Сахар, кожа и лёд

      Идея созрела у Олега внезапно и бесповоротно, как только он увидел у Влада кофр с пиджаком в руках, тяжёлым, пахнущим новой кожей. Им, как обычно заранее, прислали домой курьера с одеждой для съёмок готического зала. Мероприятие хоть и не особо частое, но иногда шоу спонсировали локальные бренды и некоторым экстрасенсам доставалась роль «вешалки в теле–магазине». В этот раз образ Олега был достаточно стандартный для него, такое он зачастую носит в обычной жизни, в этот раз даже задумался выкупить по себестоимости комплект.              А вот чёрный кожаный пиджак с глубоким вырезом даже на обычной вешалке смотрелся шикарно. Он уже даже представлял, как бы сам появился в кадре, надев его на голый торс. Как удачно бы смотрелся на фоне готического зала.       Пока Череватый полез в гардеробную, чтобы найти себе брюки и очередную водолазку для образа, Олег решил примерить пиджак, как он его видел, возможно, Влад бы соблазнился и взял бы с него пример, а не пришёл в очередной раз в закутанный как капуста на съёмки.              В этом зеркале он увидел не просто себя, а своё альтер–эго: уверенного, немного опасного, того, на кого оборачиваются, сексуального. Этот образ дышал свободой и вызовом, и Олег в него влюбился с первого взгляда. Он уже мысленно проигрывал как вышагивает по готическому залу в моторе для конца выпуска, как карточка с фотографией Влада в его руках будет крупным планом смотреться на фоне выреза.              Шаркающей походкой Влад вышел из гардеробной с аккуратной стопкой вещей и остановился, подпирая стену. Его взгляд, быстрый и оценивающий, как луч сканера, скользнул по плечам, по линии застежки, и упал вглубь выреза. И там, в этом треугольнике обнаженной кожи, он застрял. Не восхищение, не одобрение чистое, неподдельное веселье заиграло в его карих глазах, растягивая губы в широкой, абсолютно бесстыдной улыбке, оголяя ряд ровных белых зубов.              – Ну что, как тебе? – спросил Олег, стараясь звучать уверенно, но внутри уже что-то ёкнуло.              –Алеж… Родной мой, – начал Влад, делая паузу для драматизма и подступая ближе. – Ты серьезно? Там же… – он ткнул пальцем прямо в центр его груди, – там же целая лесная чаща! Байкальская природная территория. Целая отдельная биологическая вселенная. Ты в этом вырезе выглядишь не как крутой парень с обложки, а как суровый чёрный лесоруб, который рубит особо охраняемую природную территорию и случайно заблудился на светском рауте. Толик говорит, что ты как персидский ковёр, который сначала спиздили на базаре, а потом, впихнув в чемодан привезли в Россию.              Он рассмеялся, звонко и беззлобно, но каждое слово било точно в цель. Олег нахмурился и сам посмотрел вниз. То, что он всегда считал достойным украшением мужской груди, признаком гормонального здоровья и некоторой брутальности, под светом потолочных спотов и едким взглядом любимого мужчины внезапно предстало в ином свете. Это была не «мужественная растительность», а именно что чаща. Густая, кудрявая, решившая жить своей жизнью. Персидский ковёр.              – Это… естественно, – буркнул Олег, отводя глаза. – И мужественно. Не всем же быть, как лысые манекены. – На последней фразе он красноречиво стрельнул глазами в Череватого, который уже закатывал глаза.              – Мужественно – это когда ты можешь позволить себе такую дерзость, как этот пиджак, и не выглядеть при этом заповедником, – парировал Влад, но его тон смягчился. Он обнял его за талию, положив голову ему на плечо, оставляя на плече горячий поцелуй, и они оба смотрели в зеркало. – Слушай, я тебя обожаю, всего, вот этого вот, – он провёл рукой по его животу, царапя короткими ногтями, – но тут ты сам посмотри. Ты хочешь эффект «кожа на коже», да? Голый, опасный, сексуальный. – Череватый продолжал шептать Олегу в ухо, как змей искуситель, специально задевая кончиками зубов нежную мочку уха. – А что мы видим? Лесосека в разгар сезона рубки. Хочешь, чтобы взгляд скользил, а не спотыкался? Надо гладко. Идеально гладко. Как у того самого манекена, которого ты только что обидел.              Влад продолжал откровенно приставать к Олегу, но сейчас его мысли были далеко не в их спальне. Идея Череватого показалась Олегу из ряда вон: болезненной, унизительной и отдающей бьюти–мазохизмом. «Да ты с ума сошёл! Это же больно!» – «Меньше, чем воск, клянусь! Паста сахарная, она наоборот, щадящая!» – «А если вросшие волосы?» – «Будем эксфолиировать, как аристократы!» – «Я похож на аристократа для шугаринга?!» – «Твой брат вообще ламинирование ресниц делает на постоянной основе» – «А если Саша спрыгнет с крыши, мне тоже прыгать?».              Спор длился добрых полчаса, перетекая с кухни в гостиную, сопровождаясь жестами, поиском картинок «до и после» в интернете и взаимными подначками. Но образ в зеркале – образ того крутого парня в кожанке – не отпускал. Он засел в голове Олега червем. И в конце концов, подогретый парой бокалов вина и азартом Череватого («Давай заключим пари! Если будет ужасно больно – я месяц не работаю со своими в квартире. И так и быть, прослушаю твой фит с твоим, прости господи, чернокнижным дружочком! Если будет ок – ты больше никогда не включаешь треки мистера «Я эстетика, я букет алых роз» в моём присутствии и этой квартире!»), он капитулировал.              Опыта, разумеется, не было. Ноль. Они оба видели шугаринг только в контексте «как сделать дома» в коротких роликах, где улыбчивые бьюти–гуру за три секунды удаляли полоску с кожи, не моргнув глазом. Это вселяло ложный оптимизм. Влад, назначив себя мастером, с важным видом заказала «набор для начинающих с пастой карамель» в доставке самоката.              Пока курьер ехал, атмосфера в квартире вибрировала от смешанных чувств. Олег, уже начавший сомневаться в адекватности затеи, ходил из угла в угол, временами останавливаясь перед зеркалом в ванной и с пафосом прощаясь со своей «мужественностью». Влад, напротив, был на подъеме. Для него это было приключение, новый совместный опыт, игра. Он навел в гостиной идеальный порядок, застелил диван старой простыней («Чтобы не жалко»), приготовил миску с теплой водой, чистые полотенца и тальк, как велели в видео.              Когда курьер, похожий на уставшего ангела апокалипсиса, вручил ему яркую коробку, Влад вскрыл ее с торжественностью первооткрывателя. Внутри лежали банки с разноцветной пастой, деревянные шпатели, бумажные полоски и инструкция, написанная мелким шрифтом на непонятном языке.              – О, пахнет! – воскликнул он, открыв основную банку с золотисто–янтарной массой. Запах был действительно приятный, глубокий, медово–карамельный, с легкой кислинкой лимона. – Пахнет, как ириска.              – Не ириской тут пахнет, а болью, – мрачно пошутил Олег, разглядывая зловещие бумажные полоски.              – Да ладно тебе, нытик! Нужно проверить консистенцию, – с деловым видом заявил Череватый, зачерпнув немного пасты на шпатель. Он растянул ее – масса тянулась длинной, блестящей нитью. – Вроде нормально… Говорят, должна быть как густой мед.              А потом, совершенно естественно, он лизнул шпатель, наматывая на язык полосочку карамели.              – Влад! – ахнул Олег. – Ты чего? Это же не пищевой продукт!              – Да тут же сплошной сахар, лимонный сок и патока! – возразил он, причмокивая. – Вкусно, ей–богу. Напоминает ту тягучую карамель из детства. Но со сгущёнкой не сравнится, та вообще пища богов. – И, поймав его панический взгляд, рассмеялся. – Да расслабься! Смотри, нормально всё. Ничего страшного. Хочешь попробовать?              От одной мысли Олег поморщился. Но напряжение понемногу спадало. Абсурдность ситуации – он, взрослый мужчина, готовится к депиляции, а его мужчина с важным видом пробует на вкус пасту – разряжала обстановку. Он невольно улыбнулся, глядя, как Влад с дегустаторской серьезностью оценивает послевкусие.              Практика, как водится, разбила хрупкие теории в пух и прах. Первый же тестовый мазок на руке Олега закончился тем, что паста прилипла намертво, а оторвать полоску оказалось задачей для силача. Влад перечитал инструкцию еще раз, посмотрел одно видео за другим. Оказалось, пасту нужно не просто мазать, а «наносить по росту волос, против роста отрывать». Оказалось, кожа должна быть идеально сухой и припудренной. Оказалось, что сама паста в банке загустела от прохлады пока её нёс курьер, и ей нужно дать согреться в руках. И какого-то чёрта это было сказано только в одном видео из пяти. Последнем.              Они превратились в странную научно–исследовательскую лабораторию. Олег лежал на простыне, стиснув зубы и пытаясь отвлечься на потолок. Влад, с языком, зажатым между зубов от сосредоточенности, как у великого хирурга, наносил небольшие порции теплой пасты на его грудь, разравнивала шпателем, прикладывала полоску, приглаживал… и, зажмурившись, одним резким движением срывал её. Единственное, что немного красило ситуацию, это положение Череватого в пространстве. Для удобства, да и чтобы Олег не сбежал, он оседлал бёдра медиума и проводил экзекуцию из этого положения.              – АЙ–ЯЙ–ЯЙ! Чтоб тебя черти драли! – вырывалось у Олега с каждым разом. Ощущение было сродни тому, как будто тебя бьют по коже раскаленным полотенцем, а потом тут же прикладывают лед. Боль была острой, но короткой.              – Молодец, молодец, терпи, солнышко! – приговаривал Череватый, уже сам покрываясь испариной. Его пальцы дрожали от непривычного напряжения. – Вот, смотри, какая полоска чистая! Совсем не осталось! Красота! – Рука отпустила место, с которого только что был сделан очередной срыв. Во всех видео был совет «жалеть» кожу, накрывая её рукой сразу после срыва полоски, успокаивая. Это работало.              Они делали перерывы. Олег пил воду крупными глотками, Влад отдышаться и встряхнуть руками. Между ними возникала странная, почти сакральная связь – связь доверия и причиняемой боли во имя красоты. Олег видел, как Влад старается, как переживает, когда полоска отрывалась неудачно и приходилось всё переделывать. И это, как ни странно, помогало терпеть больше, чем любое обезболивающее.              Процесс растянулся на два часа. Когда последняя полоска была сорвана с линии живота, в квартире воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Олега. Он был красный, как рак, покрытый пятнами раздражения, но… гладкий. Невероятно, непривычно гладкий. Каждая мышца пресса, контур грудных мышц, ключицы – все проявилось с невиданной доселе четкостью. Он медленно поднялся с дивана и, как сомнамбула, направился к зеркалу в прихожей.              Отражение заставило его замереть. Это был он, и в то же время не он. Кожа, еще воспаленная, сияла под светом. Очертания тела стали графичными, чистыми. Пара скинутых килограмм и походы в тренажёрный зал наконец стали видны. Он повернулся, посмотрел на себя сбоку. Даже осанка казалась иной – более открытой. Он накинул на плечи тот самый кожаный пиджак, не застегивая его. Ткань, холодная и скользкая, прикоснулась к обновлённой коже, и он вздрогнул от нового, странного ощущения. Вырез теперь обрамлял не поросль, а чистую, гладкую плоскость. Эффект был именно тот, которого он хотел: дерзкий, откровенный, безупречный. Волосы, собранные в растрепавшуюся кичку, болезненный взгляд, всё дополняло эту картину.              – Ну? – тихо спросил Влад, появившись в дверном проеме. Он смотрела не на пиджак, а на его лицо в зеркале. – Я же говорил.              Он повернулся. Боль, злость, сомнения – всё это ушло, растворилось в его уставшем, но сияющем от гордости лице. Он притянул Влада к себе, и его тёплый, одетый в мягкую хлопковую футболку, торс прижался к его горячей, чувствительной коже. Он ахнул – это прикосновение, обычно привычное, сейчас было обострено в тысячу раз. Каждая ворсинка ткани, каждый шов отзывался целой симфонией ощущений.              – Говорил, – прошептал он в его шею, вдыхая знакомый запах тела Череватого, смешанный теперь со сладковатым запахом карамели. – Спасибо. Хотя я, кажется, ещё не до конца осознал, что со мной произошло. Да и как теперь тебе вернуть этот пиджак не представляю.              Влад рассмеялся, и смех его вибрировал у него на груди, вызывая новый виток мурашек.              – Осознаёшь ты всё. А вот пиджак вернуть придётся на один мотор, контракт на меня делали, а вот на второй можешь заявиться прям так. Но заслуженную награду за мои титанические труды, – он указал на себя, – и твои героические страдания, – ткнул пальцем ему в грудь, – мы еще не получили. Оба.              И с этой хитро–игривой улыбкой, которая у Влада всегда предвещала что–то между гениальной идеей и абсолютным безумием, он выскользнул из объятий Олега и направился на кухню. Олег, все еще под гипнозом от своего нового отражения, скинул кожаный пиджак на спинку компьютерного стула и медленно последовал за ним, остановившись в дверном проеме. Он наблюдал, как Влад открывает морозилку, копается среди пакетов с элитными морепродуктами и ягодами для смузи и извлекает один идеальный, кристально чистый кубик льда из хромированной формочки в виде звёздочки.              Он достал его, и лед засверкал в свете встроенной светодиодной подсветки, как артефакт из будущего, холодный и совершенный.              – Твоя кожа, дорогой, – произнёс Влад, медленно приближаясь и перекатывая льдинку между длинных, изящных пальцев, – сейчас напоминает мне костёр адского пламени. Раскалённая, раздражённая. Требует экстренного охлаждения. Кардинальной смены температур.              Олег замер, прислонившись плечом к косяку. Всё его существо, все нервы, обнажённые и оголённые после процедуры, сфокусировались на этом маленьком, сверкающем объекте в руке Влада. По его спине, несмотря на жар кожи, пробежала ледяная волна предвкушения. В его темных глазах отразился вызов – и полная готовность его принять.              Молча, не спуская с Влада взгляда, он вернулся в гостиную и лег спиной на прохладную хлопковую простыню, которую Влад с педантичностью хирурга застелил на диване перед началом «операции». Материя прилипла к его воспаленной коже, посылая новые, странные сигналы. Влад опустился на колени рядом с ним, и его обычно ироничное, живое лицо стало серьёзным, сосредоточенным. В этой сосредоточенности было что–то от алхимика, готовящегося к главному превращению.              Первое прикосновение было электрическим разрядом.              Лёд коснулся центра грудины, точно в точке между ключицами. Резкий, обжигающе–холодный укол заставил тело Олега напрячься и выгнуться дугой, оторвав лопатки от поверхности. Низкое, сдавленное «А–ах!» сорвалось с его губ. Но это не была просто боль. Это был взрыв. Взрыв контраста, где каждая нервная клетка, до этого тлеющая от воспаления, внезапно взвизгнула от ледяного шока. Влад не убрал кубик. Он прижал его сильнее, с почти научным интересом наблюдая, как кожа вокруг белеет от давления и холода, а затем повел вниз, медленно, неумолимо, по прямой линии к солнечному сплетению. След, оставленный им, был похож на борозду от лазера – нестерпимо точный и холодный.              – Господи… – просипел Олег, зажмурившись. Его пальцы впились в хлопок, сминая его.              – Тише, – прошептал Влад, и в его голосе звучали нотки гипнотического спокойствия. – Не сопротивляйся ощущениям. Пропусти их через себя.              