Система

Дождь барабанил по крыше ангара. Внутри пахло сыростью, металлом и слабым, едким запахом дешёвого пороха. Камишро Руи, известный как "Механик", поправлял чёрную медицинскую маску, скрывавшую всё, кроме уставших глаз. Он смотрел на планшет с данными очередной утечки. — Бесполезная трата времени, — проворчал он. — Им нужен огонь. Гром. Им нужна жесть. — На счет жести не общаю, но гром у них и так каждый день есть, — раздался резкий голос из темноты. — В прямом эфире. Руи не повернулся. Из тени вышел Тенма Цукаса в мешковатом худи, капюшон натянут на растрёпанные соломенные волосы, скрывавших миловидное лицо. — Опаздываешь, Звезда. Договор был на пятнадцать минут назад. — Блять, отъебись, со своим временем ебучим, а? Два часа улыбался, как дебил, про "общественную гармонию". Чуть не блеванул. Ещё и этот идиот-продюсер лез с советами, как "искреннее" улыбаться, — Цукаса с силой сбросил рюкзак на верстак, задев пачку чертежей. — Как будто я сам не знаю. — Трогательно. И что проповедовал? "Слушайте своё сердце", как в последнем хите? — ухмыльнулся Руи, не обращая внимания на устроенный бардак и шум. Цукаса подошёл ближе, глаза горели. — Ты вообще слышал настоящий текст? "Сердце бьётся в такт кандалов". Это про них! Про этот ебучий конформизм! А ты говоришь про то, что я говорю лишь "слушать своё сердце"! Ты совсем тупой или прикалываешься? — О, да, конечно. И что? Они качают головами под бит и идут чистить зубы пастой, одобренной Советом. Твоё "сопротивление" — Руи сделал кавычки руками, откладывая планшет на стол и разворачиваясь на стуле, чтобы быть лицом к собеседнику — это — безопасный клапан для пара. Театр. Цукаса вспыхнул ещё больше, шагнув вперёд. Руи и так его бесил. Но сейчас хотелось сбросить напряжение. — А твои взрывы? Это не театр? Они просто меняют охранников! Система — в головах! В страхе быть собой! лично для меня она в том, что моя сестра плакала из-за рисунка солнца! Какие, на хуй, стандарты?! Они, блять, мне сестру обижают!! Голос его сорвался. Он отвернулся. Руи молчал. Он видел эту ярость. Подлинную. Почувствовал укол вины и решил.. Немного побаловать Цукасу. — Они убили моих родителей, — сказал Руи. Цукаса наклонил голову. — Отец обнаружил правду о "Гармонизирующем Излучении". Его уволили. Поставили диагноз «Безумен и эмоционально нестабилен. Склонен к патологической лжи». Мать отвернулась от него. Он повесился. Она — за ним. Система заставляет стрелять в себя. Или в близких. Воцарилась тягучая тишина, нарушаемая лишь шумом дождя. Цукаса медленно повернулся. Его лицо потеряло маску ярости, осталась только усталая растерянность. —...И ты после этого ещё можешь верить в хоть что-то? — спросил он, и в его голосе не было вызова, только удивление. —Верю в силу. Которая ломает хребты, — ответил Руи, но звучало это уже не так убедительно. — но это и есть почему я не верю в твои песни. Ты часть машины. — А ты думаешь, мне легко? — Цукаса снова взорвался. — Каждый день я надеваю костюм клоуна! Я пою их гимны, пока горло не сжимается от тошноты! Я ненавижу себя за это! Память настойчиво подкидывала картинки. Их жаркий спор, перешедший в драку. Они бились молча, срывая злость, пока не рухнули от изнеможения, сидя спиной к спине у ржавой стены. После просто лежали, смотрели в потолок. И в тот момент понимания было больше, чем за все разговоры. Руи заметил тогда тонкий шрам над бровью Цукасы. Цукаса — как неестественно прямую линию на скуле Руи, обычно скрытую маской. «Это от них?» — хрипло спросил тогда Цукаса, кивнув на шрам. «Нет. От жизни», — был лаконичный ответ. С тех пор что-то сдвинулось. Цукаса поставлял информацию. Руи координировал атаки. Но теперь их встречи иногда заканчивались не на крике. Цукаса мог остаться, если позволял график, и ковырялся в своем планшете, пока Руи паял схему. Молчаливое, почти