rookie

      Ужин был шумным, настолько шумным, что музыка соперничала с гулом десяти разговоров одновременно, и Ландо в этой атмосфере расцветал. Как и всегда. Он был тем, кто откидывался на спинку стула и широко жестикулировал, рассказывая историю о том, что произошло на трассе во времена картинга, когда ему было двенадцать. Его голос звучал легко, руки двигались в ритме кульминации, и он заставлял весь стол смеяться — по-настоящему смеяться, с подрагивающими плечами и морщинками у глаз. Это была его стихия.              Ландо знал, как это делается. Знал, как быть веселым, тем, к кому поворачиваются люди, когда нуждаются в поднятии настроения. Ему нравилось это внимание, нравилось, как оно облегало его, точно потрепанная худи.              Когда ночь наконец стала стихать, а люди начали расходиться по двое и трое, Ландо с привычной улыбкой извинился, хлопнул знакомого по спине и вышел в прохладный ночной воздух. Оскар уже ждал снаружи, небрежно прислонившись сбоку машины и листая телефон с едва заметной складкой между бровями, которая, казалось, никогда не покидала его лица.              — Отличный перформанс там, — сказал Оскар, не глядя вверх. Его тон был сухим, но уголок рта дернулся.              — Хочешь сказать, что я должен отправиться с ним в тур? — рассмеялся Ландо, подходя и засовывая руки в карманы.              — Вполне возможно. Продаются билеты. Стендап Ландо Норриса, — Оскар убрал телефон и уже точно посмотрел на него взглядом, поймавшими свет уличного фонаря. — Я бы купил билет.              — Ага, — фыркнул Ландо, — и сидел бы с каменным лицом все время, пока я рассказывал истории, которые ты слышал тысячу раз.              Губы Оскара изогнулись.              — Возможно. Было бы забавно наблюдать, как ты нервничаешь.              — Ты самый худший друг, который у меня когда-либо был, — отбил Ландо, слегка толкнув его плечом. Толчок заставил Оскара отступить на полшага, скорее потому, что тот сам позволил этому случиться, а не потому, что присутствовала какая-то реальная сила, и это вызвало у Ландо невольный смешок.              — Такой плохой друг, что ты решил сделать меня своим парнем? — поддразнил Оскар. — Похоже, я в итоге выиграл.              Сердце Ландо сделало то, что оно делало все чаще в последнее время — странно, дрожаще подпрыгнуло, как карт на кочке трассы. Он привык к комплиментам, конечно, но это было другое. Он открыл рот, чтобы бросить в ответ какое-нибудь дерзкое замечание, однако обнаружил, что у него пересохло в горле.              Оскар оттолкнулся от машины, приблизившись с теми же спокойствием и самообладанием, сохранявшимися, когда они были вдвоем. Его рука коснулась руки Ландо, пока тот тянулся к ручке двери, и осталась там, не удерживая, но и не совсем отпуская.              Ландо застыл на мгновение. Он захотел поймать руку Оскара, переплести их пальцы, проделать ту же штуку парочек, которую делал сто раз. Вместо этого его мозг завис, а ладонь стала влажной. Он засунул ее поглубже в карман, делая вид, что так и собирался сделать.              Оскар это заметил — Ландо уверен, что заметил, — но ничего не сказал. Лишь слегка склонил голову, и на его лице мелькнула забава, словно он наблюдал, как Ландо разгадывает что-то очевидное.              К тому моменту, как они сели в машину, тишина стала давить сильнее, чем болтовня за ужином. Ландо мог придумать сотню шуток, дюжину изящных способов завязать разговор, но ни что сейчас не подходило. Оскар решил проблему за него:       — Ты сегодня хорошо выглядел, — спокойно и неторопливо сказал он.       Ландо резко повернул голову, ощущая, как участился пульс.              — Что?              Оскар не отводил взгляда от дороги, пока заводил двигатель.              — Я сказал, что ты хорошо выглядишь. Уверенно в себе. Тебе идет.              Слова должны были легко усваиваться. Ландо слышал подобное от незнакомцев в клубах, от девушек, с которыми встречался, от фанатов в сети. У него уже должен быть заготовлен ответ, что-нибудь дерзкое и острое. Вместо этого он открыл и закрыл рот, пока не выдавил из себя неубедительно:              — Оу. Эм… спасибо.              Оскар бросил на него взгляд — быстрый и понимающий, — а потом вновь сосредоточился на дороге. Его губы дрогнули в улыбке.              — Пожалуйста.              После этого поездка была тихой, но не некомфортной для Оскара. Для Ландо была совсем другая история. Тот сидел на пассажирском сиденье, прокручивая в голове слова, свой собственный неуклюжий ответ и задаваясь вопросом, когда, черт возьми, он потерял равновесие.              Он уже был в такой ситуации, говорил он себе. Флиртовал, встречался, с легкостью проходил запутанные ранние этапы. Разница была в том, что раньше это всегда было с девушкой, и реплики соответствовали сценарию, который он знал наизусть. С Оскаром все казалось новым языком. Ритм сбивался. Инстинкты, отлично служившие ему годами, пошатнулись, столкнувшись со стойкой уверенностью Оскара.              Когда они подъехали к дому Ландо и поднимались на лифте, Оскар слегка прислонился к стене — расслабленно, — в то время как Ландо уставился на растущие цифры этажей. Их плечи соприкоснулись — достаточно, чтобы его пульс снова участился.              — Тебе неловко, — легко нарушил молчание Оскар.              — Неправда, — слишком быстро ответил Ландо.              — Правда, — губы Оскара изогнулись в улыбке. — Довольно мило, в общем-то.              Двери со звоном распахнулись. Ландо вышел быстрее, чем было необходимо, чувствуя, как по шее расползается жар. Он не должен был теряться.              

      ***

                    В квартире было тихо, если не считать слабого гула холодильника и приглушенного шума города снаружи. Ландо скинул кроссовки у двери и бросил пиджак на спинку дивана. Оскар уже занял край дивана, поджав под себя ноги, с пультом в руке, без спешки листая каналы.              Этот вечер должен был ощущаться таким же, как и все остальные, — они просто отдыхали вдвоем после долгого дня, — но Ландо не мог сбросить с себя тяжесть комплимента в машине. Ты сегодня хорошо выглядел. Слова зациклились в голове, мягкие и непоколебимые, и каждый раз, когда они вращались, его живот сжимался, будто он достиг вершины американских горок.              Они были напарниками достаточно долго, чтобы Ландо иногда забывал, что когда-то было время до Оскара — до простой, понятной без слов связи, до бесконечных часов, проведенных бок о бок в гаражах, отелях и аэропортах. Но встречаться? Было чем-то совершенно новым. Ровно неделя прошла, если быть точным. Неделя с тех пор, как Ландо выпалил какую-то глупость о летнем перерыве и о том, как ужасно проводить недели врозь, только чтобы на середине фразы понять, что его голос стал слишком мягким, слишком искренним. Неделя с тех пор, как Оскар посмотрел на него долгое, размеренное мгновение и просто сказал: «Мы могли бы просто… не расставаться».              Это все еще было так ново, что у него загудело в груди. Словно спусковой крючок, готовый щелкнуть каждый раз, когда Оскар его касался, или смотрел на него, или улыбался той маленькой редкой улыбкой, которая, по ощущениям, принадлежала лишь Ландо. Он хотел этого — тихого, тайного желания, спрятанного за шутками и поздними ночными звонками, — дольше, чем готов был признать. И теперь, когда это стало реальностью, теперь, когда Оскар стал его парнем в том смысле, от которого у Ландо в животе все кувыркалось, когда бы он об этом ни думал, он был одновременно и на седьмом небе, и совершенно не в своей тарелке.              Потому что было легко вести себя непринужденно с незнакомцами, с девушками, с кем угодно, кто не имел значения. Но с Оскаром — с тем, по кому он тихо тосковал месяцы, — каждый шаг казался обостренным, напряженным. Каждое прикосновение — искрой. Каждое слово — взрывательной растяжкой. У него кружилась голова, он нервничал, трепетал внутри и стеснялся одновременно, застревая между желанием нырнуть в это чувство с головой и желанием замедлиться, только чтобы насладиться тем, как хорошо, наконец, этим обладать.              Он примостился на другом конце дивана с нарочито непринужденным видом, стараясь не выглядеть как человек, планирующий шахматный ход.              — Итак… что мы смотрим?              — Все равно что, — пожал плечами Оскар, продолжая листать. — Что-нибудь глупое?              — Что-нибудь глупое звучит неплохо, — Ландо откинулся назад, перекидывая руку через спинку — движение, которое он отточил в кинотеатрах, будучи подростком: медленное приближение руки, заканчивающееся тем, что она аккуратно опускается кому-то за плечи. Он ждал, что Оскар придвинется ближе, что впишется в ритм, который был ему известен.              Оскар не двинулся. Он остался на месте, лениво прокручивая каналы, и свет от телевизора мягко падал на его лицо. Рука Ландо повисла там, внезапно став бесполезной, и он с глухим стуком уронил ее себе на колени.              Оскар искоса взглянул на него, приподнимая бровь.              — Изящно.              — Я пытался, — застонал Ландо, проводя рукой по лицу.       ​​— Пытался что именно? — спросил Оскар с невозмутимым видом.              — Приятель, у меня был целый план. Ты его испортил. Это должно было быть как в кино, очень романтично.              — Я заметил, — ответил Оскар невозмутимо, но с теплотой. Наконец он отложил пульт и потянулся, придвинувшись, пока его нога не коснулась ноги Ландо. — Очки за старание.              Небрежное прикосновение пронзило его искрой. Ландо и раньше касался множества людей — закидывал руки за плечи, сажал девушек к себе на колени в клубах, наклонялся ближе, когда разговоры тонули в музыке, — но ничто из этого не заставляло его пульс нестись так. Прикосновение колена Оскара к его колену было почти ничего, едва ли контакт, и все же Ландо чувствовал, насколько жарко ему в собственной коже.              — Ты… — слово вырвалось у него раньше, чем он его обдумал. Он сглотнул, пытаясь оправиться и уставившись в меню телевизора, будто оно могло его спасти. — Ты симпатичный.              Только слово слетело с его губ, ему захотелось вернуть его обратно. Симпатичный. То, что он обычно говорил девушкам — слово, мягкое, применимое к ресницам и платьям, — теперь вдруг прозвучало неловко в этом пространстве.              Оскар медленно повернул голову, уголок его рта дернулся.              — Спасибо, — его тон был ровным, но блеск в глазах его выдал. Он не высмеивал, правда нет, просто его позабавило, как Ландо запнулся о собственный язык.              Ландо потер затылок, желая утонуть в подушках.              — Я не имел в виду… То есть, имел, но… не так…              — Расслабься, — прервал его Оскар тихим смешком, не жестоким, просто легким. — Я понял.              Та легкость, с которой Оскар принял комплимент, все только усугубила. Ландо чувствовал себя так, словно ехал сквозь ливень на сликах, в то время как Оскар проносился мимо, неуязвимый для всего этого.              Оскар придвинулся ближе, и его рука легко легла на бедро Ландо. Большой палец один раз провел по ткани джоггеров — простой жест, в котором чувствовалась вескость.              — Ты тоже симпатичный, — сказал он так, словно это было самой естественной вещью в мире.              У Ландо перехватило дыхание. Комплименты Оскара были не просто словами: они имели вес, проникали под кожу и там оседали. Его обычная самоуверенность — дерзкая ухмылка, мгновенный ответ — полностью его покинула. Все, что он смог выдавить, это слабое:              — Ты так считаешь?              Взгляд Оскара смягчился.              — Да. Считаю.              Последовавшее молчание не было неловким, по крайне мере не для Оскара. Тот вновь откинулся назад, пока его рука осталась удобно лежать на прежнем месте, а Ландо уставился на нее, как на новый вид, который еще не классифицировал.              Он хотел прикоснуться в ответ. Хотел провести рукой по груди Оскара, по животу, проследить места, которые еще не исследовал. Его тело двигалось инстинктивно: пальцы прошлись по боку Оскара, а потом скользнули ниже. Когда он уставился в телевизор, слепо двигая руками, он ожидал увидеть знакомую мягкость, изгиб талии, округлость бедер. Вместо этого ладонь нашла стройные мышцы, резкие линий там, где мышечная память подготовила его к чему-то совсем иному. Несмотря на месяцы, потраченные на попытки не попасться пялящемся на Оскара каждый раз, когда тот снимал верх, несмотря на жгучее желание касаться своего парня сразу везде, его рука все еще дрожала.              Неожиданность заставила его заколебаться, и он застыл в неловком полудвижении, которое должно было быть совершенно очевидным. Оскар склонил голову, бросив взгляд туда, где рука Ландо зависла, как при сбое системы.              — Что за выражение лица?              — Ничего, — слишком быстро ответил Ландо, чувствуя, как на его щеках оживает жар.              Оскар наклонился, взял Ландо за руку и уверенно прижал ее к своему бедру.              — Это всего лишь я, — мягко сказал он. — Тебе не нужно думать об этом слишком много.              Простота этих слов что-то сбила в груди Ландо. Он оставил руку там, сжав пальцы, пока не нашел удобное положение, чтобы держаться за Оскара.              По телевизору продолжали прокручиваться каналы, которые никто из них не смотрел. Ландо откинулся назад, все еще краснея, а Оскар устроился рядом с ним, спокойный и невозмутимый.              

