Waterlight

Я никогда не хотела жить в Риме. Слишком южный, а я не выношу жары. Слишком шумный, а я всегда тянулась к тишине. Слишком большой, чтобы начать с легкостью ориентироваться в нем, а я слишком ценю чувство внутренней безопасности. Я никогда не хотