Оттенки янтарного

Клинок рывком вырывают из ножен. Металическое бряцание эхом отскакивает от стен тронного зала, быстро сходя на нет и позволяя тишине вновь заполнить помещение. Острый конец меча останавливается в опасной близости от шеи. Берлин в лице не меняется — лишь кидает на лезвие короткий взгляд. Оно отражало лучи закатного солнца, весело поблескивая. Переливалось всеми оттенками жёлтого и оранжевого. Он поднимает взгляд. Всеми оттенками янтарного. Ровно такого, какого были глаза его оппонента на этот вечер. Кёнигсберг смотрит — неприступно, бесстрастно, с нотками так ему идущего высокомерия. Чуть сдвигает брови. Щурится — строгий взгляд холодно поблескивает из под светлых ресниц. Он бы даже сказал потемневший взгляд. Берлин зрительного контакта не разрывает. Напротив, старательно держит, ни в коем случае не уступает. Ещё чего. Они не за этим здесь собрались. Кёнигсберг сдвигается с места первым. Делает шаг, ещё один — медленно, отчеканивая каждый шаг настолько долго, насколько можно было, обходит его вокруг. Меч, послушно подчиняясь руке хозяина, не сдвигается с поставленной точки не на миллиметр — хищно смотрит прямо на пульсирующую под кожей вену, пока Вильгельм не скрывается позади. Берлин внимательно следит за ним. Тело напряжённо и готово к атаке в любой момент — как к чужой, так и к собственной. Твангсте заходит за спину — рука Шпрее медленно ползёт к рукояти меча. Не спешит — Кёнигсберг не из тех, кто в подлую нападёт со спины, нет. Не в его принципах. Цоканье чужих каблуков отсчитывает секунды. Секунды до неизбежного. Лёгкий, изящный шаг в сторону. Взмах, второй. Комнату оглушает громкое, рваное лязганье металла о металл. Клинки скрещиваются — мелодичный лязг сменяется пробирающим до дрожи скрежетом. Твангсте давит со всей силы, отчего руки Шпрее невольно дрожат, пытаясь удержать атаку. Он сжимает челюсть и чуть отшагивает назад, укрепляя собственную опору. — Докажи, — ровный, холодный голос Твангсте ложится не дружеской просьбой, а неукоснительным приказом. Как и подобает столице — пусть даже и бывшей. Берлин невольно щериться и немного, насколько получается, напирает — он тоже столица, причём самая что ни на есть действующая. Подобная наглость непростительна. Вильгельм напору поддаётся — ненадолго, правда, будто дразня, и легко скользит левой рукой к концу клинка. Тонкие пальцы бесстрашно ложаться на острый край оружия, невесомо обхватывая его — ни капли не дрожат, словно, не могли отлететь от любого неосторожного движения. Берлин невольно косится на это — в такие моменты казалось, что у Твангсте и вовсе отсутствует какой-либо инстинкт самосохранения. И чутка сносит крышу. Кёнигсберг в свою очередь криво усмехается — нещадная ухмылка, однако, не спасает его равнодушного выражения лица. Напротив, накидывает на себя странную, загадочную дымку, из-за чего неприятных ощущений становиться больше. Берхард снова отвлекается. Металл разливается в очередном жалостливом скрежете — казалось, что между двумя клинками сейчас загоряться искры. Он судорожно смотрит — то на Вильгельма, который его откровенно игнорировал, с упоением, чуть ли не с блеском в глазах смотря на своё оружие, то на его меч. Который Твангсте настойчиво изворачивал. Теперь ребро лезвия полностью прижималось к его ладони, грозясь с мгновения на мгновение рассечь плоть. Кёнигсберг, однако, кажется, на данную вероятность плевать хотел — и с самой высокой кирхи новообразованной Пруссии, судя по всему. — Докажи, что ты достоен своего звания, — склонившись в опасной близости к пересечению двух лезвий, хриплым голосом тянет он, сверкнув ярким, хищническим взглядом, и, уперевшись обеими руками в повёрнутый ребром в лезвие чужого клинка, подаётся вперёд. Берлин отступает. Намеренно, но тут же перехватывает следующую атаку. И снова. И снова. До тех пор, пока за спиной вдруг не оказывается холодная стена. Ладно, Шпрее как-то и подзабыл, что Вильгельм в искусстве холодного оружия его сильней. И искуснее. Слишком в себя поверил, чего уж скрывать. От внезапных мыслей отвлекает такой же внезапный выпад — Вильгельм решил рубануть мечом и уже уверенно замахнулся. Лезвие, ловя лучи уходящего солнца, взметнулось вверх. И, переливаясь, резко рванулись вниз. Шпрее даже успевает отметить, что свет заката прекрасно сочетается со взглядом Кёнигсберга. Другого не остаётся — Берлин невольно повторяет чужую выходку. На свой страх и риск удерживает меч с обеих сторон, принимая удар и, главное, прикрывая голову, которую грозились расколоть на двое. Лезвие дребезжит от удара — не такого сильного, как ожидалось, но неприятная дрожь металла уходит в пальцы, отчего, кажется, начинают чесаться кости. Однако задуманное за последние частички секунды до получается — остановить чужой клинок получается. Который собственно и не особо давит. Вильгельм изгибает бровь, с очевидным упрёком смотря на Шпрее, и вдруг обворожительно улыбается, мягко подавшись вперёд. — А если бы я силу не рассчитал? Не побоялся? — хмыкает он и, любовно скользнув пальцами по гравировке на боку меча, опускает его. — Думаю, неприятно было бы остаться без руки, — дразнящим тоном добавляет Твангсте и