      ***

                    Ландо никогда не умел сидеть спокойно, даже когда пытался выглядеть невозмутимым. Оскар уже знал об этом — о его беспокойном подпрыгивании ноги под столами, подергивающихся пальцах, откручивающие крышки от бутылок и скручивающие обертки в крошечные снаряды. Однако в ту ночь Ландо был неспокоен по-другому. Они лежали на кровати Оскара, а на телевизоре, забытом на заднем плане, беззвучно показывались старые хайлайты Формулы-1.              Оскар прислонился к изголовью и листал что-то в своем телефоне, а Ландо лежал на боку, опершись на локоть, и пялился на него так, будто этого никто не замечал.              — Сфотографируй, — сухо сказал Оскар, не поднимая глаз. — Дольше сохранится.              Ландо, пойманный, скорчил гримасу и драматично перевернулся на спину.              — Ты такой самовлюбленный.              — Ага. Сказал тот, кто десять минут подряд не сводит с меня глаз.              — Не было десяти минут.              — Ладно, — Оскар наконец глянул вниз, ухмыльнулся и отложил телефон в сторону. — Тогда девять.              Ландо без энтузиазма пнул его, задев ногой бедро, но не стал отрицать. Его щеки слегка порозовели — этого было достаточно для признания. Он придвинулся теснее, ткнувшись головой в плечо Оскара, словно без слов спрашивая разрешения. Рука Оскара машинально поднялась, пальцы скользнули в растрепанные волосы Ландо, слегка почесывая голову.              Это вызвало у него тихий, до смущения довольный стон.              — Нечестно, — пробормотал Ландо.              — Что нечестно? — приподнял бровь Оскар.              — Ты точно знаешь, что делать. Всегда. Типа… все это. Как встречаться с парнями. Касаться. Делать комплименты. Абсолютно все. Ты… естественен.              — Прости, что я так хорош? — тихо рассмеялся Оскар, низко и позабавленно.              — Да, вообще-то, перестань быть таким чертовски идеальным. Из-за тебя я чувствую себя новичком.              — Ты и есть новичок.              — Эй, — запротестовал Ландо, тыча его в бок. — Новичок в… в… заткнись, ты знаешь, что я имею в виду.              — Ты в этом не плох. Просто ты новичок, — ухмыльнулся Оскар, наклоняясь, чтобы быстро поцеловать его в челюсть.              Ландо сглотнул, чувствуя, как по шее снова ползет жар.              — Я знаю, знаю… Просто. Твое тело… оно… другое. И мне оно нравится. Очень. Просто… я еще не научился правильно к нему прикасаться.              — Другое — в хорошем смысле или в плохом? — мягко рассмеялся Оскар, качая головой.              — Определенно в хорошем, — сразу ответил Ландо, на секунду призрачно проведя рукой по чужому животу, прежде чем отступить, словно прикосновение было преступлением. — Просто это… ново. И мне слишком сильно нравится, чтобы не нервничать.              — Угу, — промычал Оскар, наклоняя голову, чтобы Ландо мог видеть дразнящий изгиб его улыбки. — Не торопись. Мне нравится смотреть, как ты во всем разбираешься.              — Ты ужасен, — Ландо прикусил губу, невольно усмехаясь. — Используешь свое оскаровское обаяние.              — Тебе оно нравится, — тихо ответил он, проводя большим пальцем по руке Ландо так, что по его коже пробежали приятные мурашки.              — Молчи, — простонал Ландо, хотя все равно прижался ближе, вжимаясь в твердое тепло плеча Оскара и осмеливаясь пробно, робко провести ниже по его боку. Рука остановилась на полпути, зависнув над стройной мышцей низа живота.              Оскар с ухмылкой заметил чужое колебание и накрыл его руку своей.              — Видишь? Не о чем беспокоиться. Ты уже это делаешь.              Ландо тихо, затаив дыхание, рассмеялся.              — С трудом, — пробормотал он, но все равно придвинулся ближе, не слишком задумываясь и позволяя Оскару задавать ритм. Впервые за вечер нервная энергия под кожей немного растаяла. Он до сих пор был неловким, до сих пор учился, но каждый дюйм Оскара, к которому он прикасался, подтверждал, что он хотел всего этого.              Они остались так, запутавшись конечностями и тихо перешептываясь, пока на заднем плане, никем не замеченный, не замигал телевизор. Ландо не мог вспомнить, когда в последний раз он одновременно чувствовал себя настолько на высоте и совершенно спокойно.              

      ***

