую боль, нежели душевную, что невозможно просто так унять, приняв волшебную таблетку с обезболивающим.       Это тоже была своего рода борьба, только на сей раз в роли своего соперника выступал он сам. Поиск новых знакомств и небольших свиданий стали первой попыткой отвлечения, но из раза в раз ничего дальше лёгкого, непринуждённого общения не заходило. И нет, дело было вовсе не в спутницах, что отличались своей красотой и манерами, а в самом Максе. Все те эмоции, что он испытывал с ними были до жалкого ничтожны в сравнении с тем, что ему доводилось испытывать те несколько лет с Джорджем. С каждой новой встречей вся та тянущая тоска лишь сильнее давала о себе знать, заставляя лишь сильнее погружаться в размышления.       Сложнее всего Максу было находиться вместе с Джорджем на квалификациях и Гран-при: постоянно, будто бы неосознанно, ловя глазами фигуру пилота, порой даже не замечая, насколько же непростительно долго держался его взгляд. Невыносимо было находиться в одном помещении во время дачи интервью, слыша чужой голос и находясь друг от друга на расстоянии вытянутой руки, при этом прикладывая все свои силы для того, чтобы ненароком не выдать себя перед объективами камер.              Макс, сам того не замечая, искал его в каждом прохожем, в каждой непродолжительной интрижке, в мимолётных беседах; неосознанно цеплялся в людях за те мелочи, что хотя бы отдалённо напоминали ему Джорджа. Но они — другие. Невозможно переписать входящих в твою жизнь людей под свои желания и требования, как и невозможно отыскать столь же схожую во всех аспектах личность из прошлого, что мерещится в каждой детали теперь ещё и в настоящем. Подобное в своей жизни Макс испытывал впервые — точно как всё, что когда-то было связано с Джорджем, — а неизвестность, как все мы знаем, нередко взывает к страху, заставляя перебирать и накладывать когда-то работающие, но теперь уже неподходящие решения. Те, что впоследствии толкают на совершение ошибок, после которых пилота, привыкшего видеть перед собой лишь победы, обуревала болезненная и режущая по сердцу горечь. Макс откровенно соврал бы, сказав, что причиной нарастающей и неунимающейся тоски является его излишняя критичность к людям, отчаянно пытающимся отыскать путь к сердцу. И, наверное, было бы куда лучше не осознавать причину своих смятений, ссылаясь на самые банальные вещи, что первыми всплывают в голове при попытках оправдать то или иное действие. Он понимал всё столь хорошо, что хотелось не просто сбежать от собственных мыслей и переживаний, а отделить их от себя, стерев эти фрагменты из своей памяти, начав затем строить личную жизнь без оглядки на прошлое. В глазах окружающих его людей он выглядел всё тем же неизменным Максом Ферстаппеном — лучшим гонщиком пелотона, который плевать хотел на любые правила — и лишь за закрытыми дверьми и вдали от камер он изнывал от печали, топя ту в бесчисленных бутылках крепкого алкоголя. Лишь бы забыться, лишь бы хоть на миг не испытывать чувство вины.       Зимний перерыв должен был дать, как думалось Максу, не столько физическую разгрузку, сколько моральную — вдали от камер, шума и, что самое главное, Джорджа, решившего основательно поселиться в его голове и мыслях. Большая, искусно и дорого украшенная квартира в Монако впервые за несколько лет стала казаться слишком холодной и пустой для него одного, точно лишённой всякой души и уюта. На прозрачном столе в гостиной небрежным рядом были выставлены пустые бутылки дорогого односолодового виски и, наверное, зайди в этот момент случайно кто в гости, не подумал бы, что за неделю такое количество осилил всего один человек. Сидя на диване со стаканом горячительного, Макс стеклянными глазами — не то от алкоголя, не то от вновь накрывшей с головой тоски — безэмоционально смотрел на сменяющуюся картинку телевизора. Он то и делал, что прокручивал в своей голове возможные сценарии: что было бы сейчас, не отрезав он столь грубо и резко их тогдашний разговор в номере? Если бы только дал шанс, не находился бы в столь жалком положении? Было стыдно от самого себя.       