The Weight of Quiet Things/Бремя тихих вещей

Радиатор издал болезненный, неровный вздох, выпустив сухой, ощутимый поток тепла, который дерзко растёкся по оконным стёклам, отражающим опалесцирующий холод. Их комната была полем непрекращающейся эстетической битвы — пространством, рождённым в результате столкновения, где мебель из красного дерева противостояла агрессивной яркости разноцветных пледов, а чёрные ритуальные свечи были стратегически расставлены между баночками с разноцветными блёстками. Чучело ворона, восседавшее на ветке, как часовой, носило свою вязаную ливрею как знак ироничной чести. Атмосфера была свидетельством их перемирия: едва уловимый аромат жареного мяса от Уэнсдей, резкий запах цитрусовых и тёплое, настойчивое облако ванильного спрея для тела от Энид. В данный момент Энид Синклер лежала, свернувшись калачиком, на викторианском диване цвета тёмных сливовых сумерек. Её ноги были плотно поджаты, а сама она была одета в мягкую лавандовую толстовку с капюшоном, которая износилась на манжетах от частого использования. Этот жест выдавал внезапную и сильную потребность в комфорте. Её волосы, отросшие после Невермора, теперь представляли собой неукротимую львиную гриву. Золотистая, залитая солнцем основа была самым ярким выражением её характера: упрямого, тёплого и дерзко живого, с прядями выцветшего персикового и бледно-фиолетового цветов, которые цеплялись за кончики, словно последнее прекрасное свечение неоновой мечты, не желающей сдаваться. Платиновые пряди, где блондинка была самой светлой, ловили каждый осколок окружающего света, вспыхивая хаотичной, сияющей энергией, которая обретала собственную красоту. Это был обжитый хаос, цвет души, которая приняла несовершенство, а распущенные светлые пряди выбивались из небрежного пучка, в который были собраны, и завивались у её щёк, словно игривый, разумный шёпот. Её неугомонная энергия наполняла угол, пока она лениво водила ногтем, выкрашенным в бирюзовый цвет, по облупившейся краске на раме дивана. Это был маленький нервный тик, который, как давно поняла Уэнсдей, в самом сокровенном гуле её внутреннего волка означал самое искреннее намерение. Напротив неё, у небольшого письменного стола, который они нашли в комиссионном магазине, стояла Уэнсдей Аддамс. Стол был из тёмного, как чернила, дуба, его поверхность была усеяна незаконченными набросками, перьевыми ручками и вазой с засохшими фиалками. Она была одета в чёрный шёлковый халат, который отражал немного серого дневного света, пробивавшегося сквозь облака, и подчёркивал чёткую линию ребристой майки под ним. Кроме того, она была босиком, что случалось довольно редко. Ступни Уэнсдей, которые редко можно было увидеть, но которые всегда были безупречны, представляли собой образец молчаливой, маниакальной скрупулезности. Ее ногти на ногах были не просто некрашеными, они были тщательно ухоженными, воплощая ее философию совершенного ахроматического безразличия. Они были аккуратно подпилены, образуя четкие квадраты, а их края были настолько острыми, что могли бы разрезать тонкую нить. Поверхность ногтей была отполирована до матового белого цвета — оттенка чистого, недавно отбеленного фарфора. Это был естественный пигмент смерти, холодное, клиническое утверждение, отвергающее все оттенки и теплоту. На каждом большом пальце ноги было тяжёлое кольцо, изготовленное на заказ. Это были не изящные серебряные кольца, которые предпочитали обычные люди, а необычные кованые железные браслеты, почерневшие от времени и износа, с грубой и суровой текстурой. Левое кольцо представляло собой просто толстую ржавую дужку, напоминающую о суровой дисциплине кандалов. Правое же было украшено крошечной, искусно выполненной скульптурой чёрного паука, чьи восемь лапок впивались в металл, словно готовясь нанести безболезненный ядовитый удар. Эффект был не декоративным, а сакральным: тонкое, скрытое посвящение прекрасной, вечной тьме, которую она несла с собой, вплоть до самой земли, по которой она шла. Её поза была безупречной, а выражение лица — почти медитативным, хотя её взгляд — непостижимый, неторопливый, неумолимый — был устремлён на дёргающиеся руки Энид. — Прекрати, mi lobo, — велела Уэнсдей, и слова сорвались с её губ, словно прохладный туман. — Этот беспокойный цикл - вульгарная какофония, которая действует мне на нервы ещё сильнее, чем печальная мелодия радиатора. Она разрушает архитектуру моего покоя. Энид замерла, так и не разжав пальцев, сжимавших потрепанный край толстовки. Извинение вертелось у нее на языке, но она не произносила его, потому что знала, что Уэнсдей на самом деле не хочет его слышать. Она снова сидела у окна, выпрямив спину, и ее профиль вырисовывался в свете лампы, как у заблудшей святой. Но Энид заметила, как ее большой палец коснулся корешка книги, которую она на самом деле не читала, — это было самым незначительным проявлением беспокойства. Так Уэнсдей мерила шагами комнату. Так она волновалась. Энид заставила себя перестать теребить нитку и сложила руки на коленях, но дрожь всё равно не покидала её. В комнате было слишком тихо — только гудение старых труб и статическое напряжение невысказанных слов. Она на мгновение встретилась взглядом с Уэнсдей, и вот оно — едва заметная морщинка между бровями, тень беспокойства, замаскированная под раздражение. Уэнсдей смотрела на неё дольше, чем было необходимо, и этого было достаточно, чтобы Энид поняла: на самом деле её не отчитывали, а проверяли — на единственном языке, на котором Уэнсдей Аддамс могла говорить бегло. Энид выдохнула, напряжение спало, нервная энергия рассеялась, как тепло по холодному металлу. Уэнсдей перевернула ещё одну страницу, которую не читала, жест был резким, но пустым, и Энид позволила себе улыбнуться — едва заметно, краем губ, со знанием дела. Потому что Уэнсдей могла сколько угодно изображать раздражение, но её пальцы сжимали книгу слишком крепко, чтобы это было правдой. Энид поморщилась и выдавила из себя робкую полуулыбку, словно пытаясь посмеяться над собой, пока её не отругали. — Да, я знаю, прости, Уэнс, — сказала она лёгким, но слишком торопливым