Seasonal Metabolic Rate / Сезонная корректировка метаболизма

             Декабрь в Торрансе был наглой, лицемерной ложью. В башне СДС мигали гирлянды, из динамиков сочилась приторная рождественская музыка, но для Роберта это означало только одно — нарастающий хаос. Предпраздничная истерия всегда удваивала нагрузку: больше бытового травматизма, больше драк в очередях за подарками, больше одиноких суперзлодеев, пытающихся устроить «праздничное шоу» для привлечения внимания. И в самый пик этого бардака начал сдавать Сонар.       Роберт заметил первые изменения ещё три недели назад, во время утреннего совещания. Сонар вошёл не в своё время — на семь минут позже, что само по себе было странно. Он не просто опаздывал — он просачивался в комнату, будто дверной проём оказывал ему физическое сопротивление.       — Проспал, — бросил Сонар в сторону общего стола, но его обычная язвительная улыбка была какой-то стёртой, механической и больше напоминала оскал.       Роберт, не отрываясь от планшета, отметил про себя: «Темные круги под глазами. Вернее, под мехом у глазниц. А сам он взъерошен, как после драки. Движения замедленные, взгляд плывущий». Вывод: наверняка опять тусовался до утра и курил травку. Совершенно ничего, что могло бы его удивить. На том всё и кончилось бы, если бы не продолжилось.       Через два дня Водобой осторожно подошёл к Роберту после отработки вызова с коварным менталистом в торговом центре.       — Босс… Роберт, у меня вопрос по Сонару, — начал он, переминаясь с ноги на ногу.       — Ну, Герм. Говори.       — Он сегодня… о-он сегодня чуть не врезался в неоновую вывеску. На п-полной скорости. Я слышал, как он ругался, будто не заметил её до последнего. У н-него со зрением не всё в порядке или м-может?..       Роберт посмотрел на монитор, где трекеры команды отображались цветными точками. Точка Сонара уже вернулась в штаб.       — Спросишь его сам?       Герман поморщился.       — Я п-пробовал. Он сказал, что я «воображаю х-хуйню» и что если у меня есть время следить за его п-полётами, то мне пора на дополнительные тренировки.       Классический Сонар. Но факт оставался фактом: пространственная ориентация, безупречная у Сонара даже в состоянии тяжёлого похмелья, дала сбой. Ведь даже будучи в самом неадекватном и нетрезвом виде, он мог лететь на одной лишь эхолокации с закрытыми, мать его, глазами. Теоретически.       Биологически.       Третья неделя принесла новые данные. Роберт, проходя мимо тренировочного зала, застал Сонара за необычным занятием: тот стоял у тренажёра с отягощениями, но не занимался; его пиджак был скинут, а рукава рубашки закатаны по локти. Если Робертсон ничего не путал, то Сонар вообще не появлялся в тренажёрке в своё свободное время, предпочитая отслеживать акции, пить кофе и трепаться с другими суперами. Но сейчас он просто смотрел на гриф, как будто не понимая, что с ним делать. Его плечи казались… шире. Не от мышц. От чего-то более мягкого.       — Проблемы с программой тренировок? — скептически спросил Роберт, останавливаясь в дверях.       Сонар вздрогнул и обернулся. Его движение было неестественно медленным, как у человека под седативными.       — Нет проблем, — ответил он, но голос звучал глухо, без обычных обертонов. — Просто размышляю, стоит ли вообще качаться, если всё равно обрастаю жиром, как ёлка игрушками, ты не находишь?       Он улыбнулся, но улыбка не добралась до его белых глаз. Они оставались тусклыми, матовыми.       — Ты накурился? — прямо спросил Роберт, игнорируя сарказм, но его вопрос прозвучал больше как констатация факта.       — Нет, Робби… эм-м, будем считать, что у меня сезонная корректировка метаболизма, — Сонар фыркнул, но звук вышел слабым. — Блейзер ещё не говорила? Это как предсказуемый пиздец. Приходят холода — и я превращаюсь в сонного тюфяка. Круто, правда?       