комфортное соседство, нарушаемое лишь редкими едкими комментариями. Однажды Цукаса, измученный после ночной съёмки вернулся не в квартиру, а к Руи. Он о чем-то жарко спорил и между словами просто уснул на сдвинутых ящиках. Руи, удивленным таким резким молчанием, набросил на него старый технический плащ, воняющий машинным маслом. Потом долго смотрел, как тот спит, без привычной гримасы раздражения на лице. А После особенно рискованной передачи данных, когда Цукаса едва избежал обыска, Руи схватил его за плечо в темноте служебного выхода и яростно шептал в ухл. — Ты идиот! Они могли тебя вычислить! — Отцепись! Я знаю, что делаю! — Знаешь?Ты играешь с огнём, думая, что тебя не обожгут! — А ты думаешь,мне есть что терять? — выкрикнул Цукаса, отталкивая от себя Руи так, что он еле устоял на ногах, и в глазах, обычно полных гнева, мелькнула настоящая, глубокая усталость. Руи замер. Его пальцы сжались в кулаки. — Просто… будь осторожнее, — пробормотал он, отвернувшись. Сам удивившись своей заботе. — Скоро День Единства. У меня Большой концерт. Все члены Совета в первой ложе, — перевёл тему Цукаса, выводя из из того коридора в безопастности зону. — Идеальная цель для меня ты хотел сказать,— поправил Руи. — я понял. Направлю все силы. — Нет. Там будут невинные люди. Твои методы… они стирают границы. — Иногда раковая опухоль не лечится травками. Нужен скальпель. — А потом— шрам. Или дыра. Я не хочу строить новое на трупах. Они спорили до хрипоты, сталкиваясь лбами, но без прежней ярости. Словно этот конфликт был необходим, чтобы держать дистанцию. Чтобы не признать, что в этом ангаре, среди запаха пороха и ржавчины, они — самые одинокие люди в мире — нашли кого-то, кто понимает. В ночь перед концертом Цукаса пришёл поздно. Он был необычайно спокоен, и эта спокойность была тревожнее любой истерики. — У меня есть план. Но он другой. Не взрывы, не кровь. — Какой? — насторожился Руи, почувствовав холодок под маской. — Я покажу им их отражение. В кривом зеркале. Настолько большое, что его нельзя будет игнорировать. — Это опасно. Слишком. Они не станут слушать, они просто устранят источник шума, — голос Руи стал жёстким, почти приказным. Внезапно его пронзила ясная и страшная догадка. — Ты же не планируешь просто выйти и сказать правду? Это же чистое самоубийство! — Всё опасно, блять. Жить опасно. Дышать, по улице ходить, — Цукаса махнул рукой, но в его глазах не было привычного вызова. Была усталая, леденящая решимость. — Жить в этой клетке — опасно для души. И я не готов это терпеть. — Он посмотрел прямо на Руи, и взгляд его был пустым, как заброшенный колодец. — Я покажу тебе файл. Ключ ко всему. Но… доверься мне. Хотя бы в этот раз. Руи схватил его за запястье. Хватка была железной, в ней выплёскивался наружу весь скрытый ужас. — Слушай меня. Я знаю их методы. Они не станут разбираться. Они сделают из тебя пример. Быстрый, громкий и кровавый. Ты понимаешь, что тебя просто убьют? На глазах у всех. Твой "символ" будет трупом на асфальте! Цукаса не вырвался. Он позволил Руи держать его руку. — Понимаю, — тихо сказал он. — Возможно. Даже вероятно. Но если они убьют меня на сцене, пытаясь заткнуть… это станет последней каплей. Люди увидят, как Система уничтожает своего же идола за правду. Это взорвёт их сильнее любой твоей бомбы. Это и есть часть плана. — Ты сошёл с ума! — Руи отшатнулся, будто от удара. В голове пронеслись картинки: снайперский прицел, беспомощное тело на сцене, тишина. — Я не позволю! Это не план, это — самоубийство с красивой обёрткой! — А у тебя есть лучше? — голос Цукасы не повысился, но в нём зазвенела сталь. — Твои взрывы только укрепляют их аргументы о «террористах». Им нужен враг, которого можно бояться. Я же дам им жертву, которую можно оплакать. И за которую можно возненавидеть их. Руи чувствовал, как почва уходит из-под ног. Весь его прагматизм, вся логика войны разбивались об это тихое безумие. Он хотел кричать, бить, запереть Цукасу здесь, в ангаре, лишь бы не пускать на ту сцену. — Доверься, — снова сказал Цукаса, и в его голосе вдруг прорвалась та самая, невыносимая человечность, против которой у Руи не было защиты. — Даже если я буду грубым. Даже если всё пойдёт по худшему сценарию. Это единственный способ ударить в самое сердце. В их показную, ебучую… гуманность. Руи хотел спорить, кричать, что есть другие пути, что нужно время, что это бессмысленная смерть. Но слова застряли в горле. Он видел это. Не план. Приговор. И Руи, против всего своего опыта, против голоса инстинкта, кричавшего «НЕТ!», — кивнул. Кивнул, чувствуя, как внутри всё обрывается и немеет. День Единства встретил их цветастыми плакатами и лозунгами. Площадь — море послушных флажков. На экранах улыбается Тенма Цукаса, исполняя новый патриотичный гимн. Руи в безопасном доме сжимает кулаки. Каждый улыбающийся пиксель на экране резал ему сетчатку. Он знал, что сейчас должно произойти. Знал — и от этого знания сводило челюсть. Его пальцы бессознательно выстукивали по столу нервный, сбивчивый ритм — он мысленно вёл отсчёт до катастрофы. И вдруг музыка обрывается. Цукаса опускает микрофон. Улыбка гаснет. — Проснитесь, — говорит он, и его голос, чистый и безоружный, звучит на всю страну, заставляя Руи внутренне сжаться. — Довольно лжи. Фальши. «Нет, — пронеслось в голове у Руи. — Не так прямо. Не так скоро. Дай им привыкнуть, дай музыке смолкнуть…» Но Цукаса не слышал его мыслей. Он вновь поднимал микрофон и говорил. Не как айдол. Как человек. О «Гармонизирующем Излучении», показывая документы на гигантском экране. О коррупции. О «пропавших». Руи впился в экран, его глаза метались по картинке, выискивая малейшее движение в тенях, на крышах. Он ждал выстрела. Ждал его с каждой секундой. Его сердце колотилось так громко, что заглушало слова Цукасы. Это была пытка — наблюдать за самоубийством в прямом эфире. Он говорил о сестре, о фальши мира, признавался в собственной лжи. — Они говорят, мы должны подчиняться во имя порядка. Но их порядок — это смерть души. Я больше не буду это играть. Тишина на площади оглушила даже через динамики. И в этой тишине Руи услышал её — лёгкую, механическую щелчок, едва уловимый в аудиопотоке. Щелчок отключения внешнего звука сцены. Сигнал. Это начиналось. На экранах — хаос. Охранники бросились на сцену, как хорошо смазанные шестерни репрессивного механизма. Цукасу, его хрупкую, отчаянную фигуру в ослепительном костюме, затолкали в чёрный фургон. Руи вскочил, прижал ладони к холодному стеклу монитора. «Держись, просто держись, идиот…» И тут он увидел это. То, чего не видел никто. На последнем кадре, перед тем как дверь захлопывается, Цукаса прижимает руку к груди. А потом — едва уловимое, почти призрачное движение пальца по нижнему веку. Их сигнал. «Я в порядке. Это часть плана». Облегчение, стремительное и обманчивое, ударило в виски. Он почти выдохнул. Внезапно все экраны гаснут. На секунду. И в эту секунду абсолютной, вселенской темноты Руи поймал себя на мысли, что это конец. Что они всех отрубили. Что план провалился. Что Цукаса… Экраны вспыхнули вновь.Но теперь на них — не прямая трансляция. Архивные кадры. Документы. Бегущая строка доступа. Он сделал это. Вирус сработал. Система вещания была взломана не извне, а изнутри, через её же главный рупор. Правда хлынула в эфир ядовитым, очищающим потоком. На площади начался не хаос насилия, а хаос пробуждения. Но Руи уже не видел этого. Он видел только чёрный фургон, увозящий Цукасу. Всё по плану. Но «по плану» теперь звучало как самое страшное проклятие. План означал, что Цукаса — приманка. План означал, что его теперь будут пытаться уничтожить с удесятерённой силой. Адреналин, едкий