голосом. — Я просто... снова почувствовала этот странный прилив сил, понимаешь? Как будто воздух стал тяжёлым, а мой мозг занялся паркуром. — Она провела рукой по волосам, отчего они встали ещё более торчком, чем раньше, а на кончиках заискрились статические разряды. — Может, дело в погоде или ещё в чём-то. Из-за облаков всё кажется меньше. Как будто небо прижимается к окнам, пытаясь подслушать. — Она сделала паузу и посмотрела на Уэнсдей, словно проверяя, как воспримется её метафора. — Это глупо, я знаю, но в пасмурные дни мне всегда кажется, что я нахожусь внутри снежного шара, который кто-то забыл стряхнуть с полки. Уэнсдей склонила голову набок и взглянула в окно. Беспорядок в комнате внезапно стал заметнее, его заливал холодный, бледный свет. Облака висели низко, тяжёлые и безжизненные, как будто само небо не имело достаточной мотивации для движения. — Мир не задерживает дыхание, Энид, — сказала она наконец ровным и тихим голосом, словно рассекая мысль скальпелем. — Он выдыхает. Постоянно. А вот ты, похоже, намерена задохнуться. Энид прислонилась к спинке, скрестив руки на груди и закутавшись в огромную толстовку с капюшоном. Её волосы были растрёпаны после сна. Она рассмеялась себе под нос — то ли с нежностью, то ли с раздражением. — Ты говоришь это так, что это звучит одновременно поэтично и оскорбительно. Уэнсдей отвернулась от окна, приподняв одну бровь. — Я стремлюсь к точности. В комнате гудел радиатор, на столе лежали несколько разбросанных альбомов для рисования, в которых отражался свет. Энид пошевелилась, смахнула со щеки выбившуюся прядь и постаралась не выглядеть такой уставшей, какой себя чувствовала. — Знаешь, большинство людей просто сказали бы: «Эй, детка, ты в порядке?» — Я отказываюсь участвовать в вялом лингвистическом упадке, — сухо ответила Уэнсдей. Она пересекла комнату — босая, бесшумно, и доски предательски заскрипели, только когда она подошла к Энид. Она осторожно приподняла подбородок Энид двумя средними пальцами с короткими ногтями цвета оникса, царапающими кожу. — Я считаю, что твое возбуждённое состояние контрпродуктивно, но я понимаю, в чём причина. Ты пытаетешь избавиться от тревоги с помощью движения, но это в корне неверный механизм. Твоя паника слишком громкая и мешает разглядеть мелкие, но важные детали, которые нам нужно изучить. Она провела рукой по шее Энид, не касаясь её, но достаточно близко, чтобы воздух между ними наэлектризовался. Неестественный, яркий жар волка Энид исходил от неё великолепными, ритмичными волнами, которые соответствовали биению животного под её кожей и почти обжигали ладонь Уэнсдей. — В спокойствии есть особая, холодная польза. Перестань загонять себя в преждевременную могилу. Если грядет худшее, ты ничего не можешь сделать прямо сейчас, кроме как ждать этого с достоинством. Мы — единое целое. Ты тратишь совершенно ненужный адреналин на гипотетические исходы, которые я уже спланировала, подробно описала и приняла. Mi loba, выдохни. Энид моргнула, испытывая одновременно раздражение и лёгкое тепло, которое всегда возникало, когда Уэнсдей говорила что-то властным тоном, мягким и непреклонным. — Что, типа… прямо сейчас? Отражение Уэнсдей не мигая, мрачно и пристально смотрело на неё. — Да. Пока твои эмоции не вырвались наружу и не оставили следы на стенах. Мне нравится этот серый цвет, Энид. И множество оттенков, которые ты носишь в себе. — Это вызвало настоящий смех, тихий и измученный, но искренний. Уэнсдей отметила его как маленькую победу. Энид закрыла глаза и сделала то, что ей сказали: медленно выдохнула, и поток воздуха успокаивающе зашумел в тишине. — Теперь довольна? — пробормотала она. В её голосе слышалось напряжение. Уэнсдей рассматривала её ещё какое-то время, слегка наклонив голову — так мог бы сделать любопытный ворон. — Счастье, — произнесла она, словно препарируя само это слово, — ненадёжный наркотик. Однако я довольна этим кратковременным возвращением в состояние покоя. Ты ведёшь себя так, как и должна вести себя: сохраняешь энергию, не тратишь её на ненужную театральность. Она опустила взгляд на предплечье Энид, затем протянула руку и провела большим пальцем по плотной сиреневой ткани рукава Энид, словно проверяя её на ощупь. Это было намеренное замещение того прикосновения, которого она на самом деле желала. — Ты выглядишь чуть менее трагично, когда вспоминаешь, что у тебя есть лёгкие, и используешь их не только для гипервентиляции. — Она сделала паузу, и следующее её утверждение прозвучало ещё тяжелее предыдущего. — Если ты снова почувствуешь потребность поддаться панике, постарайся сделать это в том месте, где ковёр уже повреждён. Или, ещё лучше, приходи сюда. Я предпочитаю наблюдать за разрушением вблизи. Энид приоткрыла один глаз и расплылась в умиротворяющей улыбке. — Знаешь, для человека, который утверждает, что не любит сентиментальность, ты довольно милая, когда волнуешься. — Губы Уэнсдей дрогнули — это был лишь намек на улыбку. — Если бы я волновалась, ты бы лежала в больнице, а не устраивала эмоциональный театр в нашей комнате. — Да, ну... — Энид наклонилась вперёд, и её волосы, окутанные тусклым сиянием, заблестели. — Ты всё ещё здесь. Уэнсдей не ответила, но её рука осталась на месте — теперь она лежала на запястье Энид, успокаивая и поддерживая. Где-то вдалеке прогремел гром, но так тихо, что они обе этого не заметили. Только после очередной долгой паузы она заговорила снова, на этот раз тише. — Не заставляй меня повторяться, Энид. Дыши. Энид так и сделала. Медленно. Они сидели в тишине, синхронно дыша — вдыхая, выдыхая, снова вдыхая, — пока ритм не стал неразличимым, превратившись в единый пульс, застывший в тишине между ними. Напряжение покинуло её плечи, и когда она подняла глаза, Уэнсдей была ближе, чем раньше, — достаточно близко, чтобы воздух между ними наполнился слабым ароматом чернил и чая. Уэнсдей поудобнее устроилась на коленях у Энид, словно королева, возвращающаяся на свой трон. Это было неторопливое, обдуманное движение, от которого Энид на полсекунды забыла, как дышать. — Лучше, — пробормотала Уэнсдей всё тем же