Aures meas ad te convertere

Азирафаэль любил спокойствие вокруг себя таким, каким он его ощущал: любил тишину, наблюдая, как ранним утром встаёт солнце. Любил чашку сладкого кофе с молоком, когда мир ещё спит, кроме задорно скачущих за окном буроватых птичек – соловьёв он видел часто, хотя и не мог расслышать их заливистого пения. В Лондоне, впрочем, это не было чем-то особенным. Ему нравился уют кухни: цветы на подоконнике – белые лилии, нежные и ароматные (Азирафаэлю казалось, что даже слишком, так, что дышать почти тяжело, но он никогда не признается), кофе в любимой чашке с ангельскими крыльями вместо ручки – тоже подарок, старая книга с пожелтевшими страницами в свободной руке, к которой так и хотелось притереться щекой, впитывая запах чернил и ощущая нежной кожей потёртые, искалеченные временем листы. Нравилось чувствовать шаги за своей спиной и слегка вздрагивать, когда по мягким покатым плечам, покрытым лишь тонкой тканью хлопковой пижамы, с нежностью пробегались длинные тонкие пальцы, и в поле зрения появлялся Кроули. Он был абсолютно бессовестным и Азирафаэль вздыхал с облегчением, когда замечал на нём хотя бы домашние шорты, а не только обтягивающие боксеры, потому что смотреть было стыдно, а не смотреть он не мог. Кроули отворачивался от него, наливая себе кофе, и от каждого движения мышцы под смуглой кожей переливались так соблазнительно, что Азирафаэль не мог отвести взгляд. Любовался каждое утро, как лучи едва проснувшегося солнца путались в рыжих волосах, делая их похожими на языки адского пламени, игрались с тенями на тощей спине, где между лопаток едва-едва проглядывались два длинных тонких шрама, а выше, по плечам, были слегка набухшие царапины, и он всматривался в них, пока не встречался с янтарным взглядом развернувшегося к нему мужчины, и не опускал смущённо глаза на светлую скатерть. И он был почти уверен, что сбоку раздавался самоуверенный смешок, но посмотреть и проверить не решался. – Завтрак, дорогой? – одними губами спросил Азирафаэль, смущённо, опуская книгу на стол, чтобы освободить руки, и поднял взгляд. – Нет, – Кроули покачал головой и слегка приподнялся на стуле, чтобы едва коснуться губами чужого виска, совсем рядом с ухом, услышать скромный смешок, и вернулся на место, в поле зрения. – Какие планы? Азирафаэль неопределённо мотнул плечом, задумавшись. – Ничего, – так же неуверенно проговорил в ответ, медленно, почти по слогам, растягивая звуки. – Работа. – Я понял. Всё, всё хорошо. У тебя получается, – тут же остановил его Кроули и растянул губы в ласковой улыбке, хотя получалось так себе, и он это знал. "Спасибо", – Азирафаэль благодарно улыбнулся в ответ. Им никогда не нужно было произносить ничего вслух, чтобы понять друг друга, но Кроули все-таки говорил, почти всегда говорил: – Не за что, ангел. Азирафаэлю нравилось проводить утра вместе. Нравилось, что Кроули переехал к нему, в его пусть и небольшую, но уютную квартирку над книжным и, конечно же, перевёз сюда все свои растения: оказалось, что его дому этого не хватало, и теперь тут и там стояли горшки с цветами, мелькая на периферии зрения ярко-зелёными листочками. Он наблюдал за тем, как Кроули кричит на них, ругает, и не возражал – методы воспитания у каждого свои, – но после этого обязательно подходил к ним и ласково гладил нежные листья и стебли, и они влюблённо тянулись к его рукам в поисках ласки от нового хозяина. Кроули удивлялся, отчего в новом доме растения начали расти лучше и стали ярче цветом, почти каждый месяц даря новый цветок, а Азирафаэль улыбался, трогая его за плечо в просьбе повернуться к себе. "Может, им