Чемпионам прилагается

Гул трибун прорвался сквозь толщу стекла и бетона, ворвался в священные залы паддока и растворился в шипении шампанского. «Ландо! Ландо! Ландо!» — качала вселенная. Он стоял посреди хаоса, мокрый от алкоголя, пота и слёз, сжимая в руках холодные бока трофея. Он делал это так крепко, будто боялся, что гравитация вот-вот перевернётся и вырвет эту тяжесть, эту невероятную реальность из его рук. Слёзы текли по его лицу бесконтрольно, смешиваясь с шампанским и потом, и он даже не пытался их смахнуть. Он просто смеялся — хрипло, с надрывом, от всего переполнявшего его. Его обнимали механики, хлопали по спине менеджеры, в объективы камер тыкались микрофоны. Но всё это было как в густом тумане. Пока его взгляд, скользнув через плечо чьего-то оранжевого комбинезона, не наткнулся на него. Оскар. Он стоял чуть в стороне, прислонившись к стене у входа в командные гаражи. На его лице была улыбка. Искренняя, широкая, какая бывает только у тех, кто действительно понимает цену произошедшего. Но глаза… Глаза были спокойным. Глубокими, как океан в безлунную ночь. В них плавала и гордость, и та непроизвольная горечь проигравшего гонщика, и что-то ещё. Что-то личное, знакомое Ландо до мурашек. Их взгляды встретились, сцепились на мгновение, которое растянулось в вечность. Шум вокруг приглушился. Оскар не стал кричать поздравления. Он просто медленно, значительно кивнул. Кивок, в котором было всё: «Я видел. Я знаю. Это твоё». И прежде чем Ландо смог что-то крикнуть в ответ, Оскар оттолкнулся от стены и двинулся сквозь толпу прямо к нему. Уверенно, целенаправленно, как будто рассекая волну. Он никого не отталкивал, но люди сами расступались перед его сосредоточенной фигурой. — Ландо, тут нужно… — начал кто-то из пиарщиков, но Оскар был уже рядом. Он не сказал ни слова. Тёплая, сильная рука обхватила Ландо выше локтя, пальцы впились в мокрый от пота материал комбинезона. И повлекла за собой. — Оск… что?.. — выдохнул Ландо, его ноги послушно зашагали следом, хотя разум еще барахтался в шампанском угаре. Оскар молчал. Он вёл его прочь от света, от криков, от центра вселенной. Мимо грустных улыбок конкурентов, мимо плачущих от счастья инженеров «Макларена». Он толкнул неприметную серую дверь с табличкой «Склад. Инвентарь». Дверь закрылась за ними, и звук праздника стал глухим, далёким, будто из другого измерения. Тишина. Полумрак. Прохладный, пахнущий резиной и маслом воздух. Стеллажи с коробками и старыми покрышми образовывали узкий коридор. И только тогда Оскар развернулся к нему. Его руки поднялись и легли на плечи Ландо — твёрдо, почти сурово. Он смотрел прямо в его слезящиеся, растерянные глаза. — Слушай, — голос Оскара был низким, хриплым от сдержанных эмоций, в нём не было ни капли игры или иронии. — Я… Я даже не знаю, что сказать. Ты… Ты сегодня был не просто быстр. Ты был совершенен. Абсолютно. Каждый обгон, каждый круг. Ты вырвал это. Ты заслужил каждую секунду этого». Его пальцы слегка сжали плечи Ландо. — Я так горд тобой, Ландо. По-настоящему. И это пробило все последние дамбы. Эти слова, сказанные не для камер, не для протокола, а здесь, в пыльном складе, от человека, который только что сам лишился короны, были честнее любого трофея. Новый поток слёз, горячих и очищающих, хлынул по лицу Ландо. Он не смог вымолвить ни слова, лишь бессильно мотнул головой, чувствуя, как подкашиваются ноги. И тогда Оскар сделал шаг вперёд. Он не обнял его по-дружески. Он притянул Ландо к себе, прижал его лицо к своему плечу, к ткани комбинезона «Макларен». Ландо уткнулся в него, его тело содрогалось от сдерживаемых рыданий, пальцы впились в спину Оскара. Они стояли так — чемпион мира и его главный соперник, спрятавшиеся от мира в каморке со старыми покрышками. Грохот праздника отступил, оперевшись о толстую металлическую дверь подсобки. Здесь пахло резиной, маслом и пылью — резкий, земной контраст сладковатому запаху шампанского и пота, исходившему от Ландо. Он прислонился к холодной стеллажной стойке, всё ещё не веря, всё ещё чувствуя, как бьётся трофей в его ослабевших руках. — Я не мог… — прошептал он, и голос снова дрогнул, предательски. — Смог же. Ты всё можешь, — тихо, но твёрдо ответил Оскар, стоя перед ним так близко, что Ландо чувствовал его дыхание. Руки Оскара лежали на его плечах, тяжёлые и настоящие. — Ты это сделал. Ты. Чемпион мира. В этих словах не было ни капли фальши, только чистая, почти болезненная правда. И что-то ещё. Что-то, от чего по спине Ландо пробежали мурашки, не имеющие ничего общего с холодом металла за