отстранённым тоном, но уже тише. Это замечание предназначалось только для ушей Энид. — Босс-молокосос? — поддразнила Энид, но её голос звучал мягко, как шёлковая лента, и вся её прежняя тревога наконец растворилась в чистой нежности. Её руки нерешительно — с очаровательной микрозаминкой — коснулись талии Уэнсдей, прежде чем опуститься на неё, словно она всё ещё лихорадочно пыталась понять, позволено ли ей прикасаться к ней или она должна сохранять подобающую дистанцию. Даже спустя столько времени эта старая привычка никуда не делась. Уэнсдей наклонила голову, слегка сдвинув нижнюю челюсть, что служило глубоким жестом одобрения. Её глаза прищурились, и это можно было расценить как смертоносную улыбку в её ограниченном эмоциональном лексиконе. — Кто-то должен поддерживать порядок в этом пастельном убежище. Если ничего не предпринимать, это пространство превратится в жуткое месиво ярких красок. Я обеспечиваю необходимое равновесие. — Эй! — возмутилась Энид, крепче сжимая руки, но в её голосе не было искренности. Она указала на ближайшую стену, где её доска с блестящими наклейками соседствовала с единственной фотографией Уэнсдей, на которой было изображено заброшенное, окутанное туманом кладбище. — Признайся, тебе здесь нравится. Ты практически ручная. Ты уже несколько недель не травишь чайник и редко жалуешься на мою эмбиентную поп-музыку, разве что бормочешь угрозы. Кажется, я на тебя влияю. Уэнсдей подняла руку и длинным бледным пальцем с точностью скальпеля постучала по пульсовой точке на запястье Энид. Прикосновение было уверенным, деловым и совершенно собственническим. — Заблуждение. Я не люблю это, — поправила она резким, как стекло, голосом. — Я просто нахожу предсказуемые закономерности твоего существования... полезными. А если ты попытаешься «оттереться» от меня, то обнаружишь, что мои поверхности покрыты высокотоксичным герметиком. В тот день, когда я «приручусь», я надену один из твоих возмутительных укороченных топов. А до тех пор ты — мое буйство красок и, следовательно, мой идеальный противовес. Наступила тишина — тяжёлая, всеобъемлющая и абсолютная — и длилась она достаточно долго, чтобы Энид начала ёрзать, а её неуёмная энергия грозила разорвать воздух. Прежде чем напряжение нарастало, Уэнсдей позволила себе произнести одно-единственное намерение вслух, и оно прозвучало тише, чем отдалённый плач металла, наполнявший комнату, — И всё же, как ты и сказала… мне здесь нравится. — Тёмные глаза Уэнсдей переместились и уставились в то самое место на шее Энид, где чаще всего бился её пульс. Она слегка наклонила голову, и её коса скользнула по плечу Энид. Следующие слова она произнесла едва слышным шёпотом, интимно и пугающе окончательно. — К сожалению, я прониклась особой атмосферой этого места. Эта комната — всего лишь сосуд. — Истинная ценность этого места заключается в постоянном, неумолимом присутствии твоей волчьей течки. Поэтому мне здесь нравится, потому что… — она сделала паузу, и её голос стал твёрже от абсолютного, неохотного признания, — Ты - единственное, что в этом пространстве не кажется временным вторжением. Ты — мой манящий шёпот сирены, мой необходимый якорь. — Это заявление было аномалией, брешью в неприступной стене её характера, и оно повисло в воздухе, простое и искреннее в своей честности. Энид наклонилась вперёд с озорным блеском в глазах и искренним смехом. — Сирена, говоришь, мисс Аддамс? Моя фамилия ведь не Барклай, верно? Уэнсдей тихо выдохнула — звук был похож на то, как хищник прочищает горло, — и опустила взгляд на губы Энид, медленно проводя ногтем по нижней губе. — Тише. Ты всегда прекрасно предугадываешь мои намерения. Неуверенный смех Энид тут же оборвался, сменившись глубоким, трепетным благоговением. Она не осмеливалась пошевелиться, зная, что такие моменты откровенной привязанности случаются гораздо реже и ценятся выше, чем любой солнечный свет. Она лишь крепче обняла Уэнсдей за талию, безмолвно поклявшись держаться за то, что ей было даровано. *** Тучи сгустились, превратив город в акварельную картину в серо-золотых тонах. Послеполуденный свет лился в окно ленивыми лентами, неравномерно разливаясь по их разномастной квартире. Он очерчивал границы жизни, находящейся где-то между хаосом и уютом: растения в глиняных горшках поникли, их листья побурели, но они упрямо цеплялись за жизнь; скрипка прислонилась к дивану, как усталый часовой, одна струна слегка расстроена из-за небрежного обращения. На полке вкривь и вкось стояли три чёрных скорпиона из «Лего», их неоново-зелёные хвосты, работающие от батареек, слабо пульсировали в полумраке. Ниша над электрическим камином — прибором, который Уэнсдей считала трагическим современным компромиссом, — уже давно была превращена в Святилище Скорпиона. Это было свидетельством упорного, почти геологического оптимизма Энид и непоколебимой одержимости Уэнсдей. За шесть лет их совместной жизни в этом месте накопилась удивительная, но любимая коллекция подарков со скорпионами, каждый из которых в той или иной степени отражал эстетическую капитуляцию. Самым заметным был оригинальный скорпион в натуральную величину, покрытый чёрным лаком, — подарок от Гомеса. Теперь на нём был до смешного маленький шарф ручной вязки в пастельных тонах — дебютное изделие из линейки Энид «Укрощение чудовищ». Рядом с ним стоял ряд фигурок Funko Pops: монохромная Уэнсдей, яркая, хаотичная Энид и прямо между ними — скорпион в розово-металлических тонах, покрытый блёстками, созданный самой Энид. В углу стоял изящный серо-фиолетовый скорпион, связанный крючком матерью Энид. Это был знак примирения от клана Синклер, который Уэнсдей считала до болезненного очаровательным. Годы ссор, оскорблений и пренебрежения наконец сменились комфортным перемирием. В тёмном углу стояла плюшевая версия черепахи — подарок Йоко в качестве шутки. Жёлтый панцирь черепахи заметно потускнел за те ночи, что она провела, перемещаясь с пола к изножью кровати Уэнсдей, — молчаливый и мягкий страж сентиментальности. Даже постельное бельё свидетельствовало об этом: на изготовленном на заказ чёрном пледе, накинутом на стул, был едва заметный угольно-серый узор в виде скорпиона, который можно было разглядеть только при ближайшем рассмотрении. Уэнсдей пошла на эту уступку, потому что, как она однажды холодно сообщила Энид, «повторение обеспечивает необходимые, предсказуемые векторы для моего визуального фокуса». Это было не столько проявлением любви к скорпиону, сколько молчаливым, неоспоримым напоминанием о каждой важной вехе, которую Энид настойчиво отмечала.