Alone Together

— Молодой человек, вам бы лучше питаться, — школьный врач неодобрительно качает головой, ставя отметку в медкарте. Отметка на весах — нижняя граница нормы, еще чуть-чуть, и можно бить тревогу; и то, скорее всего, благодарить стоит бесчисленное количество цепочек, которые Гокудера носит, не снимая. Гокудера знает об этом. И проглатывает все комментарии касательно места, в которое добрый доктор может засунуть свой непрошеный совет. Норма пройдена — и ладно, не стоит привлекать к себе излишнего внимания; в следующий раз перед осмотром нужно будет выпить побольше воды. Он не хочет думать о том, что рано или поздно все эти ухищрения перестанут помогать. Среди подростков снова входит в моду оверсайз, и Гокудера готов благодарить за это всех известных ему богов: за широкими рукавами очень легко скрыть слишком тонкие запястья. Огромная рубашка отлично закрывает выпирающие ключицы, а за мешковатой футболкой не видно проступающие под кожей ребра. А еще Гокудера счастлив, что выбрал оружие, не требующее физических усилий — катану, например, он вряд ли бы смог поднять. — Гокудера-кун, останешься на ужин? — Десятый, как обычно, слишком к нему добр; не злится и не раздражается даже спустя несколько часов, проведенных в бесплодных попытках сделать домашнее задание по алгебре. А еще он, кажется, до сих пор ничего не заподозрил, и Гокудера мысленно хвалит себя за скрытность: не хватало еще доставлять Десятому проблем. О своих проблемах Гокудера предпочитает не думать. На ужин мать Десятого подает рис с карри, и от одного взгляда на тарелку Гокудере становится дурно. Он отлично знает, кто еще живет в этом доме, и поэтому отлично может представить, как под слоем соуса в его тарелке копошатся личинки. Отвратительные кремово-белые жирные личинки, лопающиеся на зубах с влажным звуком; а в самом соусе — выжимка из какого-нибудь экзотического цветка, оставляющая приторно-сладкое послевкусие, а затем выворачивающая наизнанку внутренности, заставляя выблевывать куски плоти… — Десятый, на улице так жарко… мне что-то совсем не хочется есть! — Гокудера с усилием сглатывает подступившую к горлу тошноту и улыбается — на его взгляд, слишком уж вымученно. — Может быть, в другой раз? Другого раза не наступит. Гокудера знает об этом лучше, чем кто-либо другой. Хотя бы потому, что по дороге домой его тошнит в общественном туалете — желчью просто потому, что больше нечем. В его собственном холодильнике давно уже нет ничего, кроме пары пакетов с фруктами и газировки в прозрачных бутылках; в кухонных шкафчиках — одна-единственная упаковка кофе. Поэтому Гокудера никогда не зовет кого-либо к себе домой — не выйдет избежать расспросов, особенно если заинтересуется Десятый. Проще делать вид, что ничего особенного не происходит, и рассчитывать, что остальные считают так же. Хотя на самом деле Гокудере до безумия страшно. Что однажды наступит день, когда его вес опустится до критической отметки. Что однажды у него не будет достаточно сил, чтобы швырнуть во врага динамит. Что однажды тело окончательно его подведет, не выдержав, и тогда он станет для семьи бесполезным. Обузой, мертвым грузом, который никто не станет тащить за собой, и тогда его попросту выбросят на помойку и оставят загибаться в одиночестве. После такого — только пулю в лоб. Но даже этот страх не может заставить его съесть хоть что-то. Особенно теперь, после прибытия в город сестры. — Может, зайдешь ко мне? — предлагает однажды Ямамото, когда они вдвоем возвращаются из школы. — Посмотрим что-нибудь, в приставку сыграем, суши поедим — нам как раз сегодня свежую рыбу привезли. Гокудера поджимает губы и плотнее кутается в шарф — ему почти всегда холодно, даже умеренной японской весной. Дурацкое предложение звучит так, словно бы Ямамото искренне пытается с ним подружиться; только вот привязанность и дружба — это уязвимость и слабость, а их у Гокудеры и так полно. Не стоит обременять себя еще и какими-то там отношениями — особенно с таким придурком, у которого вся жизнь состоит из глупых шуток и бейсбола. Гокудера просто не хочет признаваться самому себе, что завидует чужой беззаботности. В его собственной жизни никогда не было места слову «просто». — Тебе что, заняться больше нечем? Шел бы тогда тренироваться, а не тратил время на херню, — огрызается он и отводит глаза: этого должно быть достаточно, чтобы отбить всякое желание звать его куда-либо снова. Дружба — это еще и честность, а у Гокудеры нет никакого желания рассказывать хоть кому-то свой секрет. Как и нет желания объяснять, что наибольшее беспокойство вызвала именно последняя часть приглашения. Некоторое время Ямамото молчит, и в глубине души Гокудера надеется, что на сегодня разговор окончен, но затем этот бейсбольный придурок спрашивает такое, от чего становится по-настоящему жутко. — Почему ты никогда не ешь вместе с нами? — и Гокудеру начинает ощутимо трясти. — Не хочу просто, ясно? Вопросы тупые не задавай!.. — Гокудера знает, что его голос дрожит и срывается, выдавая с головой, но его сознание настолько объято страхом, что не получается думать связно. — И вообще, мне идти пора, поговорим