Ладан

Всё было будто соткано из золотых нитей – и налитые соком яблоки, своим весом тянущие ветви стройных яблонь к земле, и жёлтые лютики, цветущие буйным цветом на поляне, и янтарный солнечный свет, в полуденный зной заливавший всё вокруг. Будто сама природа благословила этот день – в монастырском саду было как никогда благостно, тепло и приятно, всё живое праздновало вместе с обитателями побеленных стен Божьего дома праздник Святых Петра и Павла. Изуку сидел в тени беседки, в наслаждении прикрыв глаза, и чувствовал, как его переполняла любовь ко всему, что существует: к божьей коровке, ползущей по деревянной скамье возле его бёдер, укрытых чёрной тканью подрясника, к щебечущим вдалеке птичкам, к ласковому ветру, игравшему иногда с его кудрями. Когда парень примет постриг с любимыми локонами придётся расстаться, но Мидория старательно успокаивал себя, что это случится вовсе не скоро, а пока он может наслаждаться каждым днём, благодаря за всё Господа и обожая его больше всех на свете. Но был тот, кто отчаянно мешал Изуку отдавать всю свою любовь Христу, и Изуку со стыдом признавал, что этот человек занял в его сердце, обещанном Богу, непозволительно много места. Трава зашуршала, смятая твёрдыми шагами, и старая древесина беседки скрипнула жалостливо, впуская в свою тенистую благодать второго посетителя. В отличие от Мидории он подрясника не носил и послушником не был. Кацуки, которого ещё во младенчестве оставили на пороге монастыря, работал здесь трудником, и, хотя был с пелёнок воспитан священнослужителями, любви к Богу не впитал ни на толику. Парень вырос склочным, своенравным и упрямым, от монашеского пути отказался, и его оставили в покое, позволив просто приносить пользу общине физическим трудом, благо хотя бы от него Бакуго не отнекивался. Он беспрекословно выполнял самые тяжёлые дела: и сена для скота накидает, и протекающую крышу залатает, и побелку на стенах обновит. Работал он мрачно и молчаливо, но хотя бы за любовь к труду хвалили его монахи, на что получали всё такую же злую мину. Только к одному человеку в стенах «тюрьмы», как он открыто именовал монастырь, Кацуки питал слабость, и за этой слабостью проследовал сейчас в сень беседки. — Пришёл-таки, – ухмыльнулся блондин широко и как-то зловеще, но Мидория проигнорировал это явно не благое знамение, лишь ответил кроткой улыбкой с самыми очаровательными ямочками. – А всё ныл, что греховно это. — Это всё ещё греховно, Кац-чан, – мягко стоял на своём парень, пододвигаясь на скамье, чтобы возлюбленный присел рядом. Тот медлить не стал, расположился ужасно близко к брюнету, и жар его сильного тела показался Изуку удушающим в этот и без того знойный полдень. Он попытался отсесть, но Бакуго схватил его тонкий стан и прижал к себе, отрезав пути к побегу. Трудник положил свою мощную ладонь на затылок парня и надавил властно, впиваясь в его юношески пухлые губы своими. Тот ахнул и его стон потонул в мокром, горячем сплетении языков. Щёки обожгло жаром стыда, но хуже него был только набухающий внизу живота узел, противоречащий всем обетам о целомудрии, которые Изуку должен дать. Когда в головах подростков стало опасно пусто из-за нехватки воздуха, поцелуй прервался, тонкой нитью слюны соединив их уста. Мидория скосил взгляд в сторону, будучи неспособным выбраться из крепкой хватки, и прошептал подобострастно, – Ах, Господи, прости… — Хватит. Когда поймёшь уже, что нет его, твоего Бога. – прошипел недовольно блондин, в наказание прикусывая больно бархатную щёку парня. Тот ойкнул, поморщившись, но уже не предпринимал попыток к бегству. Во-первых, знал, что это бесполезно: вырваться из плена Бакуго, окрылённого своеобразной, дикой любовью, всё равно не удастся. Во-вторых, не был уверен, что ему действительно этого хочется, и это осознание только подбрасывало поленья в огонь стыда, разгоревшийся в груди, и не потухавший с их первого поцелуя в темноте исповедальни. — Нельзя так говорить, Кац-чан, милый… – свёл тонкие брови в переносице Изуку. Он огладил мягкой ладонью острые скулы Кацуки и улыбнулся нежно-нежно, когда при виде любимого, как всегда хмурого лица, на него вновь нахлынул всепоглощающий трепет к существованию всего-всего в этом бренном мире, далёком от Царства Небесного. – Ну ничего, Господь милостив, он простит тебя. Даже если ты в Него не веришь. Он всех любит, и тебя, и меня… — Заткнись, – впечатал в его губы грубый поцелуй Бакуго. Он никогда не вкладывал в свои слова настоящий гнев, когда говорил с Изуку, и