На этом он развернулся и пошёл прочь, но походка была той же — тяжёлой, чуть вразвалку. Роберт смотрел ему вслед, и в его мозгу, отточенном на анализе алгоритмов, щёлкнул переключатель.       Что за нахрен?       Критическая точка наступила в понедельник, за две недели до Рождества. Утренний вызов: группа техно-вандалов устроила предпраздничную пропаганду на крыше небоскрёба в Даунтауне, демонтировав и перепрограммировав систему голографической рекламы и десяток полицейских дронов. Требовалось точечное, быстрое вмешательство с воздуха — идеальная работа для Сонара.       Он опаздывал на выход. Десять минут. Пятнадцать.       Нога Роберта нервно дергалась под столом, а пальцы барабанили по столешнице.       — Сонар? — его голос в комм-линке был ровным, но в нём вибрировала нервозность.       Молчание. Потом — хриплый, прерывистый вздох.       — Минуту. Я… почти готов.       — «Почти» не существует. Ты либо в воздухе, либо нет. Где ты?       — В раздевалке… У меня проблема с…       Роберт закрыл глаза на секунду, с трудом сдерживая порыв сорвать с головы наушники и кинуть их в стену, а ещё лучше — желательно в морду Сонара. Внутренний счётчик ущерба уже начинал тикать.       Каждая минута простоя позволяла вандалам укрепить позиции.       — Твою мать! Ладно, значит… Голем и Дива, — скомандовал Роберт. — Начинайте протокол наземного штурма. Сонар, ты присоединишься по мере появления. И это последний раз, когда я это говорю.       Через двадцать минут, когда наземная команда уже вступила в бой с перепрограммированными дронами, Сонар наконец появился в воздухе. Его вход был… неуклюжим. Вместо привычного стремительного пикирования он снижался по широкой, почти ленивой дуге. И когда начал маневрировать между голограммами, стало ясно: что-то не так.       — Сонар, слева, группа из трёх дронов — они твои, — предупредил Роберт, отслеживая ситуацию на экране.       Реакция заняла на полсекунды больше, чем обычно. Сонар развернулся, но один из дронов уже успел увернуться и выпустить залп микроракет. Он попытался уклониться, но движение вышло слишком резким и неотточенным. Импульс пронёс его вперёд, и он на полной скорости приложился об голографический край рекламы, разорвав яркий коктейль на каскад мерцающих пикселей.       — Чёрт, — прошипел он в комм. — Эта блядская картинка…       — Сосредоточься, — холодно сказал Роберт. — К тебе поднимается четвёртый. Спереди.       Сонар среагировал. Конечно, блять, среагировал — как запоздалая реакция пьяного, инстинктивно, яростно, всем своим телом рванувшись в сторону. Но снова с этой чёртовой задержкой, будто его нейронные пути были перекрыты на ремонт. Полсекунды. Ровно столько, чтобы полицейский коптер-камикадзе, жужжа, успел выпустить ослепляющий заряд прямо перед его мордой.       Сонар ослеп. Полностью. И не просто ослеп. Его эхолокация, уши и глаза захлебнулись в какофонии белого шума. Он не упал. Он резко метнулся в сторону, как подстреленная птица, слепо, отчаянно. И этот слепой бросок завершился глухим ударом о фасад — массивное туловище вмялось в бетонный карниз с плотным, влажным хрясь. Посыпалась штукатурка. Затем раздался отчётливый мышиный писк: такой высокий, дрожащий, абсолютно животный, вырванный из самой глубины лёгких болью, страхом и полной потерей ориентации. Звук, который не должен был звучать в ушах Роберта. Никогда.       В эфире повисла мёртвая, давящая тишина. Ни дыхания, ни ругани. Потом послышалось тяжёлое, свистящее, почти храпящее дыхание — такое издаёт раненый зверь, пытаясь втянуть воздух в сведённые ударом лёгкие. Роберт сидел неподвижно. Его пальцы сжали край стола так, что ногти впились в пластик.       — Я… в порядке, — пробормотал Сонар, но голос выдавал боль.       О, Господи…       Это определённо пиздец.       — Возвращайся на базу, — приказал Роберт. Его тон был плоским, как асфальт после дождя, лишь с лёгкой, знакомой всем металлической ноткой раздражения. — Голем, прикрой его отход. Дива, добей дронов.       На эмоциях у него чуть не вырвалось «и Сонара» вслух.       Операция была завершена с минимальным ущербом, но для Роберта это был провал. Провал контроля. Провал предсказуемости. Он даже не пошёл в медблок, а направился прямиком в раздевалки. Воздух там был прохладным, пахло хлоркой, потом и… чем-то ещё. Сладковатым, густым, животным. Запах кортизола, застоя, взмокшей шести.       Сонар, полураздетый, сидел на скамейке в дальнем углу, уже в обычном гибридном облике. Он склонился над коленями, на которых лежала его смятая рубашка, и пытался перевести дух; выдохи шумно терялись где-то в трахее. Когда Роберт подошёл ближе, картина стала ясной во всех деталях. Мех на его спине и плечах был взъерошенный, слипшийся от пота. На боках, где обычно проступали рёбра и сухие мышцы, теперь виднелись валики жира. Движения, когда он попытался поднять голову, были медленными, будто каждое стоило ему невероятных усилий. Но самое заметное — глаза. Белые, всегда такие острые, сейчас были мутными, с красными прожилками у внутренних уголков. В них не было ни ярости, ни вызова. Только глубокая, всепоглощающая усталость.       — Объяснения, — сказал Роберт, останавливаясь в двух шагах. — И на этот раз я хочу услышать не «проспал» или «перетусил». Пресса уже с каждого утюга вещает, что с Торранского небоскреба чуть ли со скребком отдирали гигантскую летучую мышь, а он даже белым не был. Что, блять, происходит?       Сонар поднял на него взгляд. Его рот, обычно складывающийся в саркастичную усмешку, дрогнул.       — Торпор, Робби, — выдохнул он. — Состояние перед зимней спячкой. Мой ебучий организм, несмотря на все достижения науки и комфорт мегаполиса, решил, что на дворе декабрь, а значит, пора нажраться, свеситься вниз головой и проспать до весны. Только спать нельзя. И повиснуть не на чем.       Последние два слова он произнёс тише, но Роберт уловил.       — Торпор, — повторил Роберт. Он слышал этот термин ранее. Но слышать — одно дело. Видеть, как он проявляется в его лучшем (и самом проблемном) агенте — другое. — И что, это нельзя контролировать? Таблетками? Уколами?       Сонар коротко, беззвучно засмеялся.       — Контролировать? — он покачал головой, и мех на его шее снова встал дыбом. — Это не болезнь, Роберт. Это — режим. Встроенная программа. Можно пытаться заглушить её психостимуляторами, что я и делал все эти годы, но это как пытаться не спать месяц. Рано или поздно тело возьмёт своё. И сделает это жёстко.       Он потянулся за бутылкой с водой на соседней скамейке. Движение было неуклюжим; он чуть не уронил её.       — Смотри, — сказал Сонар, и в его голосе прозвучала знакомая язвительная нотка, но приглушённая усталостью. — Я жирею, потому что мой метаболизм замедлился до скорости улитки. Я сплю по двенадцать часов и просыпаюсь разбитым. Мои реакции — как с бодуна в утро субботы. Еще зрение сбоит. Я постоянно чувствую холод, хотя на улице плюс двадцать. И да, — он провёл рукой по своей морде, и снова посыпались волоски, — мех лезет. Потому что цикл линьки сбился нахер. Охуенно, да? Я — ходячее воплощение биологического пиздеца.       Роберт молча слушал. Его аналитический ум обрабатывал данные: замедленные реакции, нарушение терморегуляции, изменение веса, сбой циркадных ритмов.       — Люди тоже страдают от подобного зимой, — ответил он наконец. — Сезонное аффективное расстройство. В народе — зимняя депрессия. Тяжело вставать по утрам — нет энергии, хочется быстрых углеводов.       Сонар фыркнул.       — О, как трогательно. Значит, я не просто уродливая жирная летучая мышь. Я — уродливая жирная летучая мышь с депрессией. — Он откинулся на спинку скамейки, и дерево затрещало под его увеличившимся весом. — Это должно меня утешить? Что я просто… очень сильно впадаю в сезонное расстройство?       — Это должно объяснить, что ты не один, — резко сказал Роберт. — И что это не твоя вина. Это твоя физиология.       — О, спасибо за разрешение не винить себя, — Сонар язвительно улыбнулся. — Это сильно облегчает то, что я сегодня чуть не размазался по стене здания. И то, что ты смотришь на меня сейчас, как на использованный гандон.       — Я смотрю на тебя как на проблему, требующую решения, — поправил его Роберт. — А не как на использованный гандон.       — Какая разница? — Сонар махнул рукой. — Суть та же. Я нефункционален. В моём текущем состоянии я угроза для команды. Сегодня врезался в стену. Завтра могу врезаться в кого-то из своих. Ты же это понимаешь. Твой холодный, расчётливый мозг уже просчитал риски. И ты знаешь, что нужно делать.       Тишина повисла тяжёлым, густым напряжением. Роберт видел, как подрагивают руки Сонара. От слабости? От гнева? От того и другого.       — Тебе нужен отпуск, — наконец сказал Роберт. — Продолжительный. С ноября по апрель. Чтобы переждать этот… период.       Сонар замер.       — Что?       — Ты слышал. Обсуди это с Блонди. Оформит как медицинскую необходимость. С сохранением части зарплаты, если получится.       — Ты… ты хочешь, чтобы меня списали? На полгода? — В голосе Сонара зазвучало недоверие, смешанное с чем-то похожим на панику.       — Не списали. А дали тебе возможность пережить это без риска для себя и других. Это рациональное решение.       — Рациональное, — повторил Сонар. Он медленно поднялся, и теперь Роберт во всей красе увидел, насколько тот изменился. Рост в 185 сантиметров теперь казался более массивным, плечи — тяжелее. — А что насчёт всех этих вызовов? Кто будет прикрывать с воздуха?       — Найдём временную замену. Наймём кого-нибудь другого. Снизим нагрузку на других. Справимся.       — Справитесь… ясно, — Сонар кивнул, и в его движениях внезапно появилась резкость, вспышка прежней энергии. — Конечно. Я же всего лишь «проблемный гибрид». Заменяемый. Еще и требую специальных условий. Удобно, да?       — Это не про замену, — голос Роберта оставался ровным, но в нём появилось напряжение. — Это про то, чтобы ты не угробил себя, пытаясь быть героем, когда твоё тело кричит о необходимости спать.       — Моё тело много чего кричит! — Сонар внезапно взорвался. Он сделал шаг вперёд, и теперь они стояли почти вплотную. — Оно кричит, что хочет сожрать тонну сладкого! Кричит, что хочет свернуться клубком в тёмном углу! Кричит, что ненавидит свет, шум и необходимость шевелиться! И знаешь что? Я его ненавижу в ответ! Я ненавижу эту слабость! Ненавижу это безволие! Я не хочу на полгода выпадать из жизни! Я не хочу…       Сонар замолчал, резко выдохнув. Его грудь тяжело вздымалась. Он снова опустился на лавочку.       — Чего ты не хочешь? — тихо спросил Роберт.       Роберт смотрел на него — на это взъерошенное, изменившееся, страдающее от собственной природы бедствие. И в этот момент что-то внутри него, что столько времени было заковано в броню контроля и расчёта, дало трещину.       — Я… я должен работать. Должен быть в форме в этом году. Должен…       Он замолчал, опустив голову, и Роберт уточнил:       — В этом году?       — Да… в этом году, — выдохнул Сонар так тихо, что Роберт едва расслышал. — Потому что в этом году… появился ты. Ведь я должен нравиться тебе, а не…       Хоть немного, Робби.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неловкие. Роберт почувствовал, как что-то сжимается у него в груди — не раздражение, не гнев. Что-то другое.       — Сонар, — его собственный голос прозвучал непривычно мягко. — Ты думаешь, несколько лишних килограммов и… линяющая шерсть что-то изменят? Изменят моё отношение к тебе?       