                    К вечеру пятницы новизна летнего перерыва сменилась ленивым ритмом. Ни перелетов, ни прессы, ни брифингов — только сливавшиеся в один бесконечные дни, когда самым важным решением было, что съесть на ужин. На этот раз единственным пунктом в календаре Ландо был Оскар. В середине дня он ему написал: у тебя или у меня сегодня вечером? пицца + игра + диван. Оскар ответил эмодзи с поднятым большим пальцем, который каким-то образом передал больше тепла, чем слова.              И вот они здесь. На кофейном столике брошена коробка из-под пиццы, из ее уголка торчала половина корочки. Контроллеры покоились рядом, экран потускнел, когда они перестали играть, потому что Ландо продолжал проигрывать и пытался вырвать контроллер из рук Оскара.              Свет был приглушен, и единственным настоящим освещением был только телевизор, на заднем плане крутящий какое-то шоу. Оскар, растянувшись на диване, занял свою привычную позицию, вытянул длинные ноги и развернул плечи к Ландо так, чтобы непринужденная близость казалась естественной.              Ландо, со своей стороны, пытался соответствовать этой естественности и эффектно проваливался. Он хотел обнять Оскара, притянуть его ближе. Движение должно было быть простым — наклониться, перекинуть руку, потянуть к себе. Вместо этого он заколебался на полпути: рука зависла в воздухе, будто он решал, обнять или потянуться.              Оскар тотчас это заметил.              — Что ты делаешь?              — Потягиваюсь, — выпалил Ландо. Его плечо странно дернулось, но движение никого не убедило.              Губы Оскара изогнулись.              — Точно. Интересное потягивание.              По шее Ландо пополз жар: он уже проходил через это раньше и не мог поверить, что снова неудачно. Даже будучи подростком, со своей первой девушкой он не чувствовал себя таким неуклюжим. Он заставил себя просто это сделать — наконец положить руку Оскару на плечи. Тяжесть легла неловко, не совсем удобно, не совсем расслабленно. Оскар без жалоб подстроился, подвинувшись так, что его тело аккуратно прижалось к боку Ландо, будто ждал, когда тот решится.              — Вот, — легко произнес Оскар. — Не так уж и сложно, правда?              Ландо хотел возразить, защитить свою честь, как человека, обычно хорошо справляющегося с подобным, однако слова застряли у него в горле, когда Оскар прильнул к нему полностью. Твердый вес прижался вплотную, непривычный в своих углах, тонких линиях и острых плоскостях вместо более мягких изгибов, к которым была подготовлена мышечная память. Это поразило Ландо на полсекунды — а затем что-то внутри него раскрылось.              Он и не знал, что может так сильно любить обниматься. Тепло проникало в него, успокаивающе и прочно, а в воздухе витал слабый аромат шампуня Оскара. Его рука инстинктивно сжалась, притягивая того ближе, и на этот раз все совсем не ощущалось неловким.              Оскар вновь пошевелился, на этот раз положив руку пониже на живот Ландо, прямо над поясом джоггеров. Большой палец лениво чертил маленькие круги, так небрежно, что у Ландо участился пульс.              — Ты опять слишком много думаешь, — пробормотал Оскар.              — Неправда, — ответил он, хотя его голос прозвучал слишком оборонительно.              Большой палец Оскара слегка вжался в него, играючи.              — Правда. Я же чувствую.              — Что, ты чувствуешь, о чем я думаю? — нервно, без выдоха рассмеялся Ландо.              — Без сомнений, — со спокойным и ироничным выражением лица Оскар запрокинул голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Ты очевиден.              Дело в том, что Оскар не ошибался. Ландо думал слишком много — о том, правильно ли его держит, о том, следует ли наклонять голову, о том, одинаково ли работает поза ложки, когда у обоих длинные конечности и широкие плечи.              Раньше он никогда об этом не задумывался, но теперь каждое движение мышц под его рукой воспринималось новой территорией. И все же, несмотря на неловкость, несмотря на непривычный вес, ему нравилось. Ему нравилось, как Оскар прижимался к нему, как его тело казалось плотным и реальным, как тепло исходило от него ровными волнами. Он просто не хотел ставить себя в настолько смущающую позицию, чтобы этого добиться.              — Ты удобный, — признался Ландо, пока не успел себя остановить.              Оскар моргнул, и после небольшой паузы его губы дрогнули.              — Спасибо, наверное?              — Нет, типа… — запнулся Ландо, чувствуя, как жар поднимается к ушам. — Я имею в виду, с тобой… хорошо. Типа, когда ты лежишь так.              Улыбка Оскара смягчилась, дразнящий оттенок сменился чем-то более нежным. Он придвинулся ближе и легонько потерся носом о плечо Ландо так естественно, что у того заболела грудь.              — Я знаю, что ты имеешь в виду.              Забытый телевизор продолжал гореть, а Ландо сидел, обнимая Оскара и пытаясь запомнить, как ощущается его тело, когда прижимается к его. Он знал, что не был изящным, что его движения были неуклюжими и очевидными, но Оскару, похоже, было все равно. Он хотя бы чувствовал себя как дома.              