завтра! Он предпочитает сбежать. Спрятаться дома, отключить телефон, забиться в угол и, кусая губы, неизвестно кого просить: пожалуйста, пусть бейсбольный идиот забудет об этом. Пусть выбросит из головы, не придаст значения, проигнорирует и никогда больше не смеет лезть с такими вопросами. Успокаивает только одно: Ямамото же придурок, с чего бы ему вообще заботиться о таких вещах? Но расчет оправдывается ровно наполовину. Ямамото действительно молчит, не задает вопросов и в целом ведет себя как обычно, вот только Гокудера снова и снова чувствует на себе его взгляд. Внимательный, изучающий, цепкий… в школе, на перерыве, на традиционных посиделках дома у Десятого — как будто бы он следит за каждым движением и каждым шагом. И это раздражает. Гокудера не знает, чего ему хочется сильнее: снова сбежать подальше или же схватить бейсбольного кретина за грудки и высказать все свое честное мнение о его выходках. Вот только предъявить ему нечего: никто ведь не вправе запретить человеку смотреть. В один из школьных дней ситуация накаляется до предела. Когда у девчонок снова проходит урок домоводства, и класс наполняется ароматом свежеиспеченного печенья. Конечно, надо же продемонстрировать успехи и угостить всех желающих — кретин Ямамото улыбается, беря печенье сразу у нескольких восторженных фанаток, но взгляд у него неожиданно внимательный и цепкий. Обращенный на Гокудеру. И это бесит. Раздражает до алой пелены перед глазами. Настолько, что не получается мыслить здраво; вот Гокудера и не думает, когда выдирает печенье из рук ближайшей одноклассницы и заталкивает его в рот, глотая, словно горькое лекарство. Словно бы демонстрируя: вот, смотри, все я могу, нечего тут пялиться. Этого ведь должно быть достаточно, чтобы Ямамото отвязался. Должно быть. Свою ошибку Гокудера осознает несколькими минутами позже. Когда желудок сводит острой болью, а к горлу снова подкатывает тошнота, вынуждая выбежать из класса и опрометью кинуться в туалет. К счастью, он успевает добежать и даже склониться над унитазом, прежде чем его рвет кусочками непереваренного печенья и остатками желчи; этого стоило ожидать — справедливая расплата за собственную импульсивность. Паршиво так, что ненадолго темнеет в глазах, а когда картинка вновь обретает четкость, Гокудера понимает, что его волосы кто-то осторожно придерживает. Знакомая широка ладонь протягивает ему бутылку воды, и Гокудера жадно пьет, пытаясь смыть отвратительный горький привкус; и только после этого до него доходит, кто именно стал свидетелем его позора. — Отвести тебя в медпункт? — предлагает Ямамото так спокойно, будто бы ничего из ряда вон не произошло. Будто бы он каждый день видит, как его одноклассника выворачивает после съеденного десерта. Придурок. Что с него взять. — Даже не вздумай! — рявкает на него Гокудера, но звучит это жалко. Пальцы дрожат, достать из кармана сигареты и закурить выходит только с третьей попытки. — И только попробуй хоть кому-то растрепать, я тебе динамит в глотку затолкаю и подожгу! — Ладно, не буду, — на удивление покладисто соглашается тот и… нет, не уходит. Опускается рядом на пол. — Но раз уж я все увидел, может, расскажешь, что с тобой происходит? Гокудеру пробивает на нервный смех. Да что этот идиот вообще о себе возомнил? Они ведь даже не друзья, чтобы открывать друг другу душу; так, одноклассники и союзники поневоле, связанные общей целью и общей тайной. И вообще-то Гокудера не планировал ничего менять, вот только что-то подсказывает ему, что бейсбольный придурок так просто не отвяжется. И все зашло уже слишком далеко, чтобы продолжать отпираться и скрывать. Но Гокудере все равно требуется еще несколько затяжек, чтобы начать говорить. — Я не могу есть, — выталкивает он из себя через силу — каждое слово царапает горло не хуже колючей проволоки. — Ничего, что было приготовлено. Просто не могу себя заставить. — Из-за сестры, да? — сочувственно уточняет Ямамото, но Гокудера не отвечает. Только отворачивается к стене и прикрывает глаза. — Ну же, Хаято, съешь кусочек! Я специально для тебя приготовила! — стоящая рядом Бьянки протягивает ему половинку свежеиспеченного кекса. Отвратительного буровато-зеленого цвета, и в разломе влажно поблескивающего теста Гокудера видит что-то розовое, кольчатое и едва заметно пульсирующее. Нетрудно представить, как оно проскользнет по горлу, а затем окажется в желудке, разбухая и свиваясь в кольца. Гокудеру начинает тошнить. — Давай, Хаято, сестра же так старалась! Всю душу вложила в эти кексы, — стоящий за ее спиной отец холодно улыбается тонкими губами, и Гокудере хочется кричать: значит, и душа у нее такая же — отвратительная и мерзкая. Гокудере пять лет, он еще не умеет спорить со взрослыми, а отца так и вовсе побаивается, а потому совсем чуть-чуть надкусывает злосчастный кекс с краю. Ему одновременно страшно и обидно: неужели отец не замечает, что там внутри? Неужели не видит, из чего эта выпечка? А если видит, то почему? В тот вечер Бьянки не успокаивается, пока отец не заставляет его съесть кекс целиком. А потом, гордая собой, наблюдает, как Гокудера стучит пальцами по клавишам