Бутылка водки на двоих

Было ли это грязно? Непременно. Порочно? Да не то слово! Попробуй расскажи кому-нибудь, так непременно сочтут сумасшедшим, сказав что-то вроде: «Да ладно тебе, Валер, кто угодно, но не ты». Тоже ж так думал до какого-то момента. И с чего бы его вдруг привлекал Боков? Этот раздражающий, несносный Боков, который слова-то доброго тебе никогда не найдет, да и будешь рад, если он тебя нахуй не пошлет. Вечно себе что-то бормочет, щурится и курит без конца, будто легкие себе изнутри желает прожарить. И вечно ему всего мало, надо больше, и все у него лентяи, лодыри, в общем, один он такой молодец. Конечно, Валеру это бесило и продолжает бесить. А разве можно было реагировать иначе? Приехал, значится, из Ростова неизвестный никому следователь, который вдруг решил, что он теперь — пуп земли, и московская прокуратура вся поголовно должна ему в ноги кланяться за то, что находит алиби любым подозреваемым и дело только усложняет? Да если бы не он, Козырев бы за неделю свернул им всем удочки, придумал что-то, извернулся как обычно, и шеф бы его непременно поблагодарил. Молодец, мол, Козырев, продолжаешь держать высокую планку наших хранителей порядков. А Бокову-то не нравится, Бокову настоящего Фишера надо, а Валера, значит, хавай все говно в свою сторону… Потом эта взаимная ненависть каким-то образом перешла в натянутые, но все-таки деловые отношения. Пускай гусь свинье не очень-то хороший товарищ, а сработаться бы стоило, иначе такими темпами они никуда ни убегут, ни улетят. И Козырев вдруг открыл для себя, что с Женей, оказывается, интересно работать. Особенно по ночам, когда все уже разошлись, а Наталью Боков выгнал сам едва не с пеной у рта, оставив их в чисто мужской компании. Только в такие моменты Женя позволял себе расслабиться: откидывался назад в кресле, потягивая между губ сигарету, да рыбу жевал, пока Козырев бродил туда-сюда по кабинету в попытках найти новые зацепки. — Да не мельтеши ты, — недовольно отозвался Боков с куском рыбы во рту; сигарету он перед этим предусмотрительно оставил дотлевать в переполненной пепельнице. — От того, шо ты тут мне дыры в полу протираешь, мы ничего нового не узнаем. — каждую «гэ» он произносил на свой ростовский манер: слегка на выдохе, глухо так, что почти и не различишь, и мало того «шокал». — На лучше рыбу, Бу-шь? — Не, — протянул Козырев неловко, усевшись обратно за свой стол в судорожных попытках перебрать все документы по двадцатому разу. Это помогало занять руки и, как правило, мозги. Когда перед глазами расчлененные трупы детей с кишками наружу как-то совсем не до того, чтобы думать о Бокове; но в этот раз почему-то не помогало. Мысли всякий раз убегали с изуродованных тел куда-то не туда. Валера думал о нелюбимой жене, которой уже самой было не в удовольствие жить с ним в одной квартире, сутками не видеться, а потом вместо нежных «я тебя люблю» и «прости, что меня так долго не было» получать звонкие истерики и в очередной раз уезжать к матери. О сыне, с которым отношения становились все напряженнее и напряженнее с каждым днем вне дома; если бы не информация для помощи в расследовании, Козырев вряд ли бы узнал, что у него уже есть порнографические картинки, что он вдруг решил сбежать из дому на концерт в Ленинград и проколоть ухо… — Жень, а если бы у тебя сын пидором оказался, ты бы… ну… что сделал? — Въебал бы я тебе, Валер, чтобы чепуху не нес. — Козырев! — раздраженный вскрик вырывает из пучины, и Валера наконец фокусирует расплывчатый взгляд на нахмуренной роже Бокова. Рыбы у него на столе уже не было (хотя запах до сих пор стоял), зато в пепельнице прибавилось еще пара окурков. — Я с тобой говорю или с кем? Шо с тобой седня? — Да я это… — Козырев поджал губы и лишь махнул рукой, вновь взявшись за документы. Такое словами было бы трудно объяснить, а Женя не из тех, кто смог бы понять. Да тут вообще тяжело представить хотя бы одного человека, который попытался бы его понять! Послышался скрип стула, и Боков вдруг по-хозяйски открыл один из ящиков стола Валеры, выуживая оттуда полупустую бутылку водки. — Э-э, ты куда это. — Да ладно тебе, мы уже стока всего сделали, можно и поощрить себя, а? — уголки губ растянулись в лисьей ухмылке, пока Боков разливал прозрачную жидкость по двум граненным рюмкам, и у Козырева не было ни смелости, ни желания его опять останавливать. — Во-о-от, другое дело, Валер, а то ты все «не надо, не надо»… Давай, не