Рядом с ними лениво булькала лавовая лампа, её расплавленные капли поднимались и опускались в гипнотическом ритме. Пространство представляло собой коллаж из противоречий: треснувшая кофейная кружка балансировала на стопке старых нот, ароматическая палочка догорала в треснувшем керамическом держателе, к потолку поднимался слабый запах ванильного дыма. Пылинки, словно призрачные конфетти, кружились в воздухе, ловя угасающее тепло солнца. Казалось, что в каждом углу слышны отголоски старых споров, ночного смеха и музыки, которая так и не достигла совершенства. Свет не просто осветил комнату — он обнажил безмолвный, ангельский беспорядок жизни, прожитой на полную катушку и с ошибками. Уэнсдей сидела совершенно неподвижно, сложив руки на коленях, словно храня тайну, в то время как пальцы Энид чесались дотянуться и исследовать их. Энид подождала, пока ее pequeño cuervo (маленькая ворона) опустит вуаль и позволит ей расцвести. Тишина затянулась, тяжелая и напряженная. Затем Уэнсдей сократила дистанцию. Ее рука резко дернулась, пальцы вцепились в обесцвеченные розовые корни волос Энид. Она дернула голову Энид назад, обнажив лихорадочно подрагивающую челюсть. — Так лучше, — пробормотала Уэнсдей, касаясь губами обнажённой шеи Энид. Энид всхлипнула, её колени слегка подогнулись, когда Уэнсдей с силой надавила большим пальцем на её трахею, не разрезая воздух — пока что, — но подавая сигнал. *** У Энид перехватило дыхание, — Пожалуйста, — выдавила она из себя, и в этом слове прозвучало отчаяние. — Уэнсдей, пожалуйста... — Её пальцы вцепились в холодный подлотник. Призрак чего–то – возможно, удовлетворения - мелькнул в обсидиановых глазах Уэнсдей, — Такое милое отчаяние, — пробормотала она. Она расположилась так, что гладкая широкая головка плотно прижалась к входу Энид. – Позволь войти. – Мягко скомандовала Уэнсдей. Энид мгновенно подчинилась, отодвинувшись, ее тело с готовностью подалось. Уэнсдей продвигался медленно, мучительно медленно, направляя толстый ствол дюйм за дюймом. Энид ахнула, возобновившееся растяжение было интенсивным, прохладная смазка резко контрастировала с ее внутренним жаром. Уэнсдей пристально наблюдал за ее лицом. – Такая послушная, – выдохнула она низким хриплым голосом. – Ввожу каждый дюйм, как будто ты создана для этого. – Она сделала паузу, когда глубоко погрузилась внутрь. – Скажи мне. – Потребовала она, крепче сжимая бедро Энид. — Да! — вскрикнула Энид, выгибаясь. — Создана для тебя! Создана для этого! — Слова слетали с её губ, искренние и правдивые. Губы Уэнсдей изогнулись в едва заметной, холодной улыбке. Затем она начала двигаться, возобновив свой прежний жестокий ритм. Глубокие, похожие на удары поршня толчки заставляли скользкий ствол двигаться быстро и жёстко, и от каждого удара Энид подбрасывало на кровати. Похвала, произнесённая таким отстранённым тоном, была столь же мощной, как и физическая атака. – Хорошая девочка, — прохрипела Уэнсдей, сопровождая особенно глубокий толчок, от которого у Энид перехватило дыхание. – Идеально. – Сочетание безжалостных толчков и резких одобрительных слов лишило Энид самообладания. Она бурно кончила, из её горла вырвался беззвучный крик, а тело содрогнулось, яростно сжимая вторгшийся в неё член. Уэнсдей продолжала безжалостно трахать Энид, пока та не достигла пика. Её собственное дыхание наконец перехватило от резкого, почти незаметного вздоха, когда она почувствовала неистовые толчки внутри себя. Снаружи клубились спокойные и прохладные облака, они скользили по стеклу — безмятежное отражение бури, разразившейся в тишине между вздохами и биением сердца. *** Неустанные толчки продолжались. Энид всхлипывала, слишком чувствительная и дрожащая, но Уэнсдей крепко держала её за бедро, не давая сдвинуться с места. – Ещё не все, — сухо заявила Уэнсдей. В её голосе звучал тёмный голод, который Энид редко слышала. Резко дёрнув Энид за волосы, Уэнсдей поставила её на ноги и грубо развернула. Энид прислонилась к холодному шкафу, тяжело дыша. Прежде чем она успела осознать произошедшую перемену, Уэнсдей прижала её спиной к твёрдому дереву и закинула одну из ног Энид себе на бедро. Эта поза всё изменила. Толстый ствол скользнул ещё глубже, наткнувшись на место, от которого у Энид перед глазами всё поплыло. Свободная рука Уэнсдей тут же обхватила грудь Энид, пальцы с жестокой точностью сжали и покрутили сосок. Энид вскрикнула, откинув голову на дерево, её грудь бешено подпрыгивала при каждом мощном толчке. — Cara mia, — пробормотала Уэнсдей, и это ласковое обращение резко контрастировало с жёстким ритмом и резкими движениями её пальцев. — Посмотри на себя. Ты совершенно беззащитна. Ты прекрасна без оков. Энид ответила лишь отчаянными, отрывистыми стонами, — Ах! Боже! Пожалуйста! У-Уэнсдей — она захлебнулась от рыданий, когда её захлестнули эмоции. Движения Уэнсдей снова изменились: она перестала двигаться как поршень и начала глубоко вращать бёдрами. Она прижалась к Энид всем телом, и основание, к которому она была привязана, тёрлось о клитор Энид, в то время как член внутри неё двигался медленными, мучительными кругами. Это трение было изысканной пыткой. Энид схватила Уэнсдей за плечи, впиваясь ногтями в бледную кожу, пытаясь удержаться на ногах под натиском. Уэнсдей наклонилась, и её губы коснулись уха Энид. — Почувствуй это, — скомандовала она хриплым голосом. — Каждый сантиметр. Каждый изгиб. – Резкий изогнутый толчок в такт её словам. В ответ Энид пронзительно взвизгнула и ударилась головой о деревянную дверцу шкафа. Ствол, скользкий от возбуждения Энид и прохладной смазки, непристойно блестел между ними, отсвечивая в тусклом свете при каждом