рояля, слишком обессиленный, чтобы сыграть даже самую простую мелодию — из-под пальцев выходит лишь отвратительная какофония, режущая уши. Может, этого она и добивалась — чтобы слишком талантливый братец прилюдно опозорился, провалив выступление; но ее надежды сбываются с точностью до наоборот — теперь Хаято считают юным авангардистом и аплодируют громче, чем когда-либо. И тогда Бьянки начинает действовать хитрее. Приписывает его успех себе. — Это благодаря моей выпечке Хаято стал лучше играть, — объявляет она отцу, когда прием заканчивается. — Теперь я перед каждым концертом буду что-нибудь для него готовить. «Перед каждым концертом» постепенно превращается в «практически каждый день». И это становится одной из причин, почему Гокудера сбегает из дома, как только предоставляется возможность. — Мне ведь почти стало легче, — зло шепчет он, не замечая, что сигарета уже прогорела до фильтра. — А теперь она приехала сюда. И все, чего я добился, снова летит к хуям. Вопреки его ожиданиям, Ямамото молчит. Не выжимает из себя слова поддержки, не пытается перевести все в шутку — только в какой-то момент кладет теплую ладонь ему на плечо и оставляет так. И от отсутствия фальшивого сочувствия становится капельку легче. Больше в этот день они не разговаривают. Гокудера торопливо приводит себя в порядок и возвращается в класс; собственное отсутствие он оправдывает переутомлением после очередной тренировки. По глазам Десятого видно — не верит, но вопросы предпочитает не задавать. Пожалуй, Гокудера должен быть благодарен, но он слишком устал и едва может сосредоточиться на происходящем. Пережить остаток дня кажется почти невыносимым. Подсознательно Гокудера ждет, что теперь бейсбольный придурок будет виться вокруг него наседкой, расспрашивать и пытаться оберегать, но этого так и не происходит. Ямамото сбегает, даже не дождавшись конца уроков, отговорившись срочными делами. Зато обнаруживается на следующий день у двери квартиры Гокудеры. С полными пакетами в руках. — Я тут подумал: может, тебе будет проще, если ты сам что-то приготовишь? — беззаботно поясняет он, проходя внутрь мимо застывшего от шока Гокудеры. — Ну, или будешь наблюдать за каждым этапом. У Гокудеры вопросов, вообще-то, уйма. Например, какого черта этот придурок вообще решил, что ему нужна помощь. И почему он выбрал настолько странный способ. Но задает Гокудера всего один, самый тупой и очевидный: — Как ты узнал, где я живу? — Малыш сказал, — откликается Ямамото уже из кухни. Гокудера в ответ только хмыкает: ну кто бы сомневался, что все дело в Реборне. Иногда ему кажется, что этот странный ребенок знает вообще все и обо всех, приберегая информацию, как веер козырей в рукаве, которые можно достать и предъявить в самый неподходящий момент. Например, вот в этот. Такеши, оказывается, притащил не только продукты, но и кое-какую кухонную утварь — догадался, видимо, что у Гокудеры дома из посуды одна несчастная вилка и парочка ножей. Даже фартук для себя не забывает — дурацкий и розовый, но Ямамото на удивление идет. И вообще, стоя у плиты, в этом глупом фартуке, он смотрится… уютно. По-домашнему. Как будто — Гокудера сам в ужасе от этой мысли, но ничего не поделать — они действительно семья, а не мафиозный клан. — Не думаю, что что-то выйдет, — тем не менее информирует его Гокудера, садясь за стол. — Только время и деньги зря потратишь. — Не узнаю, пока не попробую, — такое ощущение, что Ямамото вообще невозможно сбить с намеченного пути. Упертый, как баран; но Гокудера, на самом деле, слегка завидует. У него самого не хватило бы сил продолжать пытаться после таких слов. Со своего места Гокудере открывается отличный обзор. Ямамото словно бы специально делает все медленно и напоказ: режет аккуратными кубиками тофу, заливает холодной водой водоросли, горячей — смешные коричневые грибы. Это ведь глупо — многолетние страхи не искоренить такой мелочью, да и чужую заботу Гокудера не привык принимать, убедив себя, что в ней не нуждается; но на сердце все равно почему-то теплеет. Ямамото крутится у плиты, напевает какой-то привязчивый попсовый мотивчик — будто бы для него совершенно привычно вот так готовить кому-то обед, — и выглядит при этом почему-то счастливым. Придурок. До невозможности тупой идиот. — Я тебя о помощи не просил, — Гокудера предпринимает еще одну попытку вправить тому мозги и уже готовится огрызнуться в ответ на очередную шутку, но Ямамото откликается неожиданно серьезно. — Я знаю, — и, когда Гокудера уже решает, что на этом все, неожиданно добавляет: — Но бороться в одиночку очень тяжело. Не хочу, чтобы ты тоже проходил через это. Это «тоже» неприятно царапает слух. И вызывает уйму вопросов, ни один из которых невозможно облечь в слова; привычный мир потихоньку начинает терять очертания и выцветать. Тоже. Ямамото знал кого-то с подобными проблемами. Бороться в одиночку тяжело. Знал достаточно близко, чтобы говорить о таком с уверенностью. Не хочу, чтобы ты тоже проходил через это. Знал достаточно хорошо, чтобы осознать эти чувства. Тоже. В одиночку. Гокудера не хочет о таком думать, но все равно думает: а что если; да нет, нет