Ошибки, которые нельзя исправить

Гонка осталась позади пару часов назад, а Шарль все еще ищет Макса. его нет ни в боксах, ни среди команды, поэтому Шарлю приходиться обратиться к одному из инженеров Макса. — Вы не видели Макса? — обращается Шарль, и инженер отрывается от вороха распечаток с телеметрией, с недоумением глядя на него. Тот, видимо не понимает, с чего это Арлю Леклеру искать Макса Ферстаппена, но все равно отвечает: — Вроде как в медпункте он. — В медпункте?! — Шарль отшатывается всем телом, инстинктивно, выкидывая руки в бесполезной защите. Больше ни слова. Он уносится прочь по направлению к медпункту. Пробежавшись взглядом по почти пустой комнате, взгляд вылавливает знакомую фигуру — Макс сгорбился на одинокой скамейке у стены. Но дело даже не в его съежившейся фигуре. Шок — его одежда. Черный лонгслив в тон ему плотные спортивные штаны. В Бахрейне-то, на секундочку за бортом +21. Шарль остолбенело застывает. Взгляд прилип к рукам Макса, бесцельно слепленным на коленях. — Макс? — его голос звучит чужим и тонким, словно заблудившегося ребёнка. Он не движется с места, будто парализованный. Макс наконец поднимает голову. Его ледяная синева потускнела, спряталась под тяжёлыми веками. — Шарль, — больше выдыхает, чем говорит. — Зачем ты в этой шубе в такую жару? — Шарль делает робкий, неуверенный шаг вперёд. Подошва тихо щёлкает в тишине медпункта. — И главное… что ты здесь забыл? В ответ — гробовое молчание. Макс продолжает сверлить взглядом белый кафель. — Mon chéri, — голос Шарля срывается на шёпот. он припадает на одно колено, аккуратно разжимает стиснутые кулаки Макса и вплетает в них свои пальцы, пытаясь согреть. — Пожалуйста, поговори со мной. Скажи что-нибудь. Макс закатывает глаза — жест усталой капитуляции. — Замёрз. И всё. — Врешь, — Шарль пальцами нащупывает ткань рукава. Прикосновение заставляет Макса дёрнуться, словно от удара током. В глазах Шарля сгущается тревога. — Хватит. Почему ты в медпункте? Тишина становится невыносимой. — Макс, ради всего святого… — Кончай, — срывается наконец Макс, и голос его хриплый, изношенный. — Я себя порезал. Доволен? Из горла Шарля вырывается не звук, а что-то среднее между стоном и всхлипом. Глаза распахиваются навстречу слёзам. Челюсть отвисает. Пальцы, только что державшие Макса, разжимаются, теряя силу. Внутри срабатывает сигнал тревоги — бей, беги или замри — но направлен он не на Макса, никогда на Макса, а на самого себя. Только на себя — за то, что проморгал, не ацетил, не защитил. — Прости… прости меня, — рыдает Макс, и его слёзы звучат в жуткой гармонии с теми надтреснутыми звуками, которые, сам того не осознавая, издаёт Шарль. Шарль не знает, что делать. Он просто смотрит, а в голове проносится вихрь из миллиона мыслей, нескладных и бесполезных. Холод кафеля под коленями, онемевшие суставы — исчезли, растворились. Остались только всепоглощающее чувство вины и картина перед глазами: Макс, разбитый и дрожащий, будто в лихорадке. Шарлю нужна минута, чтобы осознать, но он не может ни уйти, ни застрять в нерешительности. Он выдавливает из себя слова: — Хочешь рассказать… почему? — Вопрос кажется наименее опасным. — Не сейчас, — его нижняя губа предательски дёргается. Пальцы впиваются в руки Шарля ещё сильнее, цепко. Шарль кивает, закрывая глаза. — Хорошо… Хорошо, — он выдыхает и припадает лбом к колену Макса, ища точку опоры. Руки Макса дрожат, когда он поднимает одну и с трудом проводит пальцами по волосам Шарля — так, как он запомнил, что тому приятно. Жест выглядит слабым, неуверенным, но это хоть что-то. Это попытка. Макс не знает, что делать сейчас. Мир распадается на осколки, и единственное, что удерживает его здесь, — это осязаемое: шелковистая структура волос Шарля под подушечками пальцев и его дурацкий, слишком сладкий парфюм с нотками цитруса. Этот банальный, знакомый запах — якорь в бушующем море внутреннего хаоса. — Можно… посмотреть? — наконец просит Шарль, и голос его срывается на полуслове, становясь тонким, надтреснутым. — Уже… перевязали, — бормочет Макс, глядя в стену. — Не увидишь ничего. Шарль уткнулся лбом в его коленную чашечку и кивает, не отрываясь. — Пообещай… что больше никогда. — Он делает паузу, собираясь с духом. —А если мысли такие придут… сразу ко мне. Голосом, сообщением, дымовыми сигналами — не важно. Просто ко мне. «Обещаю» — это просто слово. Макс не уверен, что оно чего-то стоит. Но ради Шарля он произнесёт его, поверит в него. — Обещаю. — Спасибо, — Шарль вскидывает голову. Лицо распухшее от слёз, глаза — два испуганных пятна. Он чувствует себя жалким, ничтожным от этой своей беспомощности, но волна заботы и страха за Макса накрывает это чувство с головой, смывая его. Поздним вечером Шарль меняет