спиной. Оскар смотрел на него так, будто видел не нового чемпиона «Формулы-1», а просто Ландо. Испуганного, счастливого, разбитого и целого одновременно. И в этом взгляде была такая гордость, такая боль за собственные упущенные шансы и такое… понимание, что Ландо не выдержал. Он снова закрыл глаза, чувствуя, как по щекам катятся горячие слёзы. — Оск… — было всё, что он смог выдавить. Ответом стало движение. Оскар не стал вытирать его слёзы. Он просто стёр расстояние. Его губы коснулись уголка рта Ландо, влажного от шампанского и соли, затем — века, поймав очередную каплю. Это был не поцелуй. Это было принятие. Поклонение. — Мне нужно… — начал Оскар, и его голос звучал хрипло, — мне нужно поздравить тебя правильно. По-особенному. Как полагается чемпиону. Ландо только кивнул, не в силах вымолвить ни слова, когда Оскар медленно, неотрывно глядя ему в глаза, опустился на колени на бетонный пол. Звук расстегиваемой молнии комбинезона прозвучал в тишине громче, чем рёв болида. Холодный воздух коснулся кожи, но Оскар был быстрее. Его руки легли на бёдра Ландо, большие пальцы врезались в чувствительную кожу внутренней стороны, удерживая, прижимая. А его взгляд… Его взгляд не отрывался. Глаза, обычно такие насмешливые и ясные, теперь были темны, сосредоточенны и полны немого вопроса. «Ты позволишь?» Ландо снова кивнул, и его пальцы вцепились в волосы Оскара не то чтобы для управления, а просто чтобы держаться за что-то в этом плывущем мире. Первое прикосновение языка было нежным, исследовательским. Затем уверенным. Оскар действовал без спешки, но с хирургической точностью, изучая каждую реакцию. Его пальцы продолжали гладить внутреннюю поверхность бёдер, временами сжимая, заставляя Ландо вздрагивать и глубже упираться в стену. — О, Боже… — вырвалось у Ландо, когда Оскар взял его полностью в рот, тепло и влага обволакивая его. Руки в волосах сжались сильнее. Оскар только глубже приник к нему, и его взгляд снизу вверх, из-под влажных ресниц, был невероятно соблазнительным и властным одновременно. В нём читалось: «Я знаю, что делаю. Я знаю, что тебе нужно». И Ландо верил. Он отдался на волю этого медленного, неумолимого ритма, который Оскар задавал губами и языком. Пальцы Оскара теперь скользнули выше, под комбинезон, ладонями обхватив упругие ягодицы, сжимая их, подтягивая Ландо ближе к себе, заставляя двигаться в такт. Это было сокрушительно. Это было интимнее, чем что-либо прежде. Ландо не мог оторвать глаз от лица Оскара, от его сосредоточенного, почти отрешённого выражения, нарушаемого только скулами, работавшими под кожей. Звуки были неприлично громкими в этой бетонной коробке: приглушённые стоны, влажное чмоканье, его собственное прерывистое дыхание. Он был на краю. Краю не просто оргазма, а какого-то полного саморазрушения и возрождения. Мир сузился до этой точки — до жара во всём теле, до темнеющих глаз Оскара, до железной хватки на его ягодицах. — Я… Оскар, я сейчас… — застонал он предупреждающе, напряжение спиралось внизу живота тугой, болезненной пружиной. И в этот самый миг, когда небо уже готово было обрушиться, громко, нагло прозвучал стук в дверь. — Ландо! Эй, чемпион, ты там прячешься от своего шампанского? — прозвучал весёлый, ничего не подозревающий голос. — Тебя вся пресса ждёт! Пять минут тебе, не задерживайся! Ландо замер, словно его окатили ледяной водой. Но Оскар… Оскар не остановился. Наоборот. Его взгляд вспыхнул чем-то опасным, азартным. Он ускорился. Его движения стали резче, жаднее, язык работал с беспощадной эффективностью, а руки так впились в Ландо, что обещали остаться синяки. — Я… Я через минуту! — сумел выкрикнуть Ландо, голос срываясь на высокой ноте, потому что Оскар сделал что-то совершенно невыносимое кончиком языка. Смех за дверью и удаляющиеся шаги. Угроза миновала. А Оскар не сбавлял темп. Наоборот. Его взгляд снизу говорил: «Ты мой. Сейчас. Здесь. Даже если весь мир ждёт за дверью». Это был вызов. Это было требование. И Ландо не мог ему не подчиниться. Взрыв был сокрушительным, тихим и всепоглощающим. Он вырвался из него не криком, а сдавленным стоном, и Ландо почувствовал, как его колени подкашиваются, а мир на секунду сплывает в белое пятно. Он судорожно держался за плечи Оскара, чувствуя, как тот проглатывает, не отрываясь, его взгляд прикован к его лицу, смакуя каждую секунду его потери контроля. Наступила тишина, нарушаемая только их тяжёлым, неровным дыханием. Оскар медленно отстранился, вытер губы тыльной стороной руки, не смущаясь. В его глазах стояло глубокое, тёмное удовлетворение. Он