же, такого же не может быть… — Хаято, — голос у Ямамото спокойный и серьезный, а ладонь, опустившаяся на плечо, — широкая и теплая; и мир вокруг, на мгновение потерявший очертания, снова возвращается на место. На столе обнаруживается глубокая тарелка с супом, а кухню наполняет приятный запах свежеприготовленной еды. — Сначала поешь, потом расскажу, если захочешь. Гокудера смотрит в тарелку и усилием воли заставляет себя не думать. Не думать о том, что может скрываться в глубине аккуратных кусочков тофу, не думать о том, что может прикинуться пластами нори; вместо этого он заставляет себя сосредоточиться на совсем других вещах. На том, что у Ямамото сильные, но на удивление нежные руки, способные с одинаковой легкостью управляться с мечом и кухонным ножом. На том, что от его рубашки едва уловимо пахнет стиральным порошком. На том, что Ямамото, в конце концов, потратил свое свободное время, чтобы прийти сюда и позаботиться о нем; это же Ямамото, бейсбольный придурок, бесхитростный и прямой, как палка, разве можно ожидать, что у него хватит мозгов на хитроумную ловушку? И Гокудера решается. На самый храбрый и одновременно тупой поступок за последние несколько лет. Придвигает ближе тарелку, берет в руку нелепо огромную ложку и ест — торопливо, быстро-быстро, почти насильно вливает в себя ложку за ложкой, не позволяя отвлекаться на посторонние мысли. Почти не чувствует вкуса — хотя Ямамото наверняка старался, — зато чувствует, как тепло прокатывается вниз по пищеводу. На последней ложке желудок сводит знакомой болью, и Гокудера поспешно зажимает рот ладонью, боясь, что сейчас снова придется блевать, но на этот раз ему везет. Боль еще несколько минут ворочается в животе тугим клубком, а затем потихоньку отступает. — Ты молодец, — Ямамото так и не убирает руку с его плеча, и сухое тепло обжигает даже сквозь домашнюю кофту. Гокудере много чего хочется сказать: и съязвить насчет непрошеной похвалы, и про то, что Ямамото все еще занимается херней, но вместо этого он говорит совсем другое. — Ты ведь не сможешь приходить сюда каждый день, чтобы мне готовить, — и сразу же понимает, что ошибся. Потому что Ямамото улыбается — наконец-то привычно искренне и беззаботно. — А почему нет? Или буду приносить тебе что-нибудь из домашнего в школу. — Придурок, — Гокудера откидывается на спинку стула и привычно хмурится, хотя чувствует он себя на удивление спокойно. По телу разливается приятное тепло, и неясно, заслуга ли это дурацкого супа или не менее дурацкого Ямамото. Не хватает только одной маленькой детали, о которой Гокудера не упускает возможности упомянуть: — Так что ты рассказать хотел? Я свою часть сделки выполнил. Он ожидает, что Ямамото снова отшутится или переведет тему. Но Ямамото едва слышно вздыхает, и Гокудера впервые замечает, насколько у него серьезный и усталый взгляд — а раньше этого не видно было за широкой улыбкой. Длинные рукава скрывают его руки до самых запястий, но Ямамото медленно, словно через силу, расстегивает манжеты и тянет верх ткань, обнажая предплечья, и мир… нет не рушится. Рассыпается, словно карточный домик, чтобы собраться заново во что-то другое. Ямамото Такеши. Бейсбольный придурок. Парень с вечной улыбкой во все тридцать два и отношением к жизни, как к одной большой игре. Его выдержке и самообладанию можно позавидовать, его уверенность заразительна и внушает окружающим веру в лучшее; его руки покрыты длинными тонкими порезами — как старыми, так и совсем свежими, припухшими, — и это совсем не похоже на травмы, полученные в бою. Он никогда не носил одежду с коротким рукавом, даже в бассейн ходил в легкой, но закрытой рубашке. Он всегда выходил из раздевалки последним. Он прятал кожу за широкими напульсниками и всегда отшучивался на вопросы, не жарко ли в них. Он сказал «тоже». И теперь кусочки паззла наконец-то встают на свои места. — Только не говори Тсуне, ладно? У него и так достаточно проблем, — Ямамото снова улыбается, но теперь Гокудера видит, сколько же в этой улыбке фальши. Надо бы что-то ответить, пообещать, что никому не расскажет, но Гокудера не может отвести взгляд. И только снова и снова гладит кончиками пальцев свежие шрамы. — Если тебе… захочется поговорить об этом, — Гокудера ненавидит себя за то, что так и не научился подбирать слова — все сказанное звучит избито и неискренне, — ты всегда сможешь поговорить со мной. В любое время. Ямамото в ответ только улыбается и снова прячет руки за тканью. Гокудере кажется, что больше он никогда об этом не заговорит. Гокудера ошибается. Потому что на экране звонящего в два часа ночи телефона отображается «бейсбольный придурок», и это вынуждает на корню придушить порыв швырнуть мобильник в стену и лечь дальше спать. — Что у тебя случилось? — голос спросонья звучит хрипло и недовольно; Гокудера заталкивает поглубже растущее раздражение и тянется к лежащим на тумбочке сигаретам. Даже такой придурок, как Ямамото, не стал бы звонить среди ночи по пустякам. — Эм, привет? — это звучит так неуверенно, так непохоже на обычного Ямамото, что Гокудера на всякий случай проверяет, не перепутал ли он абонентов спросонья. — Ты