Один грех на двоих

Тела сплетены, на коже липкая прохлада пота. Запах ладана, вина и семени. Иван лежит навзничь, рука заброшена за голову. Другая — все еще сжимает плечо Малюты, как утопающий — обломок. Малюта неподвижен, его дыхание ровное, а взгляд, устремленный в расписные своды потолка, ясен. Рыжые, всклокоченные волосы переливаются в свете лампады старинным золотом. Хриплый шепот царя режет тишину. — Гриша... — Я, государь. — Голова... пусто. Словно кто мозги ковшом вычерпал..., — Иван поворачивается на бок, его взгляд становится пристальным, цепким. — А ты... ясный. Всегда ясный. Как палач перед делом. И глаз не моргнет. Малюта медленно поворачивает голову на подушке. Его лицо — каменная маска, но в уголках губ — едва заметная улыбка. — Дело государево мыслить — голова должна быть светла. — Мыслить..., — Иван издает короткий, похожий на лай, смех. — Мы с тобой не мыслим, Григорий. Мы... творим. Как Господь, — он приподнимается на локте, и его пальцы, все еще дрожащие, начинают водить по груди Малюты, будто читая невидимую карту. — Старую тварь — на слом. Новую — вырастить. Басманов... Вяземский... Они обросли. Жира на них — как в боярских щах. Пора... Он замолкает, его пальцы замирают у основания шеи Малюты. Там, под кожей, ровно и мощно бьется артерия. Ритмично. Неотвратимо как сама жизнь. Иван прислушивается к этому стуку, и его собственное дыхание замедляется, подстраиваясь под него. — Говори, — приказывает он тихо. — Как корень этот... вырвать. Чисто. Чтобы и тени не осталось. Малюта не двигается. Только его голос, низкий и ровный, льется в полумрак. — Старый Басманов мнит себя умником. А мы умничать не будем. Есть образцы его подчерка. Письма к новгородцам... Мои ребята перепишут. Свидетелей — Ловчиков найдет. А признание добыть - самое простое. — А Вяземский?, — шепчет Иван, его пальцы слегка сжимаются на шее Малюты. — Афанасий... Он же... как брат был. — Брат по опричнине, — без тени сожаления парирует Малюта. — А опричнина — твоя. Что дал, то и взял обратно. Он слишком много лекарей к тебе допускал. Слишком много о твоих немощах ведает. Недоговаривал. Утаивал. Лекарство..., — Малюта делает крошечную паузу, — ...ядом стать может. Иван замирает. Мысль о яде, поданном рукой вернейшего из верных, вызывает у него не ужас, а странное, щекочущее нервы возбуждение. Он снова чувствует себя Богом, раздающим жизнь и смерть. — Чисто..., — выдыхает он. — Без шума. Федьку... жаль. Красивый. — Слабый, — отрезает Малюта, и в его голосе впервые слышится нечто, похожее на презрение. — Волю государево ослушаться может. Много их таких... красивых. Его слова — яд, капля за каплей вливаемый в душу царя. Малюта говорит то, что Иван и так знает, но хочет услышать от него. Оправдывает будущие казни и берет на себя ответственность за них. Иван кивает, его рука на шее Малюты разжимается, ладонь ложится плашмя, все так же чувствуя пульс. — С утра начнем. — Слушаю, государь. Наступает молчание. Иван переворачивается на спину, уставший и странно опустошенный. Приказ отдан. Механизм запущен. Малюта лежит неподвижно, его задача выполнена. Не просто исполнитель. Не соучастник. Государев грех, разделенный на двоих. Малютин палец слегка шевелится, касаясь тыльной стороны царской ладони, все еще лежащей на его груди. Жест почти нежный. Но в нем — вся бездна их сделки: "Я — твое орудие. Ты — моя воля. Грех у нас один на двоих". Иван закрывает глаза. В ушах у него все еще стучит — то ли собственное сердце, то ли тот ровный, неумолимый пульс на шее "рыжего ляха", который сейчас спокойно отсчитывает время, оставшееся его будущим жертвам.