чокаясь. И они опрокинули в себя рюмки. А затем вторые, третьи, пока в бутылке не осталось ни капли: даже их Боков в себя вытрусил, фыркнув от удовольствия. — Ты, Валер, человек странный, я это сразу заметил, но шо-та в последнее время все хуже, — пробормотал Женя, усевшись на его же стол и глядя на следователя сверху вниз, впрочем, как и в обычной жизни. Козырев чувствовал, как голову сладко ведет от алкоголя, как тяжелые мысли сменяются развязанным языком. — Да если б не ты, Жень, жил бы я спокойной жизнью… — пьяно смеется Валера, откинувшись на спинку стула под пристальным взглядом. И почему это Бокова так не брал такой крепкий алкоголь? Сколько бы раз они вместе не пили, Женя был и оставался трезвым, как стекло. Даже неловко как-то. — Раскрыл бы я это дело за пару дней, привязал бы его… Как там… Не важно, в общем, наградили бы меня, и я б к семье вернулся. А вместо? С тобой тут ночи провожу, как какой-то… — Козырев резко себя оборвал, как будто дорожка на пластинке кончилась, а за ней оказалась пустая тишина, и лизнул нижнюю губу. — Ага, тока Фишер бы непременно вернулся с новым убийством, и потом бы с тебя, Валера, спрашивали, а ты и рад язык в жопу засунуть и опять случайного подозреваемого посадить, лишь бы отстали, — Боков закрыл один глаз, заглянув другим в горлышко пустой бутылки, и убедившись, что точно ничего не осталось, поставил ее на пол возле своих ног. Валера промычал что-то, сводя брови к переносице. — Да-да, ты не пытайся меня тут разубедить, не выйдет. Ты еще хуже Натальи будешь. И как вас ваще на работу берут… — Я тебя прошу, — прошипел Козырев, отвернувшись к темному окну. Ругаться сейчас хотелось меньше всего, особенного когда Боков сидел так близко, что можно было рассмотреть каждую неровность на его лице, увидеть бьющуюся жилку на шее и эти тонкие поджатые губы. Да уж, не лучшая идея пить с Женей наедине. — Так а шо, я разве неправду говорю? — с удивлением переспросил тот, уперевшись локтями себе в колени, и наконец поймал замыленный взгляд Валеры, пытаясь достучаться до него где-то там в глубине. — Тебе мало того, что насрать, кого посадить за решетку, так ты последние дни ваще как будто не здесь, тебя куда-то вечно уносит и ты явно не спешишь возвращаться. Не, я все понимаю, у тебя ужасная ситуация в семье, ты на грани развода… — Ты бы не упоминал мою семью. Сам, как пес плешивый, за начальником волочишься ради своей «Маруськи». Точно не надо было пить. Женя, как озверевший волк, у которого попытались отобрать мясо, вдруг бросился на Валеру, с грохотом свалив его на пол. Козырев не успел ни сгруппироваться толком, ни даже попытаться отпихнуть его от себя; стул под ним жалобно скрипнул, едва не разбившись, когда Боков навалился на него сверху, придавив весом своего тела. — Ты Марусю-то мою не трожь, — пророкотал Женя гневно, явно сдерживая себя из последних сил. Его грудь вздымалась под тяжестью дыхания, и с этого ракурса он Валере был еще больше красив, как дьявол. Весь такой взъерошенный, всклокоченный, еще секунда, и непременно ему в рожу даст. Но так хотелось попробовать, узнать, оказаться на месте этой чертовой Маруськи, чтобы Боков с ним таким же нежным был. Или наоборот, лучше не надо: пусть из себя выходит, пусть бьет его до потери пульса, чтоб до дури, до крови… Наверное, будь Женя Наташей, он бы непременно томно застыл, когда Валера вдруг схватился за его лицо и потянул вниз, к себе, прикрыл бы глазки и позволил себя поцеловать. В глубине души Козырев и мечтал о таком исходе событий, чтоб Боков только притворялся, а теперь бы непременно подался к нему вперед, что-то бы хмыкнул и… Резкий удар в нос не позволил приблизиться даже для того, чтобы почувствовать чужое дыхание, и Валера со стуком упал обратно, почувствовав, как загудело в затылке. — Совсем сдурел? — Боков в отвращении поднялся, разглядывая валяющегося на полу Козырева, и с мерзостью скривился. Тот давний, промелькнувший как будто бы между делом разговор о сыне всплыл в памяти грязной уликой, и Женя на секунду призадумался, взвешивая все возможности, что в тот момент Козырев говорил не про свое чадо, а про себя, прежде чем с фырканьем выплюнуть. — Пидор. Прозвучало, как выстрелом в висок, и удаляющиеся из участка шаги оставили Валеру в полном одиночестве. До самого утра он так и провалялся на полу в тесную обнимку со стулом, размышляя о вечном и том, как через пару часов будет объясняться Наташе о разбитом носе…