Сонар резко поднял на него взгляд, и в его мутных глазах вспыхнула искра прежнего огня.       — Не «несколько килограммов»! — выкрикнул он, и голос его на миг обрёл силу, чтобы тут же снова сломаться. — Я чувствую себя… я чувствую себя раздутым, медленным, тупым. А когда смотрю в зеркало… — он отвернулся. — Кому может понравиться такое жалкое зрелище? Ты… ты ценишь контроль, порядок, эффективность. А я сейчас — полная, блять, противоположность.       Роберт слушал, и кусочки пазла наконец сложились в единую, ясную картину. Сонар, этот всегда такой уверенный, такой контролирующий ситуацию (пусть и своими методами), был беспомощен перед своим состоянием. И он боялся. Не того, что его уволят. Не того, что не справится с работой. Он боялся, что станет непривлекательным. Для него. Для Роберта.       Эта мысль ударила с неожиданной силой. Роберт всегда считал их отношения — если это можно было назвать отношениями — игрой в кошки-мышки, перетягиванием каната власти, опасным флиртом на грани взаимоуничтожения. Он не думал, что для Сонара это значило больше. Что мнение Роберта, его принятие им, могут быть так важны.       Он подошёл ближе и медленно опустился перед ним на колени. Их лица оказались на одном уровне.       — Знаешь, — тихо начал Роберт, глядя прямо в эти потускневшие белые глаза, — я видел тебя в самых разных состояниях. Видел покрытым кровью и грязью после заданий. Видел обдолбанным до потери человеческого… э-м, мышиного облика. Видел яростным, диким животным. И знаешь что? — Он сделал паузу. — Мне всё равно. Потому что под всем этим — ты. Тот же самый заносчивый, талантливый, невыносимый ублюдок, который почему-то… — он запнулся, подбирая слова, — который уже почему-то стал неотъемлемой частью моей жизни. И несколько клочков вылезшей шерсти и пара лишних килограммов ничего в этом не меняют.       Сонар замер; его дыхание застряло в горле. Он смотрел на Роберта, и в его глазах медленно, нерешительно, начал проступать отблеск надежды, который, казалось, угас навсегда.              — Ты… это серьёзно? — прошептал он, и его голос дрогнул.       — Я серьёзно, Виктор, — хрипло ответил Роберт. И, не дав себе времени передумать, протянул руку и коснулся щеки Сонара. Большой палец прошёлся по затянувшемуся розовому рубцу, который пересекал его глаз; кожа на нем была горячей, сухой и невероятно нежной.       — Это так унизительно, — прошептал Сонар, прикрывая глаза. — Ненавижу чувствовать себя таким… жалким.       — Ты знаешь, в каких случаях это только работает, — сказал Роберт. Его пальцы осторожно провели по линии челюсти, ощущая под подушечками мягкую шерсть и тёплую кожу. — А сейчас ты нравишься мне даже в таком виде.       Он не знал, откуда взялись эти слова. Они вышли сами, тихо и просто, как будто всегда были где-то внутри, ждали своего часа.       Сонар открыл глаза. В них уже не было мутной пелены. Была ясность. Болезненная, хрупкая, но ясность.       — Каждый раз, когда я засыпаю, я боюсь не проснуться вовремя, — признался он. — Боюсь, что если позволю себе погрузиться в… спячку, то потеряю себя. Потому что мир не будет ждать. И ты тоже.       Роберт покачал головой.       — Мир подождёт, — сказал он твёрдо. — А я… я научусь ждать. Если нужно.       Мужчина снова наклонился вперёд. Медленно, давая Сонару время отступить. Но тот не отступил. Он замер; его дыхание стало прерывистым. Роберт приблизился к его губам и в последний миг дал себе глупую, никому не нужную команду — замедлиться. Позволить встретиться почти случайно, чтобы можно было списать всё на недопонимание, на неловкость. Первое прикосновение было едва ощутимым — волнительное, горячее, проверка на «если ты не против, если ты сейчас не укусишь». Губы Сонара оказались чертовски мягкими. Сухими, но податливыми, и они приоткрылись на встревоженном, тёплом выдохе, который пах кофе и чем-то ещё — сладковатым, возможно, той никотиновой жвачкой, которую он вечно жуёт. Роберт чуть наклонил голову, надавливая сильнее, уже не проверяя. И почувствовал, как чужие губы раскрываются — сперва замирая, а потом начиная отвечать. Медленно. Неуверенно. Как будто Сонар разучился, как будто боялся сломать хрупкий, нелепый момент.       