з4в1с1м0стb(⁠*⁠_⁠*⁠)

в приоткрытое окно неспешно задувал холодный ветер, нежно приносивший аромат морской пены на поднимающихся волнах. они взмывались над глыбами камней и обрушались с характерным шумом. сегодня было особенно неспокойное море. хмурые облака сгустились, не пропуская лучей солнца. низко летали обеспокоенные птицы, предвещая грядущий дождь. пейзаж был серым и меланхоличным, что навевало приятную тоску. по такому бы вышли прекрасные архаичные картины, но и те бы вряд ли передали момент, когда всё словно застывает. дима картины писать не умеет, зато именно в эти мгновения слова удачно складывались в строки, а строки — в ямбы и строфы. стихи становились отдушиной, пока внутри плескалось море, похожее на то, что сейчас так волновалось снаружи. карандаш тихо шелестит по листу бумаги, появляя размашистые, почти непонятные, завивающиеся буквы. время от времени агрессивно зачёркивает, оставляя выделяющийся серый след поверх. пепел осыпается на помятые простыни, оставляя следы на белой ткани. дым тонко струится с тлеющей сигареты в потолок, растворяясь в пространстве светлой комнаты. диме нужен был детокс. от городского движения, от нескончаемых перелётов, от общения. он забывал в потоке жизни поесть, остаться самому себе в распоряжение, подумать, устаканиться. но не хотел одному ощущать покой. он не любил одиночество, не любил испепеляющую тишину вокруг. не любил, если эту тишину не разделял с ним кто-то ещё. когда этот кто-то у него был. дима изначально был уверен, что будет тут не один. искал место подальше от шума, подальше от чужих глаз. чтобы в доме было два места, где можно было бы расположиться комфортно именно двум людям. не больше и не меньше. для меня и для тебя. но «тебя» не согласилось — ещё одна причина, почему дима здесь. его отказ был неожиданным, но таким очевидным, что даже смешно. нервную усмешку он не сдерживает и сейчас, хотя ему казалось, что он уже давно с этим смирился, и ему нисколько не обидно. не то, что обидно, а грустно. потом ему казалось, что, может быть, лучше и без него. слишком много мыслей было. и с самого начала так. в нём столько любви, что, кажется, хватило бы всему миру. дима хотел все горы свернуть, все океаны перейти, достать звезду с неба и принести всё к ногам, положить подле них свою душу и сердце. каждое воспоминание досконально сохранилось. он помнит, как в своём привычном порыве чувств искал поля с цветами, рвал их до утомления и маленьких царапин на ладонях. потом оставлял их букетом у двери, стучал в неё и убегал. никогда не осмеливался встретиться с ледяными глазами. он любил взглядами, которые оставались незамеченными. любил прикосновениями, не получая их в ответ. любил присутствием, которого не просили вслух, но молчаливо требовали. он не любил словами, которые ему небрежно кидали. не любил деньгами и дорогими подарками, которых было несчётное количество. не любил флиртом, но именно им пленился он из раза в раз. дима хотел быть всем, но был кем-то — и сколько раз его это ранило, столько и душил ошейник, крепко привязанный к поводку. он хотел быть рядом, без намёков на большее. может, даже ближе, чем рядом. нет, ближе, чем вместе. хотелось единения. нужда утонуть в нём стала болезненной, и он это понимает. его любви хватит на них двоих, без остатка — он непоколебимо уверен в этом. её с каждым днём становилось только больше. дима топился в чужих объятиях; таял, пока он с ним заигрывал; растекался лужей, когда его тяжёлый хмельной взгляд заострялся на собственных губах. он в этих моментах оставался, этим моментам верил, жил ими. а сейчас получает взамен «бро извини я с девушкой уеду». очередной девушкой. дима сбился со счёта. он всё равно бронирует этот дом, всё равно едет. делает вид, что это неважно. что отвлечётся от своих чувств, остынет от жаркого огня между ними, забудет о нём хотя бы на эту неделю. не получается. и стихи все, и пустота в комнатах, и сигаретный дым, и мысли вкупе с быстро бьющимся сердцем — одновременно всё это о серёже. если бы можно было описать словами то, что дима к нему чувствует, то не хватило бы и толстой книги, пускай и в нескольких томах. он был готов вечность рассматривать его, цепляясь глазами за каждую глупую и не очень татуировку, за аккуратный профиль лица, за острые плечи, за высушенный торс и длинные пальцы. его руки он особенно выделял и лелеял — в стихах часто мелькало о них. а ещё любил его тонкую шею за надпись под кадыком на ней. он считал серёжу самым дражайшим преподнесением судьбы. дима чувствовал, что ни в коем случае не должен его отпускать. ни за что. держаться до истощения и смерти, прощать непростительное, отдавать всё, даже если получать в ответ ничего. не может и не должно быть по-другому — так завещала ему сама вселенная. серёжа — драгоценный камень, огранённый алмаз. диме разрешено касаться его, но он рад и этому. безгранично рад. он не может большего, не может овладеть этой драгоценностью, но не чувствует разочарования от этого. наоборот, безграничное восхищение. серёжа — его утончённая муза, его источник жизни и вдохновения. дима безоговорочно дарит ему всё внимание и любовь, потому что иначе нельзя. потому что не знает, каково это — иначе. и не хочет знать. он прощает ему наркотики, агрессию и злые поступки. он не знает, в праве ли прощать его за любовные интрижки, в праве ли он вообще злиться на серёжу, винить его в этом. они же друзья. возможно, чересчур близкие. до долгих объятий, когда они засыпали вместе, пусть и не трезвые; до общей одежды и телефонов; до отсутствия секретов. кроме одного диминого. о котором он здесь, в этом небольшом светлом домике на окраине у моря, хотел рассказать, открыть себя нараспашку и до конца. от того находиться здесь одному стало удушающей пыткой. дима не сходит, а сбегает с ума. он знает, что серёжа знает об этом. он видит страх в серёжиных кристально чистых глазах, не умеющих лгать. страх стать уязвимым, страх сказать правду, страх себя. хотелось выбить всю дурь из его головы, сказать, мол, я тут и в любом случае останусь здесь, перестань искать себя в других, когда я и есть ты. но это бы звучало самодовольно. серёжа бы не поверил. или побоялся бы верить. дима выкидывает истлевший окурок в стеклянную пепельницу. его зависимость испорченная и дурная, но он себя за неё не осуждает. она стала неотъемлемой частью его самого, как рука или нога. медленно отравляющая, но заставляющая существовать, чувствовать и добиваться. только серёжа — не антидот, серёжа — чистый яд. дима роняет карандаш в победной усталости от завершённого дела. тянется за ещё одной сигаретой, прикуривает, и во рту снова горечь. она отрезвляет. дима в нерешённости берёт телефон. хочется написать ему что-то. снова внутри всё стягивает напряжением. два непрочитанных от серёжи. сердце пропускает удар, затем и второй. 9mice слушай а ещё актуально к тебе приехать? «нет, мне надо побыть одному». но ничего не пишет. 9mice я чувствую что упускаю что-то важное только что. дима думает, что правильно тот всё чувствует. он знает, что серёжа слишком проницателен и никогда этого не показывает. 9mice это так? kai4ngel что случилось в какой момент дима стал важнее девушки, пусть и очередной, он не понял. щёки запылали от смущения. дыхание так и не получилось привести в норму. 9mice мне страшно давно можно приеду плс теперь ему тоже страшно. но только из-за того, что серёжа всё понял, и непонятно — хорошо это или плохо. его ранимость и вспыльчивость погубят что угодно, а эта встреча может стать последней. дима не решается, тянет с однозначным ответом. может быть, его устраивало страдать? потому что в этом была стабильность? а будет ли легче? kai4ngel ты изменился 9mice не пойми неправильно или пойми но хочу к тебе дима сжался. слова попали куда-то в цель, из-за чего пальцы задрожали. что же такого с ним, серёжей, случилось? как будто всё это говорит не он. он бы… никогда такого не сказал? kai4ngel нахапался что ли 9mice нет дима серёжа так редко называет его по имени. только когда его эмоциям нет края. раньше это была агрессия. сейчас это душераздирающий ангст, который он невербально излучал. дима чувствовал его за сотни миль. 9mice прошу тебя давай поговорим kai4ngel о чем 9mice мне надо лично ты мне не веришь это заметно очень kai4ngel сколько тебе ехать он так соглашается. не хочет этого. он не знает, что от серёжи ожидать. это самый непредсказуемый человек, тем же и притягательный ему. его неопределённость диму ломала, делала больно, но в этой боли был весь он, он зарастал ей. 9mice два часа это да? дождь всё никак не начинался, хотя будто бы было самое время. амбивалентные чувства одолевали с каждой секундой, заставляя все нервные тики волной окутать диму. в животе всё скрутилось в хаотичный и почти животный страх. его словно топят в ледяной воде купальни, только тут ничего святого. kai4ngel я буду ждать серёжа пропал из сети. дима только сейчас понимает, насколько сильно хочет увидеть его. и увидеть именно таким — раскрепощённым, эмоциональным, живым. а ещё хочет успокоить его. он хочет, чтобы серёжа не боялся — это его главная задача. всё думает, что ему сказать, но понимает, что все подготовленные слова будут бесполезны, ведь серёжу не угадаешь. он может и ударить, и поцеловать. а может просто молчать или, напротив, говорить без остановки всякий бред. главное, чтобы не плакал. невозможно позволить такое, чтобы серёжа плакал. диму пугает то, как резко всё перевернулось с ног на голову. на занемевших ногах он подходит к двери, отпирая её. есть время перечитать стих.