сказал, что я могу в любое время поговорить, но я, наверное, тебя разбудил, извини… — Я спросил, что у тебя случилось, — сигаретный дым истаивает где-то под потолком. Завтра снова нужно в школу, на часах два пятнадцать ночи, а Гокудере всегда было тяжело заснуть после ночных пробуждений. Кажется, он пропустит географию. И математику, возможно, тоже. В трубке слышится долгий, прерывистый вдох. — Я облажался на сегодняшней тренировке, и из-за меня… — Ямамото снова судорожно вздыхает и осекается, прервавшись на полуслове. Словно бы даже сейчас старается казаться крутым. — Не так уж и важно, правда. Можешь мне рассказать что-нибудь? Гокудера вспоминает свежие порезы на смуглой коже. И свежесваренный суп. И собственное предложение. И запрещает себе огрызаться и бросать трубку. — Хочешь, про Италию расскажу? — неуверенно предлагает он и, дождавшись ответного «Давай», продолжает: — Там сейчас уже утро. Нас как раз обычно в это время и будили, и я каждый раз старался успеть к завтраку раньше сестры… Гокудера прошлое вспоминать не любит. Но оно всплывает в памяти само: особняк из белого камня, окруженный высоким забором, огромные залы, запах свежеиспеченного хлеба по утрам — очередная идея отца, обладавшего паранойей и не доверявшего покупному… Морщинистый дворецкий, которому приказано было не пускать любопытного отпрыска в большую часть дома; но старик обладал добрым сердцем и часто показывал маленькому Хаяято самые интересные комнаты — оружейную, бильярдную и, конечно, банкетный зал с огромным, лакированным роялем. А еще в его карманах часто обнаруживались маленькие цветастые карамельки, и какое-то время Гокудере даже хотелось верить, что на самом деле этот неулыбчивый мужчина — его настоящий отец. Гокудера не вспоминает о крови, которой остро пахло от вернувшихся с заданий людей, не вспоминает о гордости, с которой отец называл законную наследницу прирожденной убийцей; он говорит об узких улочках Сицилии, о мороженом, купленном у немолодой женщины где-то в городе — к маленькому бастарду относились донельзя халатно, и Гокудера очень быстро научился сбегать из дома. Ямамото оказывается на удивление хорошим слушателем — не перебивает, только негромко смеется на описании подвигов Хаято в детстве; а когда слова заканчиваются — мгновенно находит, что спросить, чтобы рассказ полился дальше. И Гокудера чувствует себя… странно. Легко-легко, будто бы в груди у него вместо сердца наполненный гелием воздушный шарик, еще чуть-чуть — и он взлетит. Часы показывают без семнадцати четыре, когда Ямамото засыпает. И Гокудера еще несколько минут сидит на кровати, слушая его мерное, спокойное дыхание. Ему полагалось бы злиться, что бейсбольный придурок помешал ему хорошенько выспаться, но вместо этого Гокудера чувствует себя на удивление спокойно. Может быть, теперь у Ямамото будет меньше шрамов. А математика… да и черт с ней. И с английским, в принципе, тоже. Об этом Ямамото тоже не говорит. Но через день после случившегося притаскивает в класс огромную коробку домашних суши и, улучив момент, когда Десятый не смотрит, заговорщицки шепчет: я их только утром сделал, совсем свежие, не бойся. Гокудера смотрит волком, но все равно осторожно берет несколько штучек — и бейсбольный придурок улыбается так, словно бы он взял первое место на каких-нибудь идиотских соревнованиях. На этот раз — и глазами тоже. Гокудера не признается в этом даже самому себе, но ему нравится видеть Ямамото счастливым. По-настоящему счастливым, без привычной маски. Гокудера сам не замечает, как Ямамото в его жизни становится много. Нет, его и раньше было немало — он умудрялся заполнять собой любое пространство, выделяясь в любой компании; но теперь он как будто бы всюду. Ямамото вплавляется в привычную жизнь постепенно, но так легко, будто бы был здесь всегда: он сидит рядом на обеденных перерывах, якобы случайно каждый раз принося лишнее бенто, он провожает Гокудеру домой и заходит что-нибудь приготовить, он снова и снова зовет Гокудеру на свои дурацкие игры — и улыбается, если видит его на трибуне. Десятый радуется, словно ребенок: наконец-то два его близких друга поладили и перестали собачиться; Гокудера, конечно, шипит и огрызается, но разубеждать его не спешит. А еще Ямамото звонит по ночам. Хотя бы раз в неделю. И Гокудера очень боится, что однажды забудет оставить на ночь включенным звук. — Мне что-то совсем паршиво, — жалуется Ямамото в одну из таких ночей, и Гокудеру пробирает до костей беспокойством от того, как надрывно и сломленно звучит его голос. — Отец уехал, а в одиночестве всегда хуже. — Так приходи ко мне, — это должно было быть шуткой, но Ямамото не смеется. Только странно, прерывисто вздыхает и бросает в трубку короткое «жди». Гокудера убеждает себя в том, что никого ждать не собирается. Но все равно почему-то достает вторую пару домашних тапочек и настежь открывает окна, чтобы не так воняло табачным дымом. Ямамото объявляется через двадцать минут, и выглядит он… паршиво. Как хреновая карикатура на вечно улыбающегося мальчика-бейсболиста: припухшие из-за недосыпа веки, темные круги под глазами, искусанные губы; Гокудера пытается себя удержать, но все равно краем глаза косится на чужие предплечья, снова скрытые рукавами. И одновременно и хочет, и боится узнать, опоздал ли с приглашением. — Рассказать тебе еще про Италию? — вместо этого неловко спрашивает он. В семье Гокудера учили многому: стрелять, пользоваться динамитом, расчленять и прятать трупы; но совсем забыли рассказать, как поддерживать близких. И что делать, если на часах глубокая ночь, а на пороге стоит твой то ли друг, то ли соперник, которому отчаянно нужна помощь. Хаято ждет, что его пошлют подальше с такими предложениями. Но Ямамото почему-то улыбается — жалко и вымученно, но это лучше, чем ничего. — Не обязательно. Можешь просто со мной посидеть? Гокудера сглатывает, давя в зародыше все рвущиеся наружу и совершенно неуместные вопросы и шутки. И молча отходит в сторону, позволяя пройти. Напоминает себе: раз уж вызвался помочь, так помогай до победного. И не твое дело, есть ли у него другие друзья, готовые подставить плечо. На одноместной кровати двоим слишком тесно — приходится стягивать одеяло и подушки на пол, чтобы можно было хотя бы относительно удобно устроиться. Гокудера чувствует себя неловко и глупо — словно бы им обоим по семь лет и речь идет о дружеской ночевке; вот только на ночевках приглашенный обычно счастлив и доволен жизнью. Ямамото садится рядом, едва-едва задевает плечом, и даже от такого простого касания пробирает дрожь. Гокудера искренне ненавидит себя за то, что не знает о чем заговорить; не вспоминать же славные битвы и не строить планы на будущее в мафиозном клане. Слишком разные, диаметрально противоположные, из общего у них только Вонгола и дружба с Десятым, исчезнет семья — исчезнет и повод общаться. Ах да, еще есть их общая тайна, но даже ее недостаточно, чтобы удержать таких непохожих людей вместе. — Как думаешь, кем бы ты был, если бы не было мафии? — сам того не подозревая, придурок Ямамото затрагивает все ту же больную тему. Как и всегда, вламывается с упорством и грацией танка, но злиться на него по-настоящему при этом невозможно. Придурок, потому что. — Не знаю, — Гокудера пожимает плечами и тянется за пачкой сигарет. Курить хочется нестерпимо — это помогает хоть как-то заполнить неловкие паузы в разговоре. — Может, уехал бы в Америку и сколотил свою рок-группу. А может, остался бы в Японии, устроился бы учителем, начал носить строгий костюм и обращаться ко всем «уважаемый». — Тебе бы пошел строгий костюм, — Ямамото дергает краешком губ в усмешке и наконец-то хотя бы немного начинает напоминать себя прежнего. — Заходил бы к нам в суши-бар после работы? — Ага, и брал бы всегда один и тот же сет суши, чтобы ты выучил мой заказ уже через пару недель, — Хаято сам не замечает, как постепенно включается в эту странную игру. У него изначально не было выбора, родился в семье мафиози — придется соответствовать всю жизнь, но мечтать о несбывшемся оказывается на удивление приятно. — И я бы наливал тебе саке за счет заведения и присаживался за твой столик, если бы не было посетителей, — так наивно и глупо, как раз в духе Ямамото, но почему-то Гокудера не спешит его переубеждать. Наоборот, прикрывает глаза и представляет себе эту картину — на удивление, получается очень легко. Ямамото в кипенно-белой форме и с кухонным ножом в руке, музыка ветра над входом, деревянные столики; и сам Гокудера, с портфелем в руках и в строгом костюме с галстуком, чуть уставший после работы, жалующийся на учеников, но совершенно точно счастливый. Фантазии увлекают. Настолько, что следующий вопрос от Ямамото застает врасплох, и Хаято несколько мгновений растерянно хлопает ресницами, пытаясь осознать, правильно ли все понял. — Можно я лягу к тебе на колени? В мафии никогда не поощрялся тактильный контакт. В семье Гокудера было правило: никаких лишних прикосновений, если только ты не в рукопашном бою. В семье Вонгола было принято держаться рядом, но на расстоянии, чтобы одинаково легко было и отскочить в сторону, и подставить плечо. Но придурок-Ямамото умудрился вломиться и сюда, и теперь устоявшиеся обычаи рушились под его неумолимым натиском. Гокудера тоже, кажется, оказывается бессильным перед чужим напором; иначе не выходит объяснить, почему он с силой разлепляет губы, чтобы выдохнуть одно-единственное слово: — Можно. Это непривычно и странно — сидеть с кем-то вот так. Гокудера заталкивает поглубже комментарий о том, что у Ямамото слишком тяжелая голова для кого-то с полным отсутствием в ней мыслей, и вместо этого несмело тянется ближе. Первое прикосновение к темным волосам выходит скованным и неловким, но Гокудера старается себя перебороть. Представить, что на его коленях дремлет уставшая собака, а вовсе не друг-соперник-товарищ-по-несчастью. Получается не очень, но Хаято честно старается. Тишина в комнате давит настолько, что кажется почти ощутимой. Гокудера чувствует, что должен ее разрушить, должен что-то сказать, но на ум не приходит ничего. Кроме одного-единственного вопроса, который в итоге и слетает с губ. — Почему ты… делаешь это с собой? Ямамото вздрагивает и отводит взгляд. Молчание становится невыносимым, Гокудера успевает трижды проклясть себя за слишком длинный язык; но в тот момент, когда кажется, что вот сейчас Ямамото встанет, уйдет и больше никогда не вернется, он вдруг отвечает. Тихо, через силу, словно бы выплескивая из себя застарелую, засохшую грязь, что почти намертво въелась в сердце. — Изначально я не планировал. Просто бросался в бой, лез на врага, не думая о собственной сохранности. Боль отрезвляет, помогает забыть о сомнениях и неуверенности в себе, потому что, когда тебе больно — ты перестаешь думать о чем-то другом. А потом я впервые не справился. И боль впервые стала для меня наказанием. Тогда это показалось таким логичным — ты проиграл, ты заслужил, теперь страдай. А потом, ну… — Ямамото запинается, смотрит внизу вверх растерянно и будто бы виновато, — …я не удержался и порезал себя сам. Сначала испугался, долго искал, чем обработать и прикрыть. А потом понял: когда болит снаружи, не так сильно болит внутри. И остановиться уже не смог. Гокудера молчит. Хотя сказать хочется много, и тысяча слов рвется наружу, но все они кажутся неуместными и глупыми. Какая ирония: вещи, в которые он слепо верил всю свою жизнь, рушились в мгновение ока; быть с кем-то близким не так уж и страшно, тактильный контакт — не такая уж и плохая штука, а Ямамото, веселый и беззаботный Ямамото, прямой как палка, оказывается, тихо страдал в одиночестве, пока на его плечи падала все большая и большая ответственность. Хочется сказать многое: отругать за то, что все это время молчал, назвать идиотом, поинтересоваться, как он смог скрывать это так долго… но вместо этого Гокудера выбирает действовать. И склоняется ниже, положив ладонь на чужое плечо. — Я… спасибо, что ты рассказал мне все это, — признаваться в собственных чувствах выходит тяжелее, чем ожидалось, и за каждое слово приходится бороться с собственным пересохшим горлом. — И я хочу сказать… в смысле, если что, ты можешь прийти ко мне. Хотя бы поговорить. Или посидеть вот так. Если тебе это и вправду помогает, то я… я побуду с тобой. Даже если за окном глубокая ночь. Ямамото не отвечает, и в голове уже успевает мелькнуть мысль, что все безвозвратно испорчено. Но затем он вдруг приподнимается, осторожно, но настойчиво тянет Гокудеру на себя и неловко, скомканно, но так искренне жмется губами к губам. Это даже не похоже на нормальный поцелуй — скорее, на отчаянную попытку выразить все, что накопилось, но Хаято все равно пытается ответить. И через какое-то время у них обоих даже начинает получаться. Намного лучше, чем говорить. Ямамото целует его еще несколько раз, прежде чем утащить за собой на расстеленное одеяло и устроиться под боком. Неудобно, жестко и странно; Гокудера думает, что заснуть в таких условиях невозможно и обещает себе немного полежать и уйти. Утром Гокудера понимает, что выспался лучше, чем когда-либо. Он думает, что теперь все изменится. Перевернется с ног на голову, станет иным, и придется заново приспосабливаться к изменившейся жизни. Но почему-то не меняется практически ничего. Утром Ямамото готовит завтрак на двоих так же, как и много раз до этого, так же болтает о каких-то мелочах и так же улыбается, когда Гокудера называет его придурком. С неба не спускаются купидоны, над головами не начинают порхать крылатые сердечки, в воздухе не начинает звучать романтическая музыка, все будто бы как и всегда, но Гокудера все равно чувствует себя странно. Знает, что стоило бы поговорить, но в семье мафиози разговорам по душам тоже не учат; приходится язвить сильнее обычного и отводить взгляд, стараясь не вспоминать тепло чужих объятий. Ямамото о случившемся тоже молчит. Только по дороге в школу не глядя нашаривает ладонь Хаято и крепко сжимает ее в своей. И не отпускает почти до самых ворот. Ничего действительно не меняется. Почти. Совместные обеды и домашние суши никуда не исчезают, но добавляются прикосновения. Будто бы Ямамото наконец дорвался до желанной цели и теперь старался насытиться по полной: он забрасывает руку Хаято на плечи по дороге из школы, соприкасается с ним коленями, пока делает домашку, а если никого нет рядом, то и целует. В щеки, в уголок рта, в губы; осторожно, ласково… отчаянно, как той ночью. И это ощущается таким правильным, что Гокудера не находит в себе силы протестовать. Только обещает засунуть бейсбольному идиоту в задницу динамит и поджечь, если вдруг об этом узнает Десятый. Ямамото в ответ смеется и целует его снова. Придурок, что с него взять. В семье Гокудера учили, что нужно всегда быть настороже. Ни к кому не привязываться, ни от кого не зависеть, всегда быть готовым принять бой и защищать себя и свои идеалы; и Гокудера, вроде бы, об этом помнит, но все равно постепенно теряет контроль. Расслабляется, думает не о вероятном враге или возможной опасности, а о том, чтобы встретить Ямамото после очередной тренировки. Отвратительная беспечность, безалаберность, недостойная Правой руки Десятого; каждый день Гокудера обещает себе прекратить все это и каждый день забывает об обещании, стоит лишь Ямамото улыбнуться. Чувствует, что словно бы живет взаймы, но все равно не может остановиться, каждый день