движении. Снаружи к окну прилип снег, сбившийся в большие мокрые комья. *** — Cara mia, — выдохнула Уэнсдей, и эти слова прозвучали как тёмная ласка, коснувшаяся влажного от пота виска Энид. Её свободная рука скользнула с груди Энид вниз по её дрожащему боку, пальцы очертили изгиб её бедра, а затем пробрались между их тесно прижатыми телами. Большой палец Уэнсдей нашёл клитор Энид и начал быстро и сильно тереть его, прямо над чувствительным пучком нервов, в то время как ствол продолжал глубоко проникать внутрь. Энид вскрикнула, и из её горла вырвался грубый, прерывистый звук. Ее тело оторвалось от шкафа, удерживаемое только железной хваткой Уэнсдей на бедре и безжалостным давлением, прижимающим ее к шкафу. Теперь по щекам Энид свободно текли слезы, смешиваясь с потом. – Посмотри на себя, – пробормотала Уэнсдей, ее обсидиановые глаза были прикованы к лицу Энид, впитывая полный разгром. – Ты так развратна. Теперь она молча умоляет. Рот Энид открывался и закрывался беззвучно, без слов, ее глаза были широко раскрыты и расфокусированы. Уэнсдей усилила давление большого пальца, и круги стали более резкими и быстрыми. Двойное воздействие — глубокое проникновение и неистовая стимуляция снаружи — подвело Энид к очередному оргазму. Её стоны превратились в бессвязные, прерывистые вздохи. – П-пожалуйста... У-Уэнсдей... нгх. – Её руки слабо царапали спину Уэнсдей. – Энид, — повторила Уэнсдей, на этот раз мягче, почти нежно, несмотря на неумолимый контроль. Она с силой надавила большим пальцем на клитор Энид. – Давай же. – Это была не просьба. Энид содрогнулась. Её оргазм был не одной волной, а серией сильных конвульсий, которые пронзили её, на этот раз беззвучно, с широко открытым ртом, из которого не вырывалось ни звука. Её внутренние мышцы яростно сжимались вокруг ствола, пульсируя в бешеном ритме. Уэнсдей поддерживала её, сохраняя глубокое, ритмичное давление внутри и неустанное трение снаружи, продлевая спазмы до тех пор, пока Энид не обмякла, дрожа всем телом. Только тогда Уэнсдей убрала большой палец, и её собственное дыхание наконец выровнялось. Она на мгновение прижалась лбом ко лбу Энид, закрыв глаза и наслаждаясь дрожью, всё ещё сотрясавшей прижатое к ней тело. Единственным звуком, кроме прерывистого, дрожащего дыхания Энид, был гул радиатора. *** Её рука скользнула вниз по спине Энид, и кончики пальцев коснулись едва заметного рубца на её бедре. Энид вздрогнула и прижалась к ней ещё теснее. В воздухе слабо пахло мылом с бергамотом и мускусным ароматом их общего разврата. Уэнсдей пошевелилась, и у Энид перехватило дыхание, когда твёрдый силикон коснулся внутренней поверхности её бедра. — Ещё? — спросила Уэнсдей клинически отстранённым тоном, в котором, однако, слышалось мрачное обещание. Энид кивнула головой, и её светлые волосы заблестели в лунном свете, проникающем сквозь полупрозрачные занавески. — Да, — её дыхание было прерывистым и хриплым. — Я жажду тебя. — Её зрачки расширились, и янтарный свет смешался с голубым. Уэнсдей двигалась нарочито медленно, проникая всё глубже. Энид ахнула и выгнула спину. Её пальцы впились в рёбра Уэнсдей, тупые ногти оставили полукруглые следы на бледной коже, выпуская кровь. Уэнсдей зашипела — не от боли, а от неистового возбуждения. В воздухе запахло металлом и возбуждением Энид. Стоны Энид перешли в гортанное рычание, а на её предплечьях вздыбился жёсткий мех. Её когти вонзились глубже, оставляя параллельные линии на боках Уэнсдей. «Тело — всего лишь сосуд», — подумала Уэнсдей, наблюдая за тем, как формируются алые бусинки. Анима и корпус — душа, привязанная к плоти. Боль выходит за рамки простого ощущения; она становится… причастием. Доказательством существования. Её толчки стали сильнее и резче. Трансформация Энид ускорилась: уши удлинились, зубы заострились. Толстый рыжевато-коричневый хвост обвился вокруг икры Уэнсдей, и грубый мех оказался на удивление мягким. — Ты моя, — прорычала Энид, наполовину человек, наполовину зверь, её голос был грубым и отчаянным. — А я... вся твоя... Госпожа. Уэнсдей схватила Энид за бёдра и прижала к себе. – Именно так, — промурлыкала она, склонившись к подрагивающему уху Энид. – А теперь кричи как следует. Энид подчинилась, и её крик эхом разнёсся по комнате, пока Уэнсдей безжалостно вдалбливалась в неё в дрожащей темноте. Грудь Энид бешено подпрыгивала при каждом толчке, раскрасневшаяся и блестящая от пота. Левая грудь прижималась к предплечью Уэнсдей, мягкая, но упругая, с затвердевшим соском, который царапал кожу Уэнсдей, как грубый бархат. Когда Энид резко выгнулась, её груди на мгновение приподнялись и повисли в воздухе, а затем с влажным шлепком опустились, вторя ритму внизу. Уэнсдей наблюдал за происходящим, заворожённая физикой процесса: маятниковыми колебаниями, тем, как они потом асимметрично опускались. Между бёдер Энид в беспорядке разметались жёсткие и густые рыжевато-каштановые волосы, и это внезапное буйство отражало охватившую её дикость. Они завитками поднимались вверх, резко контрастируя с бледной кожей её живота, — первобытная, неукротимая и земная поросль. Уэнсдей всегда восхищалась Энид в её естественном состоянии. Её пальцы сами тянулись туда, перебирая мягкие завитки, словно пытаясь запомнить текстуру самого спокойствия. По мере того как Уэнсдей погружалась всё глубже, тёмный силиконовый ствол блестел, покрытый влагой Энид, а вокруг него сбился в комок гладкий мех. Анус Энид ритмично сжимал внизу, тугая сморщенная морская звезда реагировала на каждое проникновение. Он беспомощно трепетал при каждом выходе, а затем сжимался, когда Уэнсдей снова погружалась до упора. Контраст был непристойным и завораживающим. – Amor fati, — размышляла Уэнсдей, ощущая на языке привкус железа от следов когтей Энид. Эта капитуляция — отказ от воли в пользу биологии. Как изысканна эта грубая поэзия. Она провела большим пальцем по пульсирующему клитору Энид, грубо и требовательно. Энид взвыла, обвив хвостом ногу Уэнсдей, словно петлей. – Пожалуйста, госпожа, сильнее! — умоляла она, и её голос сорвался на ликанское завывание. Ее когти заскребли по изголовью