здесь больше нравится? У нас тут стало много любви", – и Кроули тогда почти недовольно хмыкал, перехватывая руки ангела в движении, обнимая своими. – Может. Азирафаэль не ругал Кроули, когда он громко включал музыку, хотя и просил сделать потише, когда чувствовал, что дом уже начинал ходить ходуном, и Кроули первое время удивлялся совсем уж смешно – неужели настолько громко? Но потом ангел показал ему, как определить, когда уже "слишком", и Кроули долго-долго думал о чём-то своём, кидая сложные, почти печальные взгляды на Азирафаэля. После этого музыку он включал осторожнее, прибавляя громкость медленно, пытаясь почувствовать то же, что чувствовал ангел, но никак не мог научиться этому окончательно. "Ты и не поймёшь. Наверное. У тебя же нет в этом необходимости, а я по-другому не могу", – прокомментировал однажды Азирафаэль, когда случайно заметил, как Кроули настраивает звук и отчаянно пытается что-то почувствовать: прикладывал руку к стене, к дивану рядом, и стоял в такой неестественной позе, будто приклеил свои подошвы к полу – там тоже должно что-то ощущаться, он знал. "А вдруг можешь?" – ответил тогда Кроули, и Азирафаэль вопросительно уставился на него, думая, что, возможно, он что-то не так понял. В тот раз Кроули впервые завёл этот разговор. Сначала неуверенно, почти боязно под прожигающим взглядом ангела, но распалялся всё больше, вещал всё быстрее и возбуждённее, так, что путался в словах, и Азирафаэль не всегда мог разобрать, что тот имеет в виду. "Ну?" – спросил наконец Кроули после минутного молчания. – "Хотя бы подумай об этом. Представь, как это будет." "Нет", – коротко ответил Азирафаэль и отвернулся, уходя, потому что видел, как вскинулись руки, потому что аргументы у демона не закончились, потому что он готов потратить на уговоры сколько угодно времени. – Азирафаэль! Азирафаэль, блять! – распинался Кроули ему в спину, но следом не побежал. Может, переборщил. Азирафаэль почувствовал сзади запах дыма и удар. Азирафаэлю нравилась его жизнь. Ему нравилось, спускаясь в магазинчик, видеть Мюриэль, пребывающую в боевой готовности перед открытием. – Доброе утро! – бодро приветствовала она и махала ему рукой, улыбаясь так ярко, что Азирафаэль не мог сдержать радостный смех, глядя на неё, и махал в ответ. Ему нравилось неспешно проходить между стеллажей в успокаивающей тишине книжного, проверять порядок, хотя он знал, что всё, конечно, прекрасно. Брать какую-нибудь книгу и усаживаться в кресло поближе ко входу, читать и иногда смотреть, как Кроули вальяжно спускается следом и начинает разговаривать о чём-то с Мюриэль, и та то заливисто смеялась, покачиваясь на месте, то неловко сжималась, и тогда смеялся уже Кроули. Азирафаэль спросил однажды, о чём они разговаривают – неужели подружились? – и Кроули в ответ почти смущённо махнул рукой. "Можно и так сказать", – пронеслось сконфуженно и ангел счастливо улыбнулся. Ему нравилась эта малышка, которая заполняла своим светом и наивностью все помещения, куда попадала, всегда старалась поддержать и прийти на помощь и крепко-крепко обнимала в конце рабочего дня зачем-то. Иногда, заглядывая в её юные глаза, он с удивлением отмечал на их дне тени печали и чего-то, смутно напоминающего вину. В тот день Азирафаэлю не понравилось смотреть на Кроули, входящего в магазин. Он подглядывал, пряча лицо за книгой, как Мюриэль стушевалась, как Кроули кричал, не обращая внимания на сидевшего здесь же ангела, а она пыталась его успокоить. Такое он не любил, поэтому отвернулся спиной, не желая смотреть на эту сцену. Он, конечно, не хотел обидеть. Но он любил свою жизнь. И любил