выпрашивая у собственной судьбы: ну еще чуть-чуть, пожалуйста, дай мне еще немного побыть счастливым. Позволь мне еще немного насладиться тем, что у меня теперь есть. И расплата, конечно же, приходит неожиданно. В ничего не предвещающий солнечный день, когда последнее, о чем хочется думать, — это затаившаяся опасность. Звуком шагов за спиной, ощущением пристального взгляда и — контрольным в голову — знакомым до дрожи голосом, насмешливым и едким: — Давно не виделись, не так ли, Хаято? Разум орет, что нужно бежать. Но тело не слушается, вмиг превратившись в дрожащее желе. К горлу подкатывает липкий, отвратительный комок, и Гокудера судорожно зажимает рот руками: он не может сблевать здесь, в центре оживлённой улицы, на глазах удивленных зевак. Нужно уходить. Сейчас же. Нужно просто сдвинуться с места, сделать шаг, хотя бы просто пошевелиться, но он не может, застыв, словно олень в свете фар. — Расскажешь сестренке, как у тебя дела? Она издевается. Она отлично знает, что делает. Отлично знает, какое влияние оказывает. И пользуется этим, нарочно растягивая удовольствие. Гокудеру начинает колотить мелкая дрожь от осознания, что убежать уже не удастся, от мыслей о последующих событиях: тошнота, вывернутый наизнанку желудок, боль, обморок, больница, беспокойство в глазах Десятого… и все заново, все по новой, все усилия полетят к чертям, а ведь Ямамото так старался, чтобы его вытащить… — Ну же, Хаято, я хочу на тебя взглянуть. Время замедляется настолько, что одна секунда, кажется, длится вечность. Сквозь давящую пелену страха Гокудера слышит: шаг, еще один, еще; она подходит ближе медленно, не торопясь, готовая вот-вот потянуть Хаято на себя и заглянуть в глаза. Гокудера готов уже послать все к черту и швырнуть себе под ноги динамит, чтобы сбежать под прикрытием взрыва, когда его мир вдруг окутывает тьма. Не гнетущая и не ужасающая — его тьма мягкая и знакомо пахнет стиральным порошком. Обволакивает собой, закрывая от всего мира и вездесущей сестрицы, и произносит вежливо, но твердо: — Бьянки-сан, перестаньте, пожалуйста. Гокудера вздрагивает, стискивает в пальцах край чужой фланелевой рубашки — придурок, он что, не понимает, на что способна эта женщина? С Бьянки станется швырнуть в лицо «обидчику» очередное свое кошмарное творение, а затем, обворожительно улыбаясь, объявить прохожим, что бедный мальчик просто потерял сознание из-за жары, и ей ведь поверят; но Ямамото, кажется, не боится вообще ничего. Потому что спасительные объятия лишь становятся чуть крепче. — Прекратить что? Я так давно не видела своего дорогого братца, неужели я даже не могу провести с ним время? — она так отчаянно старается казаться милой, но каждое ее слово пропитано ядом. Ядовитый Скорпион Бьянки — сейчас это прозвище подходит ей как нельзя лучше. — Вы знаете, о чем я. Либо закройте лицо, либо уходите, — и, вообще-то, Гокудере стоило бы возмутиться, напомнить, что он и сам может постоять за себя, но… в чужих объятиях комфортно и безопасно. Тошнота постепенно отступает, липкие щупальца страха разжимаются, и наконец-то можно нормально вдохнуть. Но беспокойство за бейсбольного идиота никуда не уходит, наоборот, становится сильней. Сестра молчит. Долго, нехорошо, и Хаято может себе представить готового к броску скорпиона: сухо пощелкивающие клешни и влажно блестящее жало. Пальцы сами нашаривают спрятанный под одеждой динамит, и он надеется, что у Ямамото хватило ума таскать с собой меч; Гокудера никогда не стал бы напрямую атаковать сестру, но если у них не останется иного выбора… Повисшее напряжение можно ощутить кожей, воздух электризуется, и Хаято с замиранием сердца ждет, но взрыва так и не происходит. А затем все вдруг заканчивается, гнетущая атмосфера спадает, и он слышит постепенно удаляющиеся шаги. Но проходит еще несколько долгих минут, прежде чем Ямамото выпускает его из рук и отстраняется. — Все, Бьянки-сан ушла, — на всякий случай сообщает он и тут же тушуется, нервно отводит взгляд. — Слушай, извини, я знаю, что ты не любишь публичные проявления, но я не знал, что еще делать, а времени на раздумья не было, так что… Он, кажется, что-то еще говорит, а Гокудера смотрит на него и думает, что Ямамото придурок. Совершенно невозможный придурок без капли рассудительности и здравого смысла… но Гокудере именно это в нем, кажется, нравится. И никто другой ему не нужен. — Такеши, — обрывает он сбивчивую речь на полуслове и усмехается — застигнутый врасплох Ямамото замирает и напрягается, ни дать ни взять, большая пристыженная собака. — Спасибо. И за сегодняшнее, и… вообще. И, любуясь чужой неуверенной, но такой искренней улыбкой, добавляет, якобы ни к кому не обращаясь: — Что-то так домашних суши захотелось, вот бы кто угостил… Гокудера знает: у них обоих впереди еще очень долгий путь. Много времени понадобится, чтобы зажили все раны — и на предплечьях, и в душе; придется еще многое обсудить и многим поделиться, впереди не одна ссора и не один тяжелый разговор… но сейчас Ямамото держит его за руку, и на виднеющейся из-под края рукава коже практически нет новых следов. И Гокудера, кажется, чувствует себя счастливым.