кровати, раскалывая дерево. Уэнсдей подчинился, врезавшись в нее с сокрушительной силой, каркас кровати протестующе застонал. Глаза Энид закатились, чистый животный экстаз исказил ее черты, когда ее киска забилась в конвульсиях вокруг страпона, выдавливая его неровными толчками. – Да. – Уэнсдей торжествующе зашипела. – А теперь закончи для меня. Оргазм пронзил Энид, словно молния, — это был настоящий припадок. Её бёдра непристойно раздвинулись, обнажив блестящие розовые половые губы, трепещущие вокруг силиконового стержня. Мокрый от пота мех топорщился на её дрожащем животе, а клитор яростно пульсировал, словно тугая вишенка, требующая внимания. Уэнсдей заворожённо наблюдала, как ритмично сжимается влагалище Энид, как с каждым спазмом из него вытекают кремовые струйки, скапливающиеся под копчиком. Запах мускуса стал сильнее — соль, медь и что-то более дикое, похожее на измельчённые сосновые иголки. Стоны Энид перешли в сдавленные, гортанные рыдания, а её хвост яростно бился о ногу Уэнсдей. Уэнсдей не сбавляла темп. Она закинула ноги Энид себе на плечи и вошла ещё глубже. Энид выгнула спину так, что та едва не переломилась, а грудь бешено подпрыгивала. Её соски затвердели, превратившись в тёмные пики на фоне раскрасневшейся кожи. Её охватил второй оргазм — более резкий и короткий, — и её киска жадно всосала вторжение. – Госпожа! — взвизгнула Энид, разрывая когтями простыни. Уэнсдей приближалась к собственному оргазму — холодному, контролируемому взрыву. Она прижалась тазом к основанию сбруи, чтобы усилить трение. Расширенные зрачки Энид не отрывались от её глаз, янтарные радужки пылали отчаянным обожанием. – Посмотри на меня, — приказала Уэнсдей. Энид подчинилась, всхлипывая, когда толчки Уэнсдей стали резкими и беспорядочными. – Кричи так громко, как хочет твоя волчица. *** Внизу, в своей постели, мистер Хендерсон лежал неподвижно, натянув изношенное одеяло до самого подбородка. Его широко раскрытые немигающие глаза скользили по водяным разводам на потолке, и каждая трещинка была освещена мерцающим голубым светом приглушенного рекламного ролика, в котором продавали овощерезки. Мармелад, рыжий полосатый кот соседа, довольно растянулся на животе и мурлыкал, как маленький моторчик. Тепло кошки проникало сквозь тонкую пижаму Хендерсона, резко контрастируя с холодом, от которого у него по спине бежали мурашки. Сверху доносился всё более интенсивный стук — ритмичный, неумолимый, — от которого штукатурка осыпалась, как болезненные снежинки. Горловой вой Энид, резкий и дикий, разнёсся по комнате, за ним последовало низкое рычание Уэнсдей. Мармелад потянулся, вонзив когти в живот Хендерсона. Тот застонал, впиваясь пальцами в виски, словно пытаясь выдавить звук из своего черепа. Его свободная рука скользнула вниз и вцепилась в край одеяла. – Просто дыши, — сказал он себе. Это всего лишь… энергичная девушка-оборотень. И что бы там ни было, эта Чёрная Смерть… – он боялся узнать. Безумная улыбка ведущего рекламного ролика, казалось, насмехалась над ним. *** Они возвращаются домой, к исходной точке. Пик наслаждения настигает их одновременно. Киска Энид сжимается, как кулак, пропитывая простыни влагой. Бедра Уэнсдей вздрагивают, с губ срывается тихий стон, когда наслаждение достигает пика — резкого и клинически точного, но глубокого. Энид падает, тяжело дыша, шерсть медленно исчезает. Уэнсдей отстраняется, страпон блестит от смазки. Она провела пальцем по следу от когтя на бедре Энид — воспалённому, болезненному рубцу. – Прекрасные линии, — пробормотала она. Энид уткнулась носом в её испачканное кровью запястье, а хвост слабо постукивал по матрасу, как вышедший из строя метроном. Уэнсдей высвободила их руки, двигаясь чётко, несмотря на дрожь в собственных пальцах. Она подняла Энид, придерживая её за спину, и повела в крошечную ванную. Над головой жужжали флуоресцентные лампы, резко контрастируя с раскрасневшейся кожей Энид и её щеками, покрытыми слезами. Уэнсдей отрегулировала температуру воды и без колебаний повела Энид под тёплые струи. Вода стекала по коже Энид тусклыми ручейками, омывая свежие полукружия от зубов на её плечах. Она тихо всхлипнула, когда вода остыла, и Уэнсдей подошла к ней сзади, не обращая внимания на собственные кровоточащие царапины. Она взяла мочалку и дешёвый кусок лавандового мыла, двигаясь чётко и без сантиментов. То, что начиналось как наказание, превратилось в ритуал: методичные, уверенные и крепкие движения по спине Энид, смывающие пот и остатки того, во что они превратились в темноте. Она приподняла подбородок Энид и промыла ей лицо с почти научной тщательностью, проведя большим пальцем по влаге под опухшими глазами. — Дыши, — пробормотала она так тихо, что её голос растворился в шипении воды. Энид подчинилась и, вздрогнув, мягко прижалась к ней. От усталости Уэнсдей почувствовала, как её кости и дыхание выравниваются под тонким, угасающим теплом. Энид закрыла глаза и тихо вздохнула, когда Уэнсдей сняла с крючка яркую мандариновую мочалку. – Знаешь, — пробормотала Энид низким мурлыкающим голосом, — я могла бы сделать это сама. Уэнсдей издала короткий пренебрежительный звук — низкое, сдержанное фырканье, которое, как поняла Энид, было у Уэнсдей чем-то вроде смеха. – Ложь. Это не твоя „компетентность“. Я наблюдаю эту закономерность уже пять лет. Позволь мне применить более совершенную методологию. Лопух, пропитанный любимым ярким гелем для душа Энид, приступил к работе. Уэнсдей начала с плеч Энид, двигаясь медленными, размеренными круговыми движениями. Между ними поднималось ароматное, пышное облако пены. Кожа Энид, обычно такая яркая, от жара стала нежно-розовой. Пока Уэнсдей обрабатывала руки Энид, тщательно покрывая каждый сантиметр, Энид почувствовала, как к шее подступает румянец. – Твоя кожа. – Заметила Уэнсдей низким гудящим голосом, - Излишне мягкая. Я нахожу это тактическим недостатком в большинстве сценариев. Тем не менее, когда я анализирую эстетику, она остается… неотразимой. Энид тихо и весело рассмеялась. – Это твоя версия комплимента, Уэнс? Мой «тактический недостаток»? — Действительно. Я свела данные