Максу повязки. Он молчит, губы плотно сжаты, пальцы двигаются с преувеличенной, хирургической аккуратностью. И снова, как только из-под старого бинта проступают ровные, отвратительные линии, по его щекам катятся предательские горячие капли. Не от боли Макса — от собственного бессилия. Этот вид разрушает его. — Где… лезвие? — спрашивает Шарль монотонно, фиксируя последний кусок марли на запястье Макса. Макс замирает. Вопрос вторгается в самое запретное, но в нём же — грубая забота. Он чувствует и то, и другое. — Оно… — он обрывает себя, глядя в раковину. — …в тумбочке. У кровати. — Голос срывается на последнем слоге, губа начинает мелко дрожать. Шарль кивает, поднимается. Он прикладывается губами к щеке Макса — жест больше для себя, печать перед важным делом — и выходит из ванной. Кафель сменяется мягким ковром спальни. Он открывает ящик тумбочки и замирает. Внутри, в полумраке, подмигивает ему отражением уличного фонаря — канцелярский ножик. Простой, дешёвый, смертоносный. Он хватает эту чёртову штуку. Сжимает в кулаке так, что пластик впивается в ладонь. И выходит из номера. Босиком, в одних носках. Не оглядываясь на Макса, не говоря ни слова. Просто исчезает, засунув холодный металл в карман хлопковых штанов. Лифт пуст. Слава богу. На первом этаже он не сбавляет шаг. Проходит мимо стойки администратора, сквозь рой поздних гостей. На него смотрят — человек в носках, с каменным лицом. Он не видит их. Револьверная дверь отдаёт его ночной жаре Бахрейна, сменив сухой кондиционированный холод вестибюля. Холодный бетон колет пятки сквозь тонкую ткань, когда он заворачивает за угол массивного здания отеля, к чёрному ходу. Вот она, большая зелёная мусорка. Он поднимает тяжёлую крышку. Воняет гнилью и химией. Не колеблясь ни секунды, замахивается и швыряет резак внутрь, в самую гущу тёмных пакетов. Слышится глухой, удовлетворительный стук о дно. Идеально. Он возвращается тем же путём. В номере — тишина. В ванной Макс сидит в точно той же позе, в которой его оставили: на краю каменной ванны, свесив только что перевязанные руки на колени, беспомощно. Он не сдвинулся ни на миллиметр. Картина тоскливого ожидания. Шарль останавливается перед ним. В комнате пахнет антисептиком и его собственным потом. — Теперь его нет, — произносит он тихо, глухо, почти без интонации. Констатация. Наступает долгая, густая пауза. Её можно пощупать. — Спасибо, — говорит наконец Макс. Его глаза блестят от новой влаги, но взгляд твёрдый, неотрывный. Он впивается в Шарля, и в этом взгляде — голая, неприкрытая благодарность, граничащая с обожанием. Уголки губ Шарля дёргаются в слабой, кривой улыбке. Она не добирается до глаз, в которых лишь усталая пустота. — Не благодари. Я… я просто рад, что ты в порядке, — он замирает, понимая, как это звучит абсурдно после всего. — «В порядке»? — Макс бросает ему вызов, приподнимая бровь. В его голосе — усталое раздражение. — Раскрой мне, пожалуйста, этот секрет. Какой я сейчас «в порядке»? — Ладно, не в порядке, — поправляется он. — Но я рад, что это… что ты остановился. — Он смотрит Максу прямо в глаза, и в его тоне — не просьба, а потребность в подтверждении. — Остановился ведь? Макс медленно кивает. Это не лёгкое движение, а тяжёлое, будто голова налита свинцом. Он заставляет себя, внушает себе, что сможет сдержать это слово. Хотя бы попробовать. Ради этого. Ради Шарля. — Так. План. — заявляет Шарль, переводя дух. — заказать какую-нибудь отвратительную, жирную дрянь и посмотреть кино? — предлагает Шарль, и в его голосе впервые с медпункта проскальзывает что-то похожее на лёгкость, на проблеск прежней жизни. Это не вопрос, а спасательный плот, который он бросает. И Макс хватается за него, кивает быстро, с почти детской готовностью. Шарль помогает Максу, чьи движения всё ещё скованы и медлительны, залезть в нелепо пушистые, мягкие пижамы. Потом натягивает свою. И, взяв его за руку, как ребёнка, ведёт к их большой отелельной кровати — островку в этом чужом номере. Заказ сделан (гамбургеры,картошка по-деревенски, кола). Телевизор включается на первом попавшемся фильме, который Макс вроде бы хотел посмотреть. Неважно. Фоновый шум жизни. Они сворачиваются под одеялом, спина к спине, бок к боку. Едят холоднеющие на воздухе картошку, пачкая пальцы жиром. Смотрят на экран, не вслушиваясь в диалоги. Сейчас Максу, конечно, не стало волшебным образом лучше — так не бывает. Но это первый шаг. Точка отсчёта. Потому что Шарль упрям до глупости и безнадёжно влюблён. И он пойдёт на всё — будет выбрасывать лезвия, заказывать вредную еду, держать за руку ночами — лишь бы его парень был в безопасности. Поэтому сейчас — только ради Шарля — Макс сделает эту попытку. Он попробует выкарабкаться. Хотя бы на сегодня.