цветы благоухают в лёгких, шипы врезаются в ладони. сквозь плотный дым я вижу сон, где ты стоишь среди цветов тех. вдыхаю — ты снимаешь верх, а выдох — тут же глухой стон.

дыханье горько замирает, когда глаза от меня прячешь. в них море небо отражает, пока ты так бесшумно плачешь. а я к тебе не подойду никак, твои страдания — мой мрак.

и в нём мне ничего не видно. твои слова — мне панихида, хоть ты молчишь, я слышу боль. отдай её мне, соизволь.

люблю тебя тебе назло, ты в страхе от меня шарахаешься, но я дождусь, когда тепло растопит лёд в глазах, и ты расплавишься.

я знаю — это сложно, не спеши. тебе нужно подумать больше. царапины на моей коже - мне это точно не поможет. и в темноте слышны шаги…

дима бы продолжал вечность. он оставлял в строках себя, часть своей дорогой печали. он думал написать что-то ещё, но вдруг за спиной и правда послышалось шаркание по ламинату. в комнату заплыл запах пота и сигарет, и слишком остро ощущалось присутствие. дима пока не оборачивался. он слышит, как кровать осторожно скрипнула под чужим весом. затаив дыхание, прислушивается к тому, что сзади — сбитому, тяжёлому. — дим. голос был хриплым и осипшим. таким, что внутри защемило от его жалобности. это обращение к нему было просьбой, усталостью, пропитано вселенской грустью и отчаянием. дима, в последний раз посмотрев в окно, развернулся. серёжа сидел сгорбившись, руками зарываясь в запутанные лохматые волосы. помятая одежда, отёкшее лицо с синяками под глазами, губы сухие и кровят. дима встал как изваяние. серёжа был бесцветным, потухшим. дима никогда не видел его таким… таким. и от этого в груди разрасталась тревога, подобная кислоте, разъедающей всё на своём пути. злость на себя затмевала остальное. уж лучше бы серёжа плакал, а не сидел сухой и выпотрошенный, отдалённо напоминающий человека. — я окончательно умер неделю назад, — серёжа сипел, от того говорил тихо, почти неслышно. — до этого всё бегал от себя… а неделю назад прибежал в самое начало… дима решил не перебивать его монолог, пока сердце билось где-то в горле, а тремор появился впервые за долгое время. — …мы в париже с ней были, ну ты знаешь. и гуляли как-то весь день. всё вроде хорошо было. вернулись в номер, выпили. мы целуемся и… — серёжа ненадолго замолк, звучно сглатывая. — и я вдруг начинаю представлять тебя. не мельком, а прямо так серьёзно. что на её месте ты, что это твои губы, что я трогаю тебя, а не её. и самое блять хуёвое, что мне понравилось. впервые понравилось целовать её только тогда, когда представлял тебя, понимаешь? дима молчал. он с приоткрытым ртом стоял, пытаясь вдохнуть немного кислорода, но не мог. все слова вдруг стали такими глупыми, что он не мог подобрать ни одного. стало жарко, а щёки вновь зарумянились ярче прежнего. серёжин голос ещё больше захрипел, теряя напрочь тембр и мелодичность: — я не мог продолжать. собрался и улетел к себе, не объяснял ничего. а потом, через пару дней, ты мне пишешь об этом доме, и я ещё больше ужаснулся. мне стало так страшно, — его глаза заблестели, слезинки скопились в уголках. — я и раньше думал, что ты меня привлекаешь. но эти мысли были, когда я был пьяный пиздец, и всё списывал на это. у меня всё внутри сыпалось, когда мне на трезвую казалось точно также, — он снова остановился, смаргивая слёзы. серёжа впервые за свою историю посмотрел на диму, раскрасневшегося и так искренне удивлённого. он так и стоял с поднятыми бровями, не в силах пошевелиться. — скажи, я неправильный? я вообще не могу ничего понять, — серёжа сухо кашляет, окончательно пряча голову в коленях. — меня тошнит. — шёпотом добавляет он. дима не мог дальше стоять и наблюдать за его терзаниями. он сел рядом, приобнимая за спину. рука неосознанно съехала на узкую талию, прижимая к себе ближе. серёжа всхлипнул, вздрагивая всем телом. — посмотри на меня, — дима звучал спокойно, но каждый вдох давался с трудом, отдаваясь ноющей болью в рёбрах. и вновь видит его лицо. ресницы склеились из-за слёз, оставлявших мокрые дорожки на точёных скулах. не удержавшись, проводит по ним большим пальцем. он трогательно преданным взглядом смотрел на диму, бегая от глаз к губам. живот вжался от очередной тревожной судороги. ладонь опустилась к челюсти. все слова — они так не нужны сейчас. дима осторожно прикасается к его губам своими — оттолкнёт или нет. внутри всё трепетало. он слишком долго этого ждал. серёжа неуверенно ответил, пока чужой язык аккуратно встречался с его, на пробу. дима мягко сминает его губы, не спешит, ведь времени было предостаточно. он в его руках мелко трясётся, будто бы от холода, только от переполняющих его чувств. на языке вкус солёных слёз и металлической крови, но это было честно и правильно. серёжа примкнул ближе, вжимаясь отросшими ногтями в чужое бедро, словно хотел почувствовать, реален ли дима. и он был здесь, не эфемерный, а настоящий, тёплый, живой. серёжа отстранился первым, шумно вздыхая и опуская взгляд. его шея покрылась красными пятнами, такими, когда он стесняется или стыдится чего-то. — ты не хотел этого? — дима изучающе рассматривает каждый жест серёжи, каждое его движение. — хотел, — и резко замолкает, будто собирался сказать что-то ещё, но передумал. — просто не знаю, как реагировать. может, со мной что-то не так? дима накрывает своей ладонью чужую. она была холодной и влажной от слёз. хотелось согреть. серёжа нуждался в нежности, и дима был готов отдать ему её всю. — я здесь, и я люблю тебя, — говорит дима тихо, почти неслышно, чтобы не спугнуть. серёжа утыкается носом в его плечо, вдыхая древесный аромат духов. такой приятный и родной, что больше ничего не надо. дима оглаживает его дрожащую спину: — не уходи больше.