Кроули, и долго не мог понять, за что больше, пока не решил, что за всё. Он любил смотреть на демона: на яркие рыжие волосы, в которые можно было запустить руки, целуя, на развязную походку, на узкие, обтянутые джинсой – в лучшие дни – бёдра, на худые тонкие руки с длинными, сильными – он знал – пальцами. Любил смотреть, как Кроули говорит, как водит машину, как танцует, ест, спит и поёт, когда настроение у него особенно хорошее. Любил, как тот активно жестикулировал и иногда путался, стараясь скорее описать события минувшего дня, потому что знал, что всегда получит от ангела внимание и поддержку, и получался полный бред, а не рассказ, но Азирафаэль всегда всё понимал. Любил, с каким почти детским восторгом он приносил цветы и подарки, невероятно гордый собой за то, что мог вызвать у ангела любимую реакцию: поражённый вздох, почти писк, неуверенное принятие презента, а после любование им бесконечно долгое, потому что каждую вещь Азирафаэль старался ставить на самое видное место. Он любил, как Кроули обнимал его, когда они вместе смотрели фильмы или читали что-то, но тот не мог долго сдерживаться и начинал ёрзать, закидывать на ангела длинные конечности, трогать, гладить, щипать и сжимать. Любил хитринку в глазах, когда с них слетали очки, и демон приближался для поцелуя, руками подлезая под одежду, лаская нежную кожу. Азирафаэль всегда поддавался, обнимал в ответ, подставлялся под поцелуи сухих губ и стонал, ощущая длинный влажный язык на шее, ушах, ключицах, груди, и тогда Кроули зажимал ему рот рукой, потому что тихим ангел быть не умел. Он любил эти руки: крепкие, сильные, властные, с гибкими пальцами, сжимающими и гладящими. Раскрывался с полным доверием под любые ласки, но громко ахал, когда демон опускался ниже и проходился раздвоенным языком по животу, целовал блядскую дорожку и облизывал член по всей длине. Терпеть такое было почти невозможно и Азирафаэль утыкался лицом в подушку, чтобы хоть как-то заглушить стоны, но переставал видеть и ощущения становились ещё ярче, ярче, ярче, и хотелось смотреть, смотреть, смотреть. Будто в ответ на его просьбу от бурлящего удовольствия раскрывались глаза: на бёдрах, руках, животе, и хищно впивались взглядом в Кроули, который от такого внимания только распалялся, жадно заглатывая член, то и дело встречаясь взглядом с эфирными очами. Азирафаэль любил жар этого рта, любил этот длинный ловкий язык, который то проходился по всей длине, то обвивался вокруг, не оставляя места ничему, кроме удовольствия. Он любил его член – длинный и ровный, заполняющий его так, что дыхание срывалось и Азирафаэль переходил на крик, пока его не глушили чужие руки и рот. Любил хныкать от удовольствия и невозможности его выразить, пока он не доходил до кульминации и рука не пропадала наконец, позволяя кричать так, как ему хочется, извиваясь от удовольствия, потому что Кроули был готов продать всё, что у него есть и немного больше, чтобы слышать этот голос, который лишал его последних сил держаться, и он кончал внутрь, хрипя ангельское имя. Азирафаэль любил, как они, обессилившие, лежали рядом, и он смотрел в потолок, стараясь прийти в себя, а Кроули – на него. Он любил его любовь. И потому злился сам на себя за то, что Кроули у него за спиной тогда, наверное, кричал, а он не мог даже подойти и объяснить свой отказ. "Тогда хотя бы разговаривай со мной. Хоть иногда. Ты же знаешь как, ты не мог забыть. Я хочу слышать тебя, даже если ты не можешь представить, как это для меня важно", – попросил Кроули тем же вечером, когда они сидели на кухне, долго не решаясь начать разговор. "Я не могу. Ты знаешь