Рука мужчины невольно потянулась к телефону, сразу же переходя к многочисленному списку контактов. Только вот среди этого множества ему нужен был один единственный, позвонить на номер которого доселе ему не позволяла собственная гордость со страхом. Каждый раз от звонка его нарочито отговаривал внутренний голос, то и дело твердя одно и то же о том, что после совершённого от него, как минимум, не захочется видеть ни сообщений, ни тем более входящих звонков. Да и, к тому же, не было никаких гарантий того, что его не сбросят и не проигнорируют. Но, быть может, Максу как раз-таки было необходимо поставить для себя точку — пусть даже если ею окажется молчание. Где-то с минуту Ферстаппен неуверенно разглядывал контакт, подписанный именем «Джордж», словно бы взвешивая все «за» и «против». Но ведь кто не рискует, тот не пьёт шампанское, не так ли? И он вновь повторил ход.       Громко раздающиеся телефонные гудки длились до безобразия долго, заставляя мучиться от каждого протяжного звука. Макс нервно сглотнул, даже не надеясь на то, что кто-то поднимет трубку в столь поздний час. И что он скажет? Послушают ли его вообще? Или, быть может, лучше сбросить, списав всё на случайность? Но не успел мужчина что-либо предпринять, как на том конце провода послышался до боли знакомый голос, заставляющий Макса утратить дар речи на пару мгновений. — Алло? Макс? — голос Джорджа звучал немного уставшим и сонным. Ферстаппен же, оцепенев от неожиданности, продолжал глупо молчать в трубку, вынуждая тем самым Расселла испытывать нарастающее раздражение. Ведь для него совсем был непонятен подобный жест: в конце концов, последний их телефонный разговор состоялся многими месяцами ранее и оставил не самое приятное впечатление с послевкусием. — Если ты решил пошутить таким образом, то... — Извини, если отвлёк тебя, Джордж, просто... — не успел Расселл закончить своё предложение, как Макс, вовремя спохватившись, наконец отыскал в себе силы на откровения. Мысли путались в голове, грудь неприятно сжимало от лёгкой тревоги, заставляя мужчину выдерживать небольшие паузы между предложениями. Если он не сможет сказать это сейчас, то, вероятнее, шанса у него уже не будет. — Чёрт, мне так стыдно. Я грёбаный козёл, да? Последнее, чего мне хотелось бы, — чтобы ты слышал меня таким. Такое ощущение, будто чувство вины с одиночеством добивают меня. И, боже, я не знаю, что за чертовщина со мной происходит последние месяцы, но ты просто не выходишь у меня из головы! Можешь называть меня мудаком, думаю, это будет справедливо после всего случившегося между нами. Блять, я просто пьян, не бери в голову.       Теперь уже молчали двое. Джордж, наверное, ещё никогда прежде не видел такой стороны Ферстаппена — слабую, уязвимую, но вместе с тем наполненную искренностью. Он имел полное право послать его и нагрубить вдогонку, заблокировать все контакты, оборвать связи, дав почувствовать то, через какие унижения ему самому пришлось пройти в своё время. Быть может, дело было в количестве выпитого и стоит тому только прийти в себя, протрезвев, этот диалог будет благополучно забыт. Только вот что-то вновь тронуло струны души Джорджа, не позволив повесить трубку. Наверное, в нём ещё теплились крупицы надежды. — И ведь какая ирония: чемпион мира с миллионами фанатов по всему миру и заслуженным среди публики уважением убивается от одиночества, пытаясь хоть ненадолго забыться бутылкой крепкого. Нашёл правду на дне, Ферстаппен? — лёгкий, приятный смешок Джорджа на той стороне заставил тепло разлиться по всему телу мужчины, а тревоги отойти на задний план. Пусть это и было откровенной насмешкой со стороны, но Максу, честно говоря, было всё равно на эти мелочи сейчас. — Буду через двадцать минут. Ты ведь не сменил адрес, надеюсь?

Дай мне руку, мы убежим домой

Ты не придёшь домой, теперь ты навсегда со мной Я знаю, ты видишь свет, ты дальше будешь сниться мне