в таблицу. Тебе ни разу не удалось избежать объятий. Виновата эта пушистая текстура. — Руки Уэнсдей переместились на грудь Энид, её прикосновения были лёгкими, но уверенными, пока она очищала изгиб её ключицы. У Энид перехватило дыхание, а румянец стал ярче, контрастируя с цветом её шеи. Затем настала очередь волос. Уэнсдей взяла абсурдно большой розовый шампунь цвета фуксии. Цитрусовый аромат растворился в паре. Уэнсдей нанесла шампунь на медовые, непослушные волосы Энид с привычной грацией, которая противоречила её обычной прямолинейности. Её длинные бледные пальцы массировали кожу головы Энид, и от этих ощущений Энид ещё сильнее вжалась в стену. Уэнсдей пристально вглядывалась в нее, но её прикосновения были невероятно нежными, она распутывала спутанные пряди. — Твои волосы, — заметила Уэнсдей, перебирая пальцами влажные, отливающие перламутром светлые пряди, — это опьяняющая аномалия. Они отражают свет с хаотичным блеском, который я нахожу… дезориентирующим. Тем не менее я признаю их эффективность. Они привлекают внимание, позволяя мне наблюдать за другими, менее очевидными аспектами твоего существования. — Она смыла шампунь с той же неторопливой точностью, затем взяла кондиционер и распределила его по всей длине волос. — Признаю, это великолепное отвлекающее средство. Энид, затаив дыхание, рассмеялась, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. — Знаешь, для того, кто ненавидит всё приятное, — прошептала Энид, и было слышно, как она улыбается, — ты пугающе хорошо справляешься с созданием блаженства, ты, жуткий маленький гот. Уэнсдей сделала паузу, не вынимая пальцев из волос Энид, и их взгляды, тёмные и бездонные, встретились сквозь пар. – Обморок, насколько я понимаю, — это временная потеря сознания из-за сильного удовольствия. Учитывая твой текущий пульс, — Уэнсдей осторожно постучала пальцем по виску Энид, — и тревожную окраску твоего раскрасневшегося лица, я думаю, что у меня получилось. Она смыла кондиционер, ее руки пригладили шелковистый каскад волос Энид. Затем, с последней, долгой лаской, от которой по коже Энид побежали мурашки, Уэнсдей отступил назад. – Итак, – объявила она, ее голос вернулся к нормальному, ровному гудению, но с едва уловимым оттенком удовлетворения. – Ты должным образом подготовлена к неизбежной нищете внешнего мира. Постарайся не подвергаться повторному заражению слишком быстро. Энид открыла глаза и просияла. Всё её тело казалось невероятно мягким и тёплым. Она протянула руку и взяла Уэнсдей за руку. – Ты лучшая, ты же знаешь, правда, cara mia? Уэнсдей позволила взять себя за руку, не отводя взгляда. – Естественно. Мои методы, как всегда, безупречны. А теперь забери полотенце, пока твоя непристойная влажность не начала разрушать напольное покрытие. Энид снова усмехнулась и быстро чмокнула холодную ладонь Уэнсдей, совершенно не возражая против того, чтобы её каталогизировали, анализировали и обожали так, как это делает Уэнсдей, — по-своему устрашающе. Пар рассеялся, уступив место спокойному, уютному теплу комнаты. Уэнсдей неподвижно сидела на краю закрытой крышки унитаза, накинув на плечи Энид чёрное полотенце из микрофибры. Ритуал вытирания, как и следовало ожидать, был максимально эффективным: она использовала второе, поменьше, полотенце, чтобы аккуратно промокнуть волосы Энид цвета спелого персика, не втирая воду, что очень понравилось чувствительной к текстуре шерсти волчице Энид. Затем последовало помазание. Уэнсдей подошла к стойке, где, словно армия, выстроилась коллекция средств по уходу за кожей Энид. Она открутила колпачок на флаконе с любимым лосьоном Энид с ароматом ванили и выдавила щедрую порцию на свою холодную ладонь. – Стой смирно, Энид, — скомандовала она низким голосом. Сначала она нанесла крем на спину Энид, двигая бледными пальцами с точностью и аккуратностью скульптора, завершающего работу. – Этот процесс, несмотря на отвратительный запах, необходим. Эпидермис — это пористая мембрана, которая, к сожалению, подвержена высыханию. Энид тихо застонала, наслаждаясь прикосновением. – Это чудесно. Уэнсдей проигнорировала лесть, сосредоточившись на небольшом проявлении заботы. Как только нежная кожа Энид увлажнилась, Уэнсдей перешла к сывороткам для волос. Она выдавила две капли арганового масла — разумеется, марки Энид — и распределила его по ещё влажным волосам Энид, уделяя особое внимание ярким фиолетовым прядям на кончиках. В завершение она нанесла на корни волос Энид немного специального тоника для кожи головы — из своей личной, не подлежащей обсуждению чёрной бутылочки — в качестве профилактической меры от лёгкого выпадения волос, которое наблюдалось у Энид в самые напряжённые месяцы её превращения в оборотня. – Твои фолликулы нуждаются в укреплении, — заявила Уэнсдей. — Непрекращающийся натиск твоего внутреннего существа истощает его милую внешнюю оболочку. Тщательная уборка была завершена, и Уэнсдей взялась за последние приготовления. Энид, всё ещё раскрасневшаяся от тепла и массажа, просто стояла неподвижно, пока Уэнсдей с присущей ей клинической сосредоточенностью подходила к столешнице. Уэнсдей открыла тяжёлую стеклянную банку с ночным кремом Энид — насыщенной формулой, слегка пахнущей розами и сандаловым деревом, — и с помощью крошечной стерильной чёрной лопатки набрала на свои бледные пальцы точное количество крема размером с горошину. Затем она подошла к Энид и, не говоря ни слова, начала наносить крем. Её пальцы двигались с отточенной грацией художника-реставратора, тщательно распределяя крем по щекам, лбу и подбородку Энид. Выражение её лица оставалось совершенно бесстрастным, но то, с какой тщательностью она распределяла крем, уделяя особое внимание небольшим солнечным ожогам вокруг глаз Энид, говорило само за себя. – Целостность твоего кожного покрова в настоящее время не нарушена, — отметила Уэнсдей низким монотонным голосом. — Я рассчитала необходимое содержание влаги, чтобы поддерживать его в течение стандартного цикла твоего сна. Энид сонно улыбнулась. — А ты как, детка? Уэнсдей не отводила взгляда, пока тянула к себе вторую баночку, поменьше, синевато-фиолетового