тот на него нисколько не обижался. Кацуки вообще не был уверен, что этот святоша на обиды способен. Он казался Бакуго намного более чистым и одухотворённым, чем все монахи вместе взятые, чем все святые на ликах икон, чем всё, что было, есть и будет. Трудник не верил ни во что, ни в Бога, ни в чёрта. Существование эфемерных, недоказуемых высших сил не интересовало его. Всё, что было ему нужно для жизни было в его руках прямо сейчас, и он не преминул этим воспользоваться. Он юркнул рукой под полы подрясника и сжал мягкое, податливое бедро до синяков. – Я тебя люблю. И я-то точно существую. Он положил младшего парня на узкую скамью беседки и принялся быстрыми, жадными до чужой кожи руками исследовать каждый изгиб, каждую малейшую впадинку его тела, пока не раздевая, но уже заявляя свои на то права, хищнически улыбаясь, расстегнув верхние пуговицы подрясника. Мидория вспыхнул, прикрывая рот рукой, но не протестовал, он был покорен до безумия, и это, как всегда, кружило Бакуго голову похлеще любой настойки. — Это грех, Кац-чан… – твердил Изуку, пока Кацуки оставлял красные отметины на его оголённой груди. Мидория уже дышал сбивчиво, старательно сдерживая в груди стоны, что очень блондину не нравилось, и он намеревался это исправить. — И что, будто ты скажешь мне нет, Деку? – опалил его уши горячим, обжигающим шёпотом Бакуго, ловкими движениями расстёгивая тугое кольцо ремня на талии Изуку. Тот закрыл лицо руками, отчаянно качая головой. Как бы он не хотел, он никогда не смог бы ему отказать, и корил себя за это десятикратно, и молился ночи на пролёт, стоя на коленях, вымаливая прощение и за себя, и за богохульного Кацуки. Но сколько бы молитв не шептали его губы, они никогда не могли сравняться числом с теми стонами, которые неконтролируемо лились из его уст в каждую такую встречу. Парню было ужасно жарко и стыдно, сладостно и больно, но он не мог отвергнуть эту тянущую ласку, не мог отказаться от той грубой любви, которой его награждал Бакуго. — Ты искуситель, – слегка обвинительно прошептал парень, вопреки своим словам обвивая крепкую шею блондина своими обнажёнными руками, отдаваясь окончательно. Кацуки рассмеялся победно и вновь вторгся в его рот своим юрким, мокрым языком. Он будто бы вылизывал Изуку изнутри, руками не переставая оглаживать, сжимать, царапать мягкие бока, впалый живот, тонкие ноги. Беседка в монастырском яблоневом саду заполнилась сладкими полустонами-полувдохами, пошлыми причмокиваниями и тяжёлым, сбивчивым дыханием двух юных мужчин. Бакуго не мог оторвать глаз от картины, раскинувшейся перед ним – распалённый, раскрасневшийся, до смешного набожный парень лежал под ним в одном хитоне и в его помутневших зелёных глазах едва ли был виден рассудок. Кацуки пожирал всё самое лучшее, что было в избраннике, всю его нежность, всю его ласку, всю его любовь. Он никогда не желал делится и хотел обладать сразу всем. Как может Мидория любить какого-то Бога, который если и существовал, то бросил своих детей на произвол судьбы, покинул их, оставил гнить в своём несовершенстве; как он мог любить это беспощадное Божество, когда рядом с ним был Бакуго – живой, настоящий, из плоти и крови, который любил Изуку больше жизни абсолютно всегда, каждый день, каждый миг. Для его любви парню не нужно до посинения стоять на коленях, ему не нужно поститься, молиться, просить прощения, умолять о благословении, давать обеты. Кацуки и так любит его просто за то, что он есть, и послушник для него самый лучший, самый важный, самый прекрасный, что бы ни сделал и как бы ни согрешил. Почему же Мидория этого не понимал? В исступлённом желании показать возлюбленному своё чувство, трудник задрал его хитон, прижимаясь губами к розоватым бусинам сосков, не без наслаждения вслушиваясь в тихие, стыдливые стоны над ухом. Изуку шептал что-то о непрощении, грехе и утерянной невинности, но тот его не слушал, продолжая играть с удивительно чувствительной грудью парня. Весь этот тихий, бессвязный, религиозный бред – это было не то, что блондин хотел услышать, и он не остановится, пока звонкий, мелодичный голос не позовёт его, сдавшись: — Кац-чан… – последнее слово утопающего, но не в воде, а в любви, самой чистой и искренней, Бакуго плевать что там на этот счёт Святая церковь говорит, для него не было ничего важнее и реальнее их связи. Он оторвался от его сосков, обрётших ещё более красный, даже слегка болезненный цвет, оставил пару мокрых поцелуев на тонкой шее и перешёл к главному. Кацуки разогнулся, пошарил