и холодный, залил всё внутри. Он сорвался с места, хватая подготовленный рюкзак. Его движения были резкими, точными, но внутри всё кричало от одного вопроса: «Успею ли?» Он мчался на свой пункт не для штурма. По плану. Цукаса рассчитал всё: время, маршрут, смену охраны. Но он не мог рассчитать пулю предателя. Не мог учесть случайность. Руи знал это. И от этого знания каждый красный свет на пути был пыткой, каждый замедленный поворот — угрозой. Он повторял про себя, как мантру, этапы плана, но в голове вместо тактической схемы всплывало лицо Цукасы в ангаре: уставшее, лишённое маски, с той самой ледяной решимостью. Это был не план спасения. Это был план жертвоприношения. И Руи, как слепой исполнитель, нёсся навстречу алтарю, боясь лишь одного — опоздать. В дороге Тенма умудрился отключить обоих охранников и сам сесть за руль. На заброшенном складе на окраине, как и было условлено, фургон остановился. Охрана Руи молча расступилась, как только тот пожелал. Дверь открылась. Цукаса вышел, помятый от драки, но все части тела были более менее целы. Его сценический костюм был порван. Он сбросил ослепительно-золотой пиджак на землю, с отвращением отшвырнув его ногой. Воздух был холодным, пахло пылью и старой краской. Руи стоял напротив, сжимая в руке прибор глушения связи. Его чёрная маска, как всегда, скрывала всё, кроме глаз. Но сейчас в этих глазах, обычно таких холодных и расчётливых, бушевала буря. Ярость, которую он не выпускал на площадь, облегчение, которое он не позволял себе чувствовать, и что-то ещё, острое и колющее, на что он никогда не давал имени. — Ты… блядь… конченный идиот, — выдохнул он, и голос прозвучал приглушённо сквозь ткань маски, но в нём слышалась невероятная натянутость. — Весь план висел на волоске. На секунду. На. Ебучую. Секунду. — Но не порвался, — голос Цукасы был хриплым от крика на площади, но в нём звучало странное спокойствие. Он улыбнулся кривой, уставшей усмешкой. — Рассчитано. От вступления до последней паузы. — Ты не сказал мне про снайпера на крыше напротив! Я думал, что во время выступления тебя застрелят, ублюдок! — Руи сделал шаг вперёд, кулаки сжаты. Ярость на себя, на всю вселенную. — Если бы я сказал, ты бы не смог так натурально паниковать. Твоя… искренность была лучшим прикрытием, — Цукаса вздохнул, плечи опустились. Он посмотрел на Руи, и взгляд смягчился. — Но спасибо. За то, что пришёл забрать. За то, что… волновался. Последние слова — тише, почти нерешительно. Руи фыркнул, отводя взгляд. — Не волновался.Просто… план был хорош. Жалко было бы терять ресурс. Фальшиво, даже для него самого. Неловкая пауза, наполненная гудящей тишиной после ада. Шум с площади — приглушённый рёв ломающейся системы. — Система ещё не пала, — сказал Цукаса, глядя на треснувшее окно. — Но она истекает правдой.У неё больше нет голоса, чтобы врать, — ответил Руи, машинально проверяя прибор. — Это… твой способ. — Наш, — поправил Цукаса. Он повернулся к Руи, и в глазах вспыхнула дерзость, смешанная с усталостью. — Твой вирус. Моя сцена. Наш… проклятый ангар со всеми этими ссорами. Цукаса сделал шаг. Не для драки или спора. Протянул руку. Пальцы коснулись края чёрной маски на лице Руи, у виска. Жест неловкий, робкий, будто он прикасался к чему-то хрупкому и запретному. Камиширо замер. Всё внутри сжалось в тугой комок. Никто не касался его так. Никогда. Он не позволял. А сейчас… не отстранился. Под маской кожа горела. — Безобразная штука, — прошептал Цукаса, проводя подушечкой пальца по грубому материалу. — Снимешь её когда-нибудь? Когда всё это… закончится? она до смерти меня бесит. Как и ты. Глаза Руи за маской широко распахнулись. В них — дикая незащищённость, ужас и надежда. Он открыл рот. Чтобы сказать что-то резкое. Или… может быть, что-то другое. Голос Цукасы был удивительно Надым для