это, Кроули", – отвечал тогда Азирафаэль, виновато глядя на демона. – Можешь. Просто не хочешь, блять, даже пытаться, – вырвалось у него вслух и лицо скривилось от собственной едкой злости и эгоизма. Он уронил голову на сложенные на столе руки и зажмурил глаза, пережидая мучительные минуты тишины, разбавляемые тиканьем часов, жужжанием холодильника и звуками с улицы, доносящимися через открытое окно, чтобы впустить в квартиру холодный ночной воздух. Вообще нихуя не тихо. А толку? Ему тогда казалось, что прошла вечность, пока он ждал, что ангел наконец потреплет его по волосам, как любил, погладит по плечу или хотя покашляет, в конце концов. – Ла... Кхм, – раздалось сверху и Кроули неверяще поднял глаза. – Лад. Лад-но. – медленно, невнятно, глотая звуки. Азирафаэль тяжело вздохнул и спрятал лицо в ладонях. Это позор. Ангелы должны быть совершенными. В тот вечер Азирафаэль почувствовал себя пусть и не совершенным, но самым счастливым ангелом – наверняка таким и был – и долго и громко смеялся, потому что Кроули крепко обнимал его и много целовал, смотря на него ясными, полными радости глазами. Азирафаэль любил эти глаза и целовал в ответ, не смея сопротивляться своим чувствам. Ему очень, очень нравилась его жизнь. Ему нравилось, что Кроули иногда будил его, гладя по спине с закрытыми глазами, потому что сам ещё не до конца проснулся. Нравилось готовить ему завтраки, если тот был голоден и ждать дома на ужин, поглядывая на часы и периодически выглядывая в коридор – вдруг Кроули уже вернулся, а он и не заметил? Ведь им обоим очень нравилось, когда ангел встречал его с работы и проговаривал неуклюжее, не к месту громкое "привет", которое тренировал последние полчаса перед зеркалом, забирая сумку с продуктами из чужих рук и коротко целуя в щёку. Ему нравилось после этого целый вечер пить вино и что-то обсуждать до того момента, когда у Кроули даже язык начинал заплетаться и руки не слушались, и получалась ерунда, а не разговор, и можно было только громко пьяно смеяться. "Ты мог бы ходить со мной", – внезапно предложил Кроули, когда ангел провожал его на концерт. Он долго ждал этого дня, взял выходной и много думал над тем, поднимать ли такой вопрос. Судя по резко скривившемуся лицу Азирафаэля – нет. "Мне там не понравится, дорогой", – ответил наконец ангел и подошёл ближе, поправляя чужой воротник, отрезая путь к ответу и недоумённо крякнул, когда его отодвинули. "Необязательно на такие. На классику твою какую-нибудь, что-то, что ты любишь", – продолжал настаивать на своём. – Иди, – вдруг сказал Азирафаэль, на что Кроули невольно дёрнулся, и по лицу ангела скользнула тень. Громко. Некрасиво. – "Удачи". Азирафаэлю очень не нравились такие разговоры, и он часто просто разворачивался и уходил. И ему очень не нравилось быть трусом, но по-другому он никак не мог, потому что ему очень не нравилось спорить с Кроули и видеть на его лице непонимание, злость и отчаяние. – Блять. Дверь закрылась с тяжёлым толчком. Азирафаэлю нравилось быть одному. Никто не шастал вокруг, вынуждая ради разговора отрываться от дел, ничто не отвлекало его от собственных мыслей. Он любил ненадолго спускаться в магазин, чтобы улыбнуться Мюриэль и посетителям и проверить, не случилось ли чего. Не случалось. Любил, выходя на прогулку, вдыхать свежий воздух и оглядываться по сторонам, привыкая к мельтешению вокруг, и отправляться в премилую кофейню в нескольких кварталах. Нравилось заказывать всегда одно и то же у очаровательной девушки-бариста, и усаживаться за столик у окна. Нравилось наблюдать за людьми вокруг: они общались, смеялись, собирались большими и