      ***

                    Только за ними закрылась дверь, спальня показалась слишком тихой. Ландо ответно пригласил Оскара, не задумываясь — слова, как всегда, вырвались сами, — но теперь, когда они оказались здесь, в молчании его нервы обострились.              Оскар сидел на краю кровати, как всегда спокойный, упираясь руками по бокам от себя. Его поза была расслабленной, но глаза непрерывно, терпеливо следили за Ландо, что только усиливало осознание того в своей неуклюжести. Он скинул кроссовки, стянул через голову худи и бросил ее на кресло в углу. Сердце его забилось сильнее, чем за всю неделю.              Взгляд Оскара смягчился.              — Ты ведешь себя так, будто никогда раньше этого не делал.              — Не делал, — признался Ландо, прозвучав тише, чем хотел. — Не… не так.              Это вызвало у Оскара маленькую, искреннюю улыбку.              — Хорошо. Я тоже. С тобой, имею в виду.              Ландо сглотнул сжавшимся горлом. Он пересек комнату и, наклонившись, поцеловал его, пока не передумал. Сначала их губы встретились неловко — слишком много зубов, слишком много нетерпения, — но все сменилось быстро: рука Оскара скользнула ему на затылок, удерживая, пока напряжение не стало стихать.              Поцелуи были привычными. Ландо знал, как целоваться. Он прижимался теснее, углублял, позволял себе погрузиться в ритм. Руки инстинктивно блуждали по телу Оскара, скользя по груди, прослеживая плечи. Фигура под его пальцами все еще иногда поражала: ровные поверхности там, где ожидались изгибы, твердые мышцы вместо мягкости. И все же каждый раз, когда его передергивало от удивления, была еще и искра желания. Ему нравилось. Ему нравилась разница. Ему понравился Оскар.              Он целовал сильнее, желая большего, тело двигалось на автопилоте. Рука двинулась ниже, очертила живот Оскара, потом скользнула под пояс джоггеров. Ладонь инстинктивно сложилась лодочкой, как всегда бывало раньше — в ожидании мягкого жара, места, к которому можно прижаться, — и наткнулась на нечто совершенно другое.              Его рука обхватила твердый член Оскара, и все его тело содрогнулось. Он мгновенно прервал поцелуй, и жар залил его лицо.              — Черт. Прости, я…              Оскар моргнул; его губы припухли от поцелуя, а дыхание стало немного тяжелее.              — «Прости» за что?              Ландо отдернул руку как от огня и нервно потер ее о собственное бедро.              — Я просто… Я сделал все не так. Как… как последний идиот. Как какой-то натурал, — коротко, смущенно рассмеялся он.              Выражение лица Оскара смягчилось. Он протянул руку и поймал запястье Ландо, пока тот не успел спрятать лицо в ладонях.              — Я ведь говорил тебе, что неравнодушен к натуралам, верно? — поддразнил он, а затем быстро сжал чужие руки. — Я знаю, что раньше ты никогда не был с парнями, Ландо. Меня это не беспокоит, — сказал он теплым голосом. — Ты учишься. Это мило.              Ландо с рыком застонал, проводя ладонью по глазам.              — Это было так стыдно. Я просто… сложил ладонь, как… ты знаешь. Как…              — Как делал раньше, — легко закончил за него Оскар. Он потянул руку Ландо обратно к своему поясу, направляя ее со спокойной уверенностью. — Это не стыдно. Все нормально.              Горло Ландо пересохло, когда его рука скользнула обратно под ткань, на этот раз направляемая. Ладонь вновь сомкнулась вокруг члена Оскара, на этот раз осознанно, и реальность этого его поразила — теплота и тяжесть, плотность под пальцами. Боже, ему нравилось. Стыдливость перекрутилась во что-то совершенно иное, во что-то острое и горячее в животе.              Оскар едва слышно выдохнул, так тихо, что Ландо снова замер.              — Это хорошо, — прошептал Оскар, прикрыв глаза, но не сводя с него пристального взгляда. — Приятно.              Похвала тяжестью осела в груди Ландо. Его уверенность пошатнулась и собралась воедино в один и тот же момент — шатко, но реально. Он, пробуя, слегка усилил хватку, и голова Оскара с тихим стоном откинулась на изголовье.              Пульс Ландо шумел в ушах. Он боялся ошибиться, быть очевидным и неуместным в действиях, но Оскар, кажется, не возражал. Во всяком случае, он выглядел надломленно: дыхание стало тяжелее, челюсть отвисла, глаза затрепетали и на мгновение закрылись.       — Ты… — голос Ландо сорвался, слова запутались. Он с нажимом ткнулся лбом в плечо Оскара, не в силах произнести вслух, чтобы не сгореть. — Ты горячий. Черт.              Рука Оскара успокаивающе погладила его по спине.              — Ты тоже, — просто сказал он, словно это даже не обсуждалось.              Рука Ландо ласкала Оскара, сначала медленно, затем увереннее, по мере того как тот тихо ободрял его между ровными вдохами. Каждый звук — каждый тихий стон, каждый резкий выдох — зажигал что-то горячее в его груди. Движения не были гладким, не были скользкими, но бедра Оскара двигались вместе с ним, стремясь к прикосновению, и этого было достаточно, чтобы у Ландо закружилась голова.              А потом Оскар потянул его вниз, меняя поцелуи на прерывистые вздохи, и аккуратно надавил на плечо Ландо.              — Ложись, — прошептал он.              Ландо с колотящимся сердцем повиновался и упал на матрас. Его протест — бормотание о справедливости — умер в тот момент, когда рот Оскара на нем сомкнулся. Жар оказался ошеломляющим, скользкое давление губ и языка настолько далеко от всего, с чем справлялась его рука, что он чуть не задохнулся собственным судорожным вздохом.              — Черт… Оск… — его пальцы беспомощно вцепились в простыни, потом в волосы Оскара — он был уже слишком далеко, чтобы думать о нежности. Каждый раз, когда тот мычал вокруг него, любое изменение давления подталкивало его все ближе к краю, пока не закружилась голова.              Это было слишком много, слишком хорошо. Он кончил быстрее обычного, испустив горлом задушенный звук, и рухнул обратно на матрас, бескостный и оглушенный.              На мгновение мир сузился до грохота пульса и слабого гудения в конечностях. Он едва осознал, что Оскар подполз к нему, пока живот не придавила тяжесть. Ландо, онемевший, моргнул точно в тот момент, когда почувствовать, как бедра Оскара прижимаются к его боку в резких толчках, от которых покачивался матрас.              — Черт, — хрипло выдавил Ландо, но не отодвинулся. Не смог бы, даже если бы захотел. Его мозг все еще походил на яичницу-болтунью, а тело было вялым и податливым, но он все равно поднял дрожащую руку и обхватил Оскара за бок, словно поддерживая.              Оскар не замедлялся. Он уткнулся лицом в плечо Ландо, обжигая кожу горячими, приглушенными стонами, когда начал двигаться с неослабевающей настойчивостью. Ландо чувствовал его желание, твердое, тяжелое, как его тело напряглось, как каждый толчок пронизывал его сверхчувствительную кожу.              Издаваемые Оскаром звуки сводили с ума так же, как минет. Низкие, сдерживаемые, точно он пытался не сорваться слишком быстро. Ландо сместил руку, не настолько смелый, чтобы прикоснуться основательно, но достаточно, чтобы прижать Оскара ближе, подбадривая.              Много времени не понадобилось. Еще несколько резких толчков, и Оскар, содрогаясь, замер, а по тому месту, где друг к другу прижимались их бедра, разлилось тепло. Его дыхание стало тяжелым и неровным, а влажные волосы прилипли к шее Ландо.              Ландо моргал в потолок, опять оглушенный.              — Ты что, сейчас… — его голос сорвался от недоверия.              — Мм, — промычал Оскар, даже не поднимая головы, что прозвучало раздражающе невозмутимо для того, кто только что кончил. Прямо на живот Ландо.              Глупый, недоверчивый смех Ландо вырвался непроизвольно.              — Дружище. Ты только что… на меня… пока я… — он оборвал себя еще одним смешком, до сих пор полузадушенным.              Оскар, наконец, поднял голову, и в уголках его рта дрогнула ухмылка.              — И тебе понравилось.              Ландо хотел возразить, спасти хоть сколько-то достоинства, но растянувшаяся на лице улыбка мгновенно его выдала. Он со стоном прикрыл ее руками. Оскар, как ни в чем не бывало, подтянулся к нему под бок, вытирая уголок рта тыльной стороной ладони. Ландо разрушенно уставился на него широко раскрытыми глазами.              — Это… это нечестно. Я подрочил тебе как последний новичок, а ты просто… сделал это.              Оскар ухмыльнулся, устроившись рядом с ним с бесящей невозмутимостью.              — Ну и что? Нам обоим понравилось. Ты и сейчас улыбаешься, как идиот, — он ткнул Ландо в подбородок.              Ландо попытался изобразить свирепый взгляд, но получилась лишь сонная улыбка.              — Ничего не могу с собой поделать. Ты меня почти убил.              — Отлично, — весело хмыкнул Оскар, убирая его кудри со вспотевшего лба.              Ландо остался лежать, глупо улыбаясь в потолок, слишком блаженный, чтобы волноваться из-за того, что его основательно превзошли. Было сложно расстраиваться после такого оргазма, особенно когда рядом лежал Оскар.              

      ***

              Солнце было нещадным весь день — настолько жарким, что плавилось само время, становясь медленным, тягучим. К подкрадывающемуся вечеру пляж опустел, и остались только несколько отдыхающих и низкий шум волн. Они заняли пару шезлонгов у воды, расстелили еще влажные полотенца и бросили шлепки на песке.       Ландо со стоном потянулся — каждая косточка расслабилась так, как никогда после гонок.       — Вот так, — объявил он, указывая в небо, раскрашенное в оранжевый и фиолетовый, — вот как должна выглядеть отставка. Лишь пляжи, коктейли и кто-то чересчур горячий, кого можно бесить.       Оскар, полусидевший с согнутыми коленями, окинул его косым взглядом.       — Ты бесил меня целый день, дружище. Не думаю, что это привилегия отпуска.       — Да ладно, — фыркнул Ландо, переворачиваясь на бок, чтобы нормально на него смотреть. — Без меня тебе было бы скучно.       — Спорно.       — Вообще ни разу. Ты бы просто сидел здесь и молча смотрел на воду, если бы я тебя не развлекал.       Оскар усмехнулся, но не стал отрицать. Он откинулся назад на ладони, позволяя бризу взъерошить волосы. Ландо поймал себя на том, что пялится — снова. Он весь отпуск ловил себя на этом, будто его мозг не мог не собирать фрагменты Оскара при любом свете. Как он выглядел, растянувшись на солнце, как держался на серфе, как смеялся — мягко и удивленно, словно до сих пор не привык к тому, чтобы смеяться открыто.       И сейчас, в сиянии заходящего над ними солнца, с теплой кожей и расслабленными плечами, Оскар выглядел так хорошо, что было даже немного больно.       — Прекрати пялиться, — сказал Оскар, не поворачивая головы.       — Я даже ничего не сказал!       — Ты пялился. Я почувствовал.       Ландо совершенно не сожалеюще улыбнулся.       — Ничего не могу поделать. Ты отвратительно красив.       Это наконец-то заставило Оскара бросить на него взгляд. Его губы дернулись, словно сдерживая улыбку. Он покачал головой и снова отвел взгляд, но кончики его ушей порозовели, и Ландо немедленно приписал себе победу.       Он все еще тонул в этом моменте, когда Оскар небрежно, как ни в чем не бывало, протянул руку и провел большим пальцем по его скуле, смахивая песчинки. Пока Ландо не успел перевести дыхание, Оскар обхватил его щеки. Большими, теплыми руками, такими надежными и мужскими, что вдох застрял у Ландо в горле. Оскар просто держал его, легонько поглаживая большими пальцами челюсть, смотря на него с такой неширокой, невыносимо нежной улыбкой, что у Ландо в животе все перевернулось.       Ни один из них не произносил ни слова, по ощущениям, целую минуту. Ландо хотел отшутиться, хотел улизнуть от напряжения, но не смог пошевелиться, пригвожденный тяжестью взгляда Оскара.       Потом, с тихой уверенностью, которая его доломала, Оскар наклонился и прижался единственным поцелуем к его лбу. Легким, уверенным, опустошающим.       И затем отпустил его, откинувшись на спинку шезлонга, словно ничего не произошло, словно не он только что вывернул Ландо наизнанку.       Ландо с трудом подбирал слова, взволнованный и покрасневший до корней волос. Его прежнее самодовольство полностью испарилось, сменившись беспомощным звуком, слишком похожим на писк. Не осталось ничего, кроме того же затаенного дыхания, смущающего вихря, всегда охватывавшим его, когда Оскар был с ним так ласков.       Он со стоном рухнул на полотенце, закрыв лицо обеими руками.       — Ты более хорош в этих гейских штуках, чем я, — пожаловался он, наполовину смеясь над собой. — Когда я тебя нагоню? Оскар изучающе склонил голову. И потом, совершенно серьезно сказал:       — Приятель, ты ходил в обычную школу. А я вообще-то жил в школе-интернате. Очевидно, у меня лучше получается быть геем. — Это не так работает! — расхохотался Ландо так громко, что смех эхом разнесся по тихому пляжу. — Так это не работает! — Работает, — спокойно ответил Оскар, будто это была высеченная на камне истина. — Ты не можешь просто утверждать, что школа-интернат дала тебе гейские суперспособности. — Не моя вина, что ты все пропустил. Ландо покачал головой, все еще смеясь, все еще немного ошеломленный тем, как легко им стало друг с другом. Он упал на шезлонг, глядя на темнеющее небо с колотящимся сердцем. На этот раз слова вырвались тише, не шуткой, не отрепетированной в голове фразой. А обычной правдой.       — Ты мне так нравишься, что я становлюсь глупым.       Оскар повернулся и посмотрел на него, приподняв бровь.       — Многое объясняет.       — Эй! — Ландо схватил лежавшую под головой подушку и швырнул в него. — Я серьезно! Оскар поймал ее без усилий — естественно, поймал — и притянул Ландо ближе, пока их бедра не соприкоснулись, а расстояние между ними не исчезло полностью.       — Я знаю, — просто сказал он. Затем, мягче, почти осторожно: — Ты мне тоже нравишься. Ты такой милый, когда глупый.       Ландо уткнулся лицом в плечо Оскара, улыбаясь до боли широко.       — Ты не можешь просто так это говорить, — пробормотал он в футболку. — Не тогда, когда я пытаюсь быть романтичным.       — Ты? — поддразнил Оскар. — Романтичным?              — Да! Я очень романтичен, когда стараюсь. Оскар хмыкнул, словно не поверил, но когда Ландо поднял голову, собираясь возразить, то заметил нечто неожиданное — снова покрасневшие уши Оскара и разливающийся от шеи до груди насыщенный темно-розовый оттенок. Ландо просиял.       — Боже мой, посмотри на это, — он откинулся назад, только чтобы с самодовольной ухмылкой получше разглядеть и обвести цвет на груди своего парня. — Я и правда романтик.       — Ты невыносим, — пробормотал Оскар, отворачиваясь — но улыбаясь той мягкой, кривоватой улыбкой, которую Ландо хотел запомнить навсегда. — Да, — сказал Ландо, лениво обвивая его плечи и снова прижимая к себе. — Но ты со мной застрял. Оскар закатил глаза, но спорить не стал. Он просто поцеловал его — быстро, уверенно, с солью и солнцем на их коже, — пока у берега шептались волны, а в воде тонуло солнце.