Роберт не форсировал. Он просто приоткрыл собственные губы и провёл языком по линии их смыкания — лёгкий, почти вопросительный жест. Не настойчивый. Просто: «здесь можно?». Сонар всё еще медлил, секунду, другую, и Роберт уже готов был отступить с саркастичным замечанием на языке, но тогда губы под его губами разомкнулись шире. Впустили. Язык коснулся языка. Нежно. Просто скользнул, исследуя, и Сонар ответил тем же — осторожно, но уже увереннее, кончиком языка коснувшись его нёба. И это, чёрт возьми, вызвало у Роберта не просто дрожь, а что-то вроде тихого, глубокого треска где-то под рёбрами, как будто лопнула внутренняя струна, натянутая до предела. Они не торопились. Это было странно — обычно в его жизни всё делалось наспех, между делом, между вызовами и отчётами. А сейчас было это мягкое, влажное скольжение, приглушённые звуки, которые заставляли краем сознания думать о том, как бы кто не зашёл. Паузы, чтобы перевести дыхание, лбом к лбу, ощущая, как горячеет кожа, и снова возвращение — уже увереннее, но без жадности, без той животной паники, что была раньше. Как будто нашли какой-то свой, кривой, но работающий ритм.       Когда они наконец отстранились, было ощущение не столько законченности, сколько паузы. Губы остались влажными, чуть припухшими, и между ними на мгновение повисла тонкая, блестящая ниточка слюны. Сонар, не отводя глаз, слизал её кончиком длинного языка — быстрый, практичный жест, но от этого почему-то стало ещё жарче. Его уши, которые всё это время были расслаблены, теперь медленно развернулись вперёд, настороженные и чуткие, будто ловили эхо только что случившегося.       В глазах Сонара снова горел огонь — не прежний ослепительный блеск, а тёплый, сонный, глубокий свет, как от далёкого очага в зимнюю ночь.       — Ты не должен работать? — тихо уточнил он.       — Нахер работу, — ответил Роберт, и в его голосе прозвучала непривычная лёгкость. — Сегодня Дива в тотальном отрыве. Благодаря тебе. Ей нужно выпустить пар. А ты… ты иди домой. Поспи. Выспись как следует.       Сонар посмотрел на него, и на его морде, среди взъерошенной шерсти, появилось что-то вроде улыбки. Слабой, усталой, но настоящей.       — Ты же ненавидишь, когда план нарушается, — заметил он.       — Да, — согласился Роберт. — Но иногда… иногда появляются новые планы. Более важные.       Он помог Сонару подняться. Тот всё ещё двигался медленно, тяжело, но в его движениях уже не было той безнадёжной апатии. Была осторожность, но и доверие.       Они вышли из раздевалки вместе. В коридоре горел свет, доносились голоса работников, привычный гул жизни СДС. Роберт проводил Сонара до выхода, молча, просто находясь рядом. И когда тот, кивнув на прощание, медленно поплёлся в сторону такси, Роберт остался стоять в дверях, глядя ему вслед.       В груди было странное, непривычное чувство — не тревога, не раздражение. Спокойствие. И понимание. Он повернулся и пошёл обратно на своё рабочее место: к компьютеру, к Бекону, к бесконечному потоку дел. А за окном, в вечном лете Лос-Анджелеса, медленно, почти незаметно, падал предрождественский снег из фальшивых хлопьев, запущенных городскими декораторами. И для кого-то это было просто ещё одним раздражающим фактором. А для кого-то — напоминанием, что даже в самом неподходящем месте и в самое неподходящее время могут происходить чудеса. Пусть и маленькие. Пусть и очень личные.