маленькими компаниями, наверняка рассказывая друг другу бессчётное множество историй. Азирафаэль сглатывал густую слюну и уходил, когда понимал, что ему больше не нравится. Зато ему нравилось возвращаться домой. В его уютную тихую квартиру. Нравилось занимать себя чем-нибудь: уборкой, готовкой, работой – хотя бы той её частью, что он ещё мог выполнять. И не нравилось постоянно бросать взгляды на старый виниловый проигрыватель. Не нравилось подходить, присаживаться рядом, просматривать свою коллекцию пластинок, по одним только обложкам вспоминая каждую мелодию, что там хранилась. Не нравилось выбирать какую-нибудь из них, доставать из конверта бережно, как сокровище, и устанавливать на диск. Не нравилось дрожащей рукой перемещать тонарм и опускать иглу. Не нравилось глотать слёзы, смотря, как кончик иглы скачет по канавкам, производя на свет звуки. Но в этой маленькой слабости он отказать себе не мог. К приходу Кроули он убирал всё на место, умывался и долго, долго смотрел на себя в зеркало, готовясь встречать любимого. Открывал и закрывал рот, что-то говорил, и почти всегда снова начинал плакать, утирая глаза рукавами рубашки, мечтая только о том, чтобы разрывающий голову гул пропал. Азирафаэлю не нравилось делать вид, что всё хорошо, когда Кроули наконец возвращался домой, но демон почти сразу заставлял его забыть обо всём происходящем касанием иногда удивительно нежных рук, тёплой улыбкой и разговорами, разговорами, разговорами. Ему нравилось общаться с Кроули, но не нравилось, что теперь он всё чаще начал поднимать одну и ту же тему. Просил, убеждал, ругался, но Азирафаэль снова и снова просто уходил. "Почему ты не хочешь даже попробовать? Чего ты избегаешь?" – терпение лопнуло, когда ангел в очередной раз попытался молча уйти, и Кроули впервые схватил его, резко разворачивая к себе лицом и прижимая к стене. Азирафаэль всхлипнул от неожиданности и тупой боли в затылке и плече, в которое сильные пальцы впились так крепко, что он едва не сложился пополам. – "Разве тебе нравится жить т а к?" – последнее слово демон разложил на буквы. Азирафаэль потерянно моргнул пару раз, глядя на чужие руки. "Я люблю свою жизнь", – вновь постарался развернуться, уйти, но длинные пальцы обвились вокруг запястья. – Стой. Азирафаэль сглотнул. Он не готов к этому разговору, нет, не сейчас, лучше – никогда. Он не готов вновь показать свою слабость после того, как Кроули помогал ему в первое время, как держался рядом, терпел истерики – беззвучные, как ему казалось, крики и слёзы, всепоглощающая паника, когда ангел хватался за чужие руки так, будто они могли всё вернуть, будто могли вытащить его из бездны, когда он пугливо дёргался каждый раз, если Кроули подходил из-за спины, когда недоверчиво оглядывался по сторонам каждую минуту, боясь не заметить хоть что-то вокруг. После того, как Кроули помогал ему учиться жить заново и учился сам. После того, что Кроули не отвернулся от него и был рядом на каждом шагу. Он не мог просить помощи снова, ведь уже получил её больше, чем был достоин. "После всего, что мы прошли вместе, разве я не имею права просить тебя об этом? Я недостаточно сделал?" – Кроули настаивал. Его движения были рваными, рот скривился в кривой усмешке, в глазах плескалась горечь и обида, и Азирафаэль не хотел смотреть. Но не смотреть он не мог. Указал на стол и долго ещё молчал, когда они сели. Тронул за руку, привлекая внимание. "Ты думаешь, что я не пытался?" – наконец начал он и демон открыл рот от удивления. Может, даже хотел что-то сказать, но не мог. – "Это не болезнь этого тела. Это на всех уровнях". Кроули смотрел на него