Пока никто не знает, все дозволено

Ему бы найти своего shalafai. Но тот словно прячется. Честно говоря, Даламару вообще здесь быть не следует — но он слишком скучает по нему, чтобы хотя бы под выдуманным предлогом не найти его. Он поднимается на второй этаж постоялого двора, заходит в небольшую комнату. Говорят, Рейстлин остановился здесь, но в помещении слишком... не-рейстлиновски. Он даже не может сказать что именно ему не нравится, но представить, что Маджере жил здесь — невозможно. Shalafai наверняка будет недоволен, морщится он. Nyar shalafai ясно сказал не мешаться. Даламар вздыхает, уже готовясь уходить, но услышав знакомые шаги тут же напрягается. Сейчас ему точно придётся не сладко... Даламар замирает, торопливо скрывая себя иллюзией. Ненадёжно — nyar shalafai слишком хорошо знает как ощущается его магия, он точно заметит, но эльф не может не попытаться. Он замирает, не дыша, прижавшись к стене за ширмой. Рядом проходит Маджере, так близко, что руку протяни и коснешься. У Даламара пальцы начинают дрожать. Но Рейстлин так и не замечает его, неожиданно встревоженным взглядом скользя по комнате. — Карамон! — властно окликивает он. — Карамон, где ты? Мне нужно обсудить кое-что с тобой. Даламар настороженно вжимается в стену. Как ему всегда думалось, Рейстлин со своим братом не ладил. С чего вдруг начал искать встречи с ним? — Здесь я, Рейст. Что обсудить хотел? Голос Карамона зычный, заполняет маленькую комнату полностью, отражается от стен. Он воин, сильный, и когда он входит — полностью обнаженный, распаренный, с каплями воды, все ещё стекающими по плечам и рельефному телу, — у Рейстлина лицо вдруг заливает румянцем, а взгляд становится слишком внимательным. Румянец едва заметен, но Даламар знает куда смотреть. Это вызывает слабый укол ревности: nyar shalafai никогда не смотрел на него так. Никогда не посмотрит. Собственные мысли ранят больнее, и Даламар поспешно возвращает внимание к происходящему. Этого делать не стоило, как внезапно осознает он. Рейстлин смотрит на своего брата слишком пристально, слишком долго, а тот и не думает прятаться. Воин, он не ведает стеснения. — Оденься, — наконец требует Маджере. — Что, засмущался вдруг? Помнится раньше ты... Слова Карамон прерывает на середине, так и не договаривая. Тяжело вздыхает и потирает лицо, отворачивается. И совсем глухо произносит, явно все ещё обиженный: — Брат, зачем снизошёл до меня? Неужто у тебя нет более важных дел? Крисания, насколько я помню, в соседних покоях. — Я... пришел извиниться. Даламар замирает, против воли забывая дышать. Извиниться? Учитель ли это, что говорит такие слова? Явно врёт, должен. Nyar shalafai никогда не стеснялся манипулировать. Но Карамон, кажется, ведётся. Тут же смягчает взгляд, поворачивается обратно. Рейстлин краснеет сильнее, взглядом скользит по телу, и Даламару до боли хочется снять иллюзию, лишь бы взгляд shalafai был направлен на него. На него — не на этого бесполезного воина. Съедаемый ревностью, Даламар жадно ловит каждое слово, что выпадает из уст Маджере. Тот говорит много, витиевато плетет слова, выворачивая каждое свое действие как благо. Не знай он, что на самом деле произошло, так поверил бы. Слова Даламар слушать все равно слушает: голос его учителя слишком прекрасен, не наслаждаться им невозможно. Что когда он объясняет очередное заклинание, что сейчас... Но именно это сходство режет ножом по сердцу; в нем Даламар слышит страсть. И если с магией место в сердце shalafai он готов делить, то с Карамоном... Рейстлин проявляет инициативу сам. Даламар знать не знает, какой момент он пропустил, но сейчас Карамон уже лежит на кровати, придавленный изящным телом мага. Рейстлин сбрасывает с себя мантию, посох оказывается небрежно брошен в кровати; рядом валяется и оружие Карамона. Даламар пятится, панически избегая глядеть на обнаженную кожу shalafai, но отвести взгляд не в силах — слишком уж он красив в своей болезненной хрупкости. Думать о нем в таком ключе Даламар себе запрещает. Напрасно. Мысли все носятся, изводят его; возбуждение собирается горячем клубком внизу живота. Ноги начинают дрожать и эльф прижимается спиной к стене. Рейстлин седлает брата, забирается на него, ни капли не смущаясь. Почти горделивый, его лицо остаётся спокойным, не считая безумных глаз. Даламар не может понять, что же так отличается в образе shalafai от привычного, раз он выглядит так чуждо. В горле першит от поднявшейся горечи — он не