поднялся, всё так же глядя на Ландо, который медпенно сползал по стойке, пытаясь отдышаться. — Вот видишь, — голос Оскара был низким, хриплым от напряжения, но в нём звучала непоколебимая уверенность. Он помогал Ландо встать, поправляя комбинезон с почти отеческой заботливостью. — Чемпионам полагается особое обращение. А тебе особенно. Дрожь, которая пробежала по телу Ландо, была не только от оргазма. Это была разрядка всего дня, всей карьеры, всей жизни, сжатой в один невыносимо яркий момент. Он стоял, прислонившись к стойке, ноги ватные, комбинезон неловко застёгнут. А Оскар… Оскар смотрел на него так, словно только что выиграл свою личную гонку. — Ты… — Ландо попытался говорить, но голос сорвался. Он кашлянул, попробовал снова. — Ты с ума сошёл. Нас могли… — Не могли, — парировал Оскар спокойно, поднимая с пола упавшую в суматохе бейсболку Ландо и смахивая с неё пыль. Его движения были удивительно точными для человека, который минуту назад был на коленях. — Они искали чемпиона на пресс-конференции, а не… — он сделал небольшой, многозначительный жест рукой, — этого. «Этого». Что это было? Грех? Поздравление? Приступ безумия на почве адреналина? Ландо не знал. Он знал только, что его колени всё ещё подрагивают, а там, где пальцы Оскара впивались в его ягодицы, теперь горели пятна, обещавшие стать синяками. Памятные знаки. Трофеи другого рода. Оскар шагнул ближе, вошёл в его личное пространство так же легко, как сделал это тогда, когда увёл его из толпы. Он поправил воротник комбинезона Ландо, его пальцы слегка задели кожу на шее, и Ландо вздрогнул. — Надо идти, — тихо сказал Оскар, но не отступал. Его голос был теперь другим. Без хрипоты, но с новой, металлической ноткой. — Они ждут. Улыбайся, говори правильные слова. Целуй трофей. Целуй… кого там ещё. В его тоне сквозила лёгкая, едкая усмешка, но в глазах не было насмешки. Была концентрация. Расчёт. Как перед решающим обгоном. — Оскар… — Ландо снова попытался найти слова, но всё, что он видел, были губы Оскара, всё что чувствовал — его запах, смешавшийся со своим собственным. Оскар не дал ему договорить. Он наклонился так близко, что их лбы почти соприкоснулись. Голос Оскара стал шепотом, лезвием, скользящим по самому краю слуха, обещанием и угрозой в одном флаконе. — Всё это, — он кивнул в сторону двери, за которой бушевал мир, — шампанское, интервью, ужины, твоя девушка… — он сделал микроскопическую паузу на этом слове, и оно прозвучало как что-то чужое, незначительное, — это для них. Понятно? Ландо, загипнотизированный, кивнул. — Но сегодня… Сегодня ты стал чемпионом. Настоящим. И это, — Оскар отступил на полшага, и его взгляд медленно, с явным собственническим удовольствием, скользнул по всей фигуре Ландо, от растрёпанных волос до носков ботинок, — это нужно отметить по-настоящему. Он сделал ещё шаг назад, к двери. Его лицо уже начало принимать то привычное, слегка отстранённое выражение, с которым он выходил к камерам. Но глаза ещё горели. — Так что, когда закончится этот цирк… Приходи. Ко мне. Он положил руку на ручку двери. — Боюсь, ни одна девушка не сможет поздравить чемпиона так, как это могу сделать я. Так, как полагается. И он открыл дверь. Шум, свет, крики — всё это ворвалось в их тихую, липкую от тайны подсобку, как цунами. Оскар обернулся на последний миг, уже стоя в проёме, залитый светом из коридора. Он не улыбался. Он просто посмотрел. Взгляд, полный такой тёмной, неоспоримой уверенности, что у Ландо перехватило дыхание. — Не задерживайся, чемпион, — бросил Оскар через плечо уже почти безличным, публичным тоном и шагнул в гул толпы, растворившись в ней за секунду. Дверь медленно захлопнулась, снова приглушив звуки праздника. Ландо остался один. В тишине, пахнущей сексом, резиной и победой. Он сделал глубокий, дрожащий вдох. Его руки всё ещё дрожали. Его губы всё ещё помнили вкус шампанского, а кожа — прикосновения Оскара. Но где-то глубоко внутри, под грудью, поселилось новое, жгучее ожидание. Обещание. Угроза. Приглашение. Он медленно выпрямился, потянулся. На лице появилась улыбка — та самая, ослепительная, чемпионская улыбка для камер. Он поправил комбинезон, встряхнул головой, будто сбрасывая последние следы минувшего безумия. «Приходи», — прозвучало у него в голове. И Ландо Норрис, новоиспечённый чемпион мира «Формулы-1», толкнул дверь и вышел навстречу своей славе. Зная, что настоящий, самый сокровенный приз ждёт его не на подиуме, а гораздо позже, в тишине чужого номера. Где его будет ждать тот, кто знает, что чемпионам полагается на самом деле.