ошарашенно и почувствовал, как сердце пропускает удар. Ну конечно. "Врачи..." – ангел прервался и задумчиво потёр ладони друг о друга. – "Не смогли помочь. Т а м меня уже не примут", – он указал взглядом куда-то наверх. – "Дорогой, это конец". Азирафаэль горько усмехнулся, но тут же закусил губу. Смотреть на Кроули сейчас было неприятно и страшно – из него будто разом исчезла жизнь, взгляд метался по столу, пальцы крючились и царапали заусенцы, дыхание сбилось и было больше похоже на судорогу. – Кроули, – позвал ангел и почувствовал, что вышло как-то совсем уж хрипло. Демон крупно вздрогнул и поднял почти испуганный взгляд. Азирафаэль не звал его по имени слишком давно и оно прозвучало так ломанно, что боль, кажется, застряла где-то в горле. – "Ты надеялся, что всё получится? Всё это время". – пауза затянулась и демон, жадно облизнув пересохшие кубы, кивнул. Азирафаэль опустил грустный взгляд на свои руки, собираясь с мыслями. Он надеялся, что этот момент не наступит. Ему не нравилось. "Ты можешь уйти. Я понимаю", – наконец продолжил он. Смотреть на Кроули было страшно, хотелось зажмуриться, но ещё страшнее было не узнать ответ. Или узнать. Кроули подскочил так резко, что стул опрокинулся, и ангел еле сдержал себя в руках, чтобы не вскрикнуть. – Как ты, блять, смеешь? – прогремел он, но Азирафаэль на него не смотрел. Сжался на стуле, как букашка, на которую вот-вот уже опустится тяжёлая нога великана. – Как ты смеешь такое говорить, Азирафаэль? – Кроули подлетел к нему, тряс за плечи, и ангел испуганно всматривался в его рот, с каждой секундой будто становясь всё меньше и меньше, желая уйти от этих рук. Ему не нравилось. Азирафаэлю не нравился этот разговор. Он ненавидел этот вечер, ненавидел эту кухню, хотел избавиться от цепких пальцев на своих плечах, не хотел видеть разгневанный взгляд и рот, в ярости искривлённый так, что было практически невозможно разобрать слова. Ангел беспомощно пискнул, когда руки наконец исчезли, толкнув его к стене так, что он еле удержался на стуле. Он не хотел поднимать глаза, не хотел знать, здесь ли сейчас Кроули, хотя и чувствовал его: твёрдые шаги из одного угла в другой, вещи, летящие в стены. Это из-за него. Ему не нравилось. Когда он наконец поднял глаза, Кроули уже сидел напротив. На кухню было жалко смотреть – убираться придётся долго, – но ещё сложнее было смотреть на Кроули. Он не решался его позвать и только ждал, когда демон наконец придёт в себя и скажет сам. Хоть что-то. Пожалуйста. – Я тебя не оставлю, – сказал он наконец. Вслух, наверное, чтобы и самому это понять. Азирафаэль выдохнул и спрятал лицо в ладони. О, Всевышний. "Ангел", – Кроули отнял его руки, заставляя смотреть на себя. – "Это не из-за чувства долга. Я тебя люблю". – договорил он, и смотрел в глаза так пристально, будто пытался вшить эту мысль в чужое сознание. – Я тебя люблю, – повторил вслух, стекая со стула и усаживаясь у чужих ног. "Я никогда не смогу общаться с тобой снова, как раньше", – неуверенно и устало ответил Азирафаэль и движения слабые и нерешительные, и руки почти не слушаются. "Кто знает. Может, тебя ещё благословят", – Кроули горько рассмеялся, перекрестив ангела, и тот от такого жеста рассмеялся в ответ, едва слышно всхлипывая. – "Мне нравится так общаться. Главное, что ты меня понимаешь". Он любил свою жизнь. – Я тебя люблю, – проговорил Азирафаэль, опускаясь на пол рядом. Звуки путались, некоторые были едва похожи на себя, но он был готов повторять это ещё и ещё, лишь бы всегда видеть взгляд, с которым Кроули смотрел на него сейчас. Азирафаэль любил свою жизнь. И сейчас немного больше.