убирает оружие в ножны. Берхард ошарашенно моргает, смотря уходящему Вильгельму вслед. Тот, видимо, спиной почувствовав чужой взгляд, немного поворачивает голову — мягко улыбается. Шпрее восхищённо вдыхает — сейчас цвет таких любимых глаз напоминал тёплый мëд. Просто удивительно. — Ты со своими умениями и не рассчитал бы, конечно. Сказки не рассказывай, — улыбнувшись в ответ, парирует в ответ Берлин и, мимоходом смахнув испарину, тоже убирает меч. — Может, я обиделся сильно, откуда тебе знать? — Кёнигсберг закладывает руки за спину и делает пару широких шагов, что-то мыча себе под нос. Берлин прислушивается — его мычание напоминало одну из мелодий, которую он слышал на приёмах в Пруссии. Кёнигсберг же, кажется, пытался разобраться в своих ногах и поймать ритм, отшагивая то влево, то вправо, пока вдруг не разворачивается на пятке лицом к Шпрее. Который, в свою очередь, времени не терял. Подходит ближе и, как только Твангсте оборачивается, мягко ловит его в свои руки, укладывая ладонь на изгибе чужой талии. И тянет на себя, в свою сторону. Кёнигсберг цыкает, показательно закатив глаза, но вести их сумбурный танец позволяет — кладёт ладонь на его плечо, послушно следуя за движениями Шпрее. — А ты сильно обиделся? — на вопрос не отвечает, лишь задаёт следом следующий: искренне, без какой-либо издёвки, совершенно не скрывая беспокойства. Вильгельм лишь хмыкает, хитро сверкнув глазами. — Не обиделся, — отмахивается, насколько это было возможно, Твангсте. — Я хотя бы вздохну свободно, — он отступает было влево, однако Берлин настойчиво тянет его за собой, совершенно в противоположную сторону, на что Кëнигсберг лишь тихо выдыхает. — Мне роли столицы за эти пару веков с лишком хватило. Тем более, это не нам решать, это раз, и общее название всё равно относится к Пруссии, это два. Так что всё на равных. — Хорошо, как скажешь, — кивает Шпрее и чуть наклоняется вперёд, касаясь чужого лба своим. — Но если что-то будет не так, говори сразу, — он мягко притягивает Твангсте к себе, стопоря танец, и прикрывает глаза. — Я тебе уже тысячу раз говорил не тащить меня за собой, но ты продолжаешь это делать, — притворно-ворчливым тоном бурчит Вильгельм и тянется к его волосам, поправляя сбившиеся во время их шутливой схватки. — Даже сейчас. Толку-то тебе что-либо говорить? — на этом он хмыкает и легонько щёлкает его по лбу. — Я же должен руководить. К твоему сведению я вообще-то уже долгое время столица. Так что не зазнавайся, ты тут не единственный, кто знает, как правильно править страной, — Берлин, усмехаясь, сводит голос к шёпоту и довольно льнëт к ладони Вильгельма, что нежно огладила скулу. — Руководить и тащить — это разные вещи к твоему сведению, великая столица, — передразнивая слишком уж важный тон Берхарда, тянет Кёнигсберг. — И с мечом ты ужасно обращаешься. И танцуешь тоже так себе. — От тебя слова доброго не услышишь, — страдальчески вздыхает Берлин и оглаживает спину Твангсте, обнимая его. — А я тебя, между прочим, люблю. Он тянется было за поцелуем, однако Твангсте оперативно останавливает его, укладывая ладонь на нижнюю часть лица, и хмыкает. — Я не позволял, — хитро улыбается он, чуть откланиваясь назад, насколько давали объятия Шпрее, когда тот упрямо тянется к нему. Берлин на это что-то невнятно бурчит ему в руку, из-за чего её всё же приходится убрать, ибо такие аргументы нельзя было никак расценить. — Ты сам в тот раз сказал, что слова надо подкреплять действием, а не просто ими разбрасываться. Я сказал, что люблю тебя, так дай мне подкрепить это действием, — словно заученную фразу, с самым своим заумным видом произносит Шпрее, явно пародируя интонацию самого Твангсте, и резко замолкает, выдыхая последнее слово ему буквально в губы. Чуть отстраняется, ожидая ответа. Вильгельм смотрит на него нечитаемым взглядом. Берлин буквально чувствует, как его лицо рассматривают миллиметр за миллиметром. Не торопит — потому что знает, к чему в итоге его небольшая выходка приведёт. И Кёнигсберг тяжело вздыхает — даже пораженно. — Черт бы тебя побрал с твоей памятью, — с напускным недовольством бурчит он. — Любишь ты мои же слова против меня использовать. — Не правда, — хмыкает Берхард и ловит его руку, оставляя поцелуй на тыльной стороне ладони. — Я только тебя люблю, ничего больше. — Я вижу, — Кёнигсберг фыркает, когда тёплое дыхание приятно щекочет шею, и аккуратно скользит руками по плечам Шпрее, обнимая его. — Я тебя тоже. Берлин довольно улыбается, мягко целуя в щеку, пока наконец не добирается до столь желанных губ. Буквально утягивает в долгий, томный поцелуй, не давая Вильгельму ни секунды даже на короткую передышку. Он, конечно, не больно сопротивляется, но когда лёгкие начинает неприятно свербить от недостатка воздуха, чуть отталкивает его. — Куда ты так торопишься, я же не убегу, — тихо посмеиваясь, произносит Кёнигсберг и зарывается в его объятия, утыкаясь носом в область ключиц, скрытых одеждой. — Соскучился, — куда-то ему в макушку выдыхает Шпрее и зарывается носом в волосы. — Да и вдруг убежишь, как от поляков, — тихо усмехается он. — Так я от них к тебе убегал, — шёпотом тянет Кёнигсберг. — Куда уж мне сейчас бежать.