него. Как будто он разговаривал с фанатом. Так не похоже на него. Звук выстрела — негромкий, приглушённый хлопок. Специальный патрон. Эффект был мгновенным и абсолютным. Не было вздрагивания, недоумения, медленного падения. Пуля вошла в висок с чистой, кинетической чёткостью. Цукаса рухнул на бок, как подкошенный, тяжело и безжизненно. Его тело ударилось о бетонный пол глухим, окончательным стуком. Голова откинулась, золотые пряди волос взметнулись и упали на окровавленный бетон. Рука, которая только что касалась маски Руи, беспомощно шлёпнулась на землю ладонью вверх. Всё. Тишина. Руи не упал на колени. Не закричал. Он застыл. Его сознание, всегда такое быстрое, аналитическое, отказалось принять реальность. Оно просто зациклилось на картинке: Цукаса лежит на боку. Ноги слегка подогнуты. Один глаз приоткрыт, смотрит в пустоту. Из виска — алая дорожка, уже темнеющая на сером бетоне. Прошла секунда. Две. Шум города не долетал сюда. Была только эта леденящая, всепоглощающая тишина. Потом Руи медленно, очень медленно, повернул голову. Его взгляд метнулся к высокой крыше соседнего здания. Не там. Снайпер был не был на площади. Он был внутри. Среди его же людей. Система купила кого-то. Или её агентура ждала своего часа. Камиширо снова посмотрел на тело. На негнущизся ногах он поднялся и сделал шаг. Не к Цукасе. От него. Потом ещё шаг. Как будто отстраняясь от случившегося, от этого куска плоти, который ещё минуту назад был… чем-то другим. — Цу… — звук вышел хриплым, беззвучным. Он даже не смог закончить. Камиширо сдёрнул маску одним резким движением, швырнул её. Она упала в пыль, в нескольких сантиметрах от неподвижной руки Цукасы. Его лицо было пепельным, черты заострёнными, будто вырезанными из льда. Ни слёз, ни гримасы. Пустота. Руи подошёл ближе, навис над телом. Не опускаясь на уровень. Смотрел сверху. Как на неудавшийся эксперимент. Как на сломанный механизм. — Вставай, — сказал он тихо, но чётко. Голос был ровным, без интонации. — — Вставай, блять. Шутка кончилась. План выполнен. Вставай. Тело не отвечало. Лужица крови медленно росла, достигая края брошенного золотого пиджака и краев обуви Руи. — Я сказал, вставай! — голос Руи внезапно сорвался в рёв. Он пнул ближайший пустой ящик, тот с грохотом улетел в стену. — Ты не мог! Ты… ты должен был!… Руи вновь не договорил. Должен был что? Улыбаться с экранов? Продолжать их ссоры в ангаре? Дотронуться до его лица ещё раз? Хотя бы в последний раз? Руи опустился на корточки, но не рядом, а на почтительном расстоянии. Он обхватил голову руками, вцепился пальцами в волосы, держал так, пока боль не пронзила кожу головы. Дышал рвано, шумно. Где-то там бушевало восстание. Правда лилась рекой. Система агонизировала. План, их план, сработал идеально. Камиширо поднял голову. Взгляд упал на лицо Цукасы. На этот приоткрытый, остекленевший глаз. — Идиот, — прошептал Руи, и в этом слове не было злости. Была лишь бесконечная, вселенская усталость и пустота. — Блядский эгоист! Руи поднялся. Ноги были ватными. Он посмотрел на склад, на открытую дверь, за которой начинался мир, который они изменили. Мир без Цукасы в нём. Руи наклонился, поднял с пола свою чёрную маску. Замёрзшей, нечувствительной рукой стряхнул с неё пыль. Потом медленно, с невероятным усилием, снова надел её на лицо. Ткань прилипла к влажной от холодного пота коже. Он сделал последний взгляд на тело, лежащее на боку. Навсегда запечатлел эту картину. Не как потерю. Как долг. Как незавершённое уравнение, которое теперь предстояло решать ему одному. Руи развернулся и пошёл к выходу. Шаг был твёрдым, решительным. Лидер повстанцев возвращался к своей войне. Возвращался, потому что Цукаса Тенма отдал жизнь за свободу. За справедливость. За несоответствие требованиям. За свободу слова. За будущее, которого у него больше не может быть.