Он оторвал лёд и снова приложил его, теперь к левому соску, к этому внезапно гиперчувствительному островку на гладкой карте его тела. Круговая, неспешная дорожка по самому краю ареолы. Боль, холод, щекочущее жжение – все смешалось в невыносимо–сладкий вихрь. Дыхание Олега стало прерывистым и поверхностным. Каждый нерв на его торсе кричал, выл и пел гимн новым, невообразимым ощущениям. Влад, словно каллиграф или татуировщик, выводил ледяным стилосом замысловатые узоры на его животе: резкие геометрические фигуры, напоминающие схемы, зигзаги вдоль линий мышц пресса, медленную, затягивающую спираль вокруг пупка.              Олег открыл глаза, и его взгляд утонул во взгляде Влада, склоненного над ним. На том лице, обычно таком насмешливом, было написано чистое, незамутненное восхищение и глубокая сосредоточенность. Он наблюдал, как кожа реагирует на его действия: как мурашки, словно рябь от брошенного камня, бегут впереди ледяного пути, а за ним остается алеющая, живая, невероятно гладкая полоса. Он видел, как под этой кожей играют и вздрагивают каждое мышечное волокно, как замирает, а потом срывается с губ Олега дыхание.              Кубик становился меньше, тая между его пальцев, края сглаживались, превращаясь в обтекаемый, холодный овал. Талая вода стекала с него тонкими, ледяными ручейками по горячим бокам Олега, затекала за уши, в глубокие впадины ключиц. Влад следовал за этими ручейками, наклоняясь и ловя их губами и тёплым языком, чтобы согреть, высушить, успокоить. Контраст между ледяным жжением и этим влажным, горячим прикосновением был ещё более сокрушительным, ещё более интимным. Олег застонал, глубоко и беззвучно, окончательно отпустив контроль, отдавшись на волю этого безумного, сладкого эксперимента.              Когда от льдинки остался лишь крошечный, быстро тающий осколок, Влад, не отрывая взгляда от Олега, поднес пальцы к его губам. Олег принял лёд, с хрустом раздавил его зубами, и холод взорвался изнутри, завершая сенсорную бомбардировку. А потом губы Влада нашли его – в поцелуе, который был таким же сложным и многогранным, как они сами: соленым от пота, сладким от карамели пасты, холодным от льда и бесконечно горячим изнутри.              Этот поцелуй стал катализатором, последней каплей, перевесившей чашу терпения. Научный интерес сменился иным, более древним и острым голодом. Влад оторвался, его дыхание тоже было неровным.              – Чувствительность… увеличилась? – спросил он хрипло, уже зная ответ, проводя тыльной стороной ладони по идеально гладкому, пылающему плечу Олега.              Олег в ответ только кивнул, не в силах вымолвить слово. Каждое прикосновение, даже простое скольжение шёлковой простыни, когда он двигался, было огненной вспышкой. А прикосновения Влада… они были как наэлектризованные.              Влад, не сводя с него глаз, сбросил свою простую чёрную футболку через голову. В полумраке комнаты, освещённой только светом из кухни, его собственная, привычная Олегу, кожа казалась матовой и прохладной. Он наклонился, и теперь уже его губы, без посредничества льда, коснулись горячей кожи Олега – там, где только что прошла ледяная дорожка. Олег вздрогнул всем телом. Это было слишком. И бесконечно мало.              Дальше всё было стремительно и в то же время бесконечно медленно, словно время сжалось вокруг них в плотный, пульсирующий кокон. Шёпот, прерываемый поцелуями, шелест сбрасываемой одежды, глухой стук о пол. Олег, обычно задающий тон и берущий инициативу, теперь лежал, отданный на милость этим новым, обостренным до предела ощущениям. Каждое прикосновение Влада – губами, языком, просто прохладной кожей его живота к раскаленному торсу Олега – было подобно маленькому, яркому открытию.              