цвета, — своё собственное простое, но высококонцентрированное увлажняющее средство для лица. Уэнсдей всегда говорила, что оно лучше, чем яд от популярных производителей. Она вытерла баночку и снова окунула в неё лопатку, нанесла смесь на лицо и втерла её резкими, эффективными движениями. Уэнсдей достала два комплекта для сна: невероятно мягкий лазурный вязаный комплект для Энид, который по цвету напоминал небо в идеальный безоблачный день, и свой собственный комплект из плотного хлопкового трикотажа с длинными рукавами и высоким воротом. Они одевались в тишине, и в воздухе витало невысказанное чувство комфорта. *** Уэнсдей сидела на краю кровати, выпрямившись как струна, а Энид расположилась позади неё. Энид взяла в руки волосы цвета воронова крыла и разделила их с мастерством любовницы, которая делала это сотни раз. Уэнсдей носила только косы, и Энид заплетала их с безупречной симметрией, как и требовала Уэнсдей, — тугие, геометрически правильные, идеально уложенные вдоль спины. Нежные руки Энид разделяли пряди, а её тёплое, ощутимое присутствие приятно давило на спину Уэнсдей в прохладном пространстве позади неё. — Идеально, — пробормотала Уэнсдей, чувствуя, как по мере затягивания последней резинки на ней нарастает успокаивающее напряжение. — Ты каждый раз демонстрируешь сверхъестественный талант в этом деле. — Это мой долг, и я с радостью его выполню, — прошептала Энид, наклоняясь, чтобы нежно поцеловать Уэнсдей в шею. Сначала Энид надела на только что заплетённые волосы простой чёрный чепец с шёлковой подкладкой — выбор Уэнсдей — и убрала все выбившиеся пряди. Затем Энид аккуратно надела на свои волосы второй чепец из блестящего розового шёлка — свой собственный, который Уэнсдей часто называла «приспособлением для аврорального удушения». Уэнсдей взяла Энид за руку и повела обратно к кровати, отпустив её только для того, чтобы снять испачканные простыни и покрывала и убрать их, прежде чем постелить новые. Энид, покачиваясь на ногах, наблюдала за тем, как Уэнсдей расправляет свежее постельное бельё на тонком матрасе — углы были такими тугими, что можно было порезаться. Она взбила единственную подушку, а за ней последовал большой ворох других подушек. — Ложись, — приказала Уэнсдей, откидывая одеяло. Энид забралась под одеяло и свернулась калачиком на прохладном хлопке. Уэнсдей легла рядом с ней и притянула Энид к своей груди. Её пальцы выводили бессмысленные узоры на бедре Энид — страстно и нежно. Дыхание Энид стало глубже, веки затрепетали и закрылись. Уэнсдей прижалась губами к влажному затылку Энид. Уэнсдей лежала совершенно неподвижно, и единственным признаком того, что она не спит, было напряжение в мышцах, лежащих на подушке под головой Энид. В комнате было темно, тепло от присутствия Энид и пахло чем-то, что Уэнсдей уже не утруждала себя анализировать. — Синклер, — пальцы Уэнсдей — единственная часть её тела, которая двигалась, выводили на внутренней стороне руки Энид замысловатый, ритмичный узор. — Cara Mia, — спросила она, и в этом слове прозвучала холодная, отстранённая нежность, — неужели всё твоё существование теперь безвозвратно запятнано любовью, которая сулит сладкий, как смерть, распад? Энид почувствовала, как этот вопрос эхом прокатился по груди Уэнсдей и отдался в её собственной. Она слегка приподняла голову, и её золотистые волосы цвета персика рассыпались по плечам, позволяя ей заглянуть в глубокие тёмные глаза Уэнсдей. — Нет, Уэнсдей, не заражённая, — поправила Энид тихим, но ровным голосом. – Это больше похоже не на смертный приговор, а на... возможность наконец-то дышать чистым воздухом. Раньше я была такой шумной и энергичной, потому что думала, что должна заполнить собой всё пустое пространство. Но с тобой я чувствую себя настоящей, как будто весь шум стих, и я могу слышать то, что действительно важно. – Она пошевелилась и положила подбородок на ключицу Уэнсдей. – Мне нравится, что ты пугаешь меня, и мне нравится, что ты позволяешь мне видеть тебя насквозь. И да, это поглощает меня. Но это не катастрофа. Это просто мы. Уэнсдей ответила не сразу. Она не сводила глаз с Энид, словно что-то искала в её взгляде. Затем её губы изогнулись в едва заметной улыбке, выражающей удовлетворение, — мрачной улыбке победителя. Она собственнически сжала руку Энид и притянула её чуть ближе. — Неприемлемо. Это, безусловно, Спокойствие, — прошептала Уэнсдей, и в её голосе прозвучала решимость. — Но если ты настаиваешь на том, чтобы находить радость в разрушении, то я позабочусь о том, чтобы оно было величественным и продолжительным. Пальцы Уэнсдей не разжались, сжимая руку Энид; вместо этого давление усилилось, превратившись в намеренное, собственническое притяжение, которое прижало всё тело Энид к её телу, сминая яркие слои пижамы Энид о неподатливый чёрный хлопок Уэнсдей. Уэнсдей перенесла вес тела, позволив Энид уткнуться тёплым, тяжёлым затылком в ложбинку между плеч Среды. Эта безрассудная привязанность казалась одновременно неизбежной и фатальной. В кромешной тьме едва уловимый аромат магнолии, исходивший от кожи Энид, перебивал затхлый запах, смешиваясь с резким, чистым ароматом химикатов, которые впитались в одежду Уэнсдей. Энид глубоко вздохнула, и этот звук, исполненный удовлетворения, мягко зазвенел у Уэнсдей в ключице. – Я люблю тебя, — прошептала Энид, и этот слог прозвучал тихо и окончательно, став нежным признанием в тишине. Уэнсдей не пошевелилась, но её хватка стала крепче, а холодная кожа впитала рыжевато-коричневый, искренний жар, исходящий от её тела. После мгновения, растянувшегося в целую вечность, наполненную общей, изысканной тишиной, наконец раздался голос Уэнсдей — низкий, звучный гул у самого уха Энид. – Я знаю, моё великолепное порождение луны, — я люблю тебя больше, чем всё странное, пропитанное печалью, что ходит по этой земле и за её пределами. — пробормотала она, позволив самому маленькому, самому пугающему признанию в бездонной преданности раствориться в тишине, и, когда это признание было сделано, обе девушки наконец поддались единственному покою, который они когда-либо знали.