твой, никогда не будет твоим, смотри даже его брат-неудачник ему дороже тебя, — но даже это горечь не уменьшает постыдного возбуждения. Рейстлин больше не горбится, нет; он выгибается, скользит пальцами по бедрам Карамона, помогая себе опустить ниже. Даламар зажимает себе рот рукой, второй скользит под пояс штанов, не в силах отвернуться. Стыдно и до боли завестно, но оторвать взгляд он не может. Только смотрит, как Рейстлин стонет, прекрасный в своем удовольствии. Даламар редко видит nyar shalafai таким раскрепощенным, таким довольным, отчего лишь больнее. Разве он, Даламар, не любит nyar shalafai? Разве не отдастся ему с такой же готовностью, не выполнит каждое его желание? От ревности сводит горло, сбивается дыхание. Или, быть может, всему виной горячее, липкое возбуждение. Оно мешает вздохнуть, мешает смотреть: перед глазами все расплывается в жарком мареве желания. Карамон чуть ли не урчит, придерживая брата за бедра. Его руки большие, держат Рейстлина крепко — но слишком бережно, чтобы оставить синяки, осознает Даламар. От этого хочется завыть. Он может заботиться о shalafai не хуже. И все же Рейстлин стонет не его от прикосновений, смотрит не на своего ученика... Даламару остаётся лишь заскулить в ладонь, молясь, чтобы его не услышали. Он сжимает свой член сильнее, толкает в собственную ладонь, сгорая от стыда. Щеки пылают. Ах, как хорошо! Ему жарко, до дрожи в коленях, до невозможности сдержать позорные стоны. Даламар кусает губы, кусает в кровь, и эти тихие, едва слышные звуки тонут в громких голосахблизнецов Маджере. Карамон бесстыдно обнимает брата за талию, притягивает к себе. Целует. Рейстлин в поцелуй громко стонет, жарно кусается; Карамон лишь шипит и дарит ему ещё один влажный поцелуй. — Ай, я смотрю ты соскучился по мне, Рейст, — он дразнится, но от нежности в его голосе сводит скулы. — З-Заткнись. Рейстлин груб, но из-за дрожи в его голосе — ох, эти вздохи сводят Даламара с ума так же успешно, как горькая ревность, — звучит так страстно, что хочется расплакаться. От переизбытка чувств. От стыда. И от собственного неподходящего возбуждения. Собственных прикосновений недостаточно, поэтому Даламар жадно пожирает shalafai взглядом. Учитель ведь не накажет его, если не узнает верно? Если ты что-то делаешь, то пока никто не узнает, то ничего не случиться, это он усвоил давно. На тонкой коже shalafai распускаются алые следы поцелуев. Карамон не стесняется, метит кожу тщательно, покрывая и шею, и ключицы Рейстлина розовыми укусами. Черный маг в ответ лишь стонет, острыми когтями впиваясь в спину Карамона, без сомнения оставляя алые царапины. Даламар сгибается пополам, продолжая ласкать себя. Пальцы словно немеют; губы давно кровоточат от постоянного покусывания. Мутное марево возбуждения не проходит. Каждый стон shalafai лишь разжигает его кровь сильнее, но видеть как Карамон по-хозяйски касается Рейстлина, выше его сил. Это должен быть он, Даламар, что доставляет nyar shalafai удовольствие. Но учитель, как и всегда, выбирает этого несносного воина — и кто Даламар такой, чтобы нарушать его волю? Рейстлин громко вскрикивает, выгибается. Его бедра скользят по телу брата, голова запрокидывается, обнажая белое горло в следах поцелуев. Карамон держит его за бедра, продолжая целовать белую кожу, сжимать в объятия. Даламару даже не нужно смотреть, чтобы знать, как красив shalafai на пике удовольствия. Он представлял эту картину себе тысячу раз, но в реальности это, конечно, красивее. Так прекрасно, что Даламар торопливо отдергивает собственную руку, но все равно не успевает — перед глазами встаёт белая пелена оргазма. Это мокро и стыдно, но так до невозможности хорошо! Они дышат тяжело. Карамон ещё держится, раскрасневшийся и довольный, а Рейстлин уже дрожит. Он весь покрасневший, расхристаннвй, седые волосы липнут ко лбу — Даламар ничего не желает так сильно, кроме как аккуратно заправить их shalafai за ухо. Маджере утыкается лбом в плечо брату, цепляется за его плечи; тот шепчет что-то нежное, тошнотворно сладкое. На эту нежность Даламар смотреть уже не в силах. Он скользит по стене вбок, аккуратно, чтобы не оставить следов своего пребывания, и выскальзывает в приоткрытой окно. Вряд ли shalafai его заметит в таком состоянии, а Карамон от своего драгоценного брата оторваться не в силах. Муки совести его даже почти не мучают: пока Рейстлин ничего не знает, то ничего и не случиться, верно? А свою ревность Даламар привычно проглотит.