по карманам и выудил оттуда небольшой бутылёк с жидкостью коричнево-медного цвета. В глазах Изуку мелькнул огонёк сознания, и он, прочистив горло, спросил слегка хрипло: — Что это? Блондин лишь усмехнулся, высвободил из ткани штанов свою возбуждённую плоть и смазал жидкостью из бутылька. По беседке разлился до боли знакомый Изуку запах – бальзамический, древесный, тёплый, точно ароматный, коптящий дым из кадила. Мидория ахнул от осознания, что любимый каким-то неведомым путём раздобыл эфирное масло из ладана для совсем не религиозных целей. Кровь снова прилила к щекам, стало ужасно стыдно и за Бакуго и за себя самого, но он был прижат его сильным телом к скамье, обнажён, изнежен грубыми ласками до слабости в ногах. Так что парню осталось лишь прикрыть глаза, позволив одинокой слезе стыдливо скатиться по виску куда-то в кудри, и надеяться на то, что Господь отпустит им все грехи, когда они встретятся с ним после смерти, во что Изуку верил безмерно. — Боже мой, где ты это взял? – только и смог Мидория спросить, глядя на довольное лицо возлюбленного и к своему ужасу не находя в его алых глазах ни тени смущения. — Где взял, там уже не лежит, – ответил трудник уклончиво. Он подтянул к себе парня за бёдра, приставил головку члена ко входу и без предупреждения вошёл, прижимая любовника к своей крепкой груди. Изуку простонал от неожиданности слишком громко и развязно, с опозданием зажимая себе рот рукой. Член скользнул внутрь него так легко и быстро, коснувшись чего-то невообразимо приятного внутри, что перед глазами вспыхнули искры. Мидория задрожал, поскуливая от приятного напряжения внизу живота, довольный его реакцией Бакуго оставил на его виске лёгкий поцелуй. – Для тебя старался вообще-то. Не больно теперь, скажи. Послушник нашёл в себе силы только на жалкий кивок, но блондина это устроило. Он убрал руки Изуку от лица, впился в его распухшие губы властным поцелуем и начал двигаться, сначала медленно и размеренно, а затем быстро, сбивчиво и дико, с каждым толчком задевая то самое, наиболее чувствительное нечто, о котором Мидория старался не думать от греха подальше во все остальные дни. Но едва ли эти жалкие попытки в целомудрие могли спасти его от преисподней, когда Кацуки так методично, с поразительной частотой вгонял его в грех своей любовью, которую Изуку никогда не находил сил отвергнуть. Он обожал блондина неистово, даже когда тот был с ним груб, даже когда его богохульные речи резали нежное сердце верующего без ножа, даже когда он осквернял стены храма их нечестивыми поцелуями. Что бы не сделал Бакуго, он его простит. Мидория давно это осознал, и эта откровенная мысль совсем его не пугала, она как будто срослась с его существом, вплелась между кудрей куда-то в голову, перекочевав оттуда в сердце, гулко бившееся в груди запертой в клетке птичкой, стоило только коренастой фигуре Кацуки показаться на глаза кроткому послушнику. Их любовь была грехом, но Изуку не мог её предать, как не мог и оставить. Он боялся, что если когда-то у него спросят: «Господь Бог или Бакуго», у него не найдётся сил выбрать веру. Но когда рядом был сам Кацуки, такие мысли едва ли посещали его голову. Изуку вообще не был уверен, что во время их близостей – путаных, грязных и бесчестных – у него вообще была своя голова, своё тело и сознание. Парни растворялись друг в друге, как и сейчас. Мидория словно рассыпался на тысячи кусочков и растворился в полуденном зное, пении далёких птиц, скрипе старой древесины и запахе ладана. Соединиться, слиться с Кац-чаном воедино было так хорошо, что вечное блаженство райского сада меркло перед этим чувством, охватывавшим двух влюблённых в сени монастырской беседки. Бакуго кончил резко, до боли сжимая тонкую талию, заполняя Изуку горячим семенем. Мидория почти не протестовал, его покинули все силы, он мог лишь вздыхать еле слышно, откинувшись на узкую, неудобную скамью. Парень ощущал нежные, ласковые поцелуи Кацуки, на которого всегда нападало сентиментальное настроение после соития, и чувствовал себя неоправданно счастливым. — Прости нас, Господи… – сорвался с его губ шёпот, который Бакуго бессовестно прервал тягучим, медленным поцелуем. — Ну ты заладил, Деку. – беззлобно поворчал он, уткнувшись носом в шею любимого. Изуку обнял его так крепко, как только мог сейчас, своими ослабшими руками, получив на это кряхтение от не ожидавшего такого подвоха Кацуки, и рассмеялся заливисто и звонко. Кажется, Мидория сделал свой выбор, и он был явно не в пользу Всевышнего.