Влад вёл себя как исследователь, открывающий новую землю. Он картографировал гладкую, лишённую растительности кожу, находил точки, от которых Олег буквально содрогался, и возвращался к ним снова и снова, то лёгкими, едва ощутимыми прикосновениями, то сильными, сжимающими ладонями. Он сравнивал ощущения – провел губами по свежевыделанному, горячему и гладкому плечу, а затем – по своей привычной, покрытой лёгкой щетиной предплечью. Контраст был ошеломляющим для обоих.              Когда их тела, наконец, соединились в едином порыве, Олег вскрикнул – не от боли, а от невыносимых ощущений. Каждое движение, каждое трение отзывалось эхом по всей его нервной системе, от кончиков пальцев ног до корней волос. Его обновленная кожа, чувствительная и нежная, стала гигантской эрогенной зоной, и Влад, кажется, понимал это инстинктивно. Он прижимался к нему всей поверхностью груди и живота, усиливая контакт, и этот постоянный, шероховато–гладкий, горячечно–прохладный ожог сводил Олега с ума.              Он отвечал тем же, впиваясь пальцами в спину Влада, чувствуя под ладонями игру знакомых мышц, но теперь это знакомство было окрашено в новые, неоновые цвета. Он тянул его к себе, пытаясь сократить и без того ничтожную дистанцию, и каждое их совместное движение было окрашено не только страстью, но и шокирующей новизной его собственных ощущений.              Пик настиг Олега неожиданно и сокрушительно, волной, которая зародилась, где–то в глубине раздраженного, сверхчувствительного живота и накрыла с головой, вырывая из груди звук, больше похожий на рык, чем на стон. Он сжал веки, и за ними взорвались не цветные пятна, а чистые, абстрактные вспышки белого огня, синхронизированные с каждым спазмом. Через мгновение, ещё до того, как он успел отдышаться, почувствовал, как вслед за ним срывается Влад, и это ощущение, это содрогание, передавшееся через все точки их соприкосновения, стало последней, совершенной точкой в этом безумном эксперименте.              Тишина, которая их накрыла, была густой, сладкой и звонкой, как мёд в кристальном бокале. Они лежали, не размыкая объятий, слушая, как бьются в унисон их сердца, постепенно замедляя бешеный ритм. Прохладный воздух комнаты остывал на их горячей, влажной коже, и каждое дуновение было отчётливым, почти осязаемым.              Влад первым нарушил молчание, его голос был низким, хриплым от напряжения и смешанным с оттенком привычной иронии, но теперь – смягчённой, почти нежной.              – Ну что, Шепс? – он провел ладонью по идеально гладкому, теперь уже слегка липкому от пота боку Олега, заставив того снова вздрогнуть. – Стоила игра свеч?              Олег медленно открыл глаза. В потолке над диваном отражался отсвет уличных фонарей, рисующий причудливые тени. Он чувствовал себя вывернутым наизнанку, опустошённым и перерожденным одновременно. Каждая клетка его тела пела гимн усталости и удовлетворения.              – Не стоило, – выдохнул он наконец, поворачивая голову, чтобы встретиться взглядом с Владом. В темноте его глаза блестели, как два угля. – Это было… необходимо. Как апгрейд. С прошивкой «два ноль».              Влад рассмеялся, тихо, грудным смехом, который заставил вибрировать их сплетенные тела.              Олег натянул скомканную хлопковою простыню, которая частично сползла на пол, накрыв ими обоих. Хлопок, прохладный и мягкий, снова заставил его кожу вздрогнуть от нового, уже более мягкого контраста. Но это уже не было шоком. Это было обещанием. Напоминанием.              Игра, действительно, только начиналась. И теперь у них был целый новый набор инструментов и неисследованная, идеально гладкая территория для неё. Олег закрыл глаза, погружаясь в эту новую, чувственную реальность, где боль превратилась в наслаждение, абсурд – в самую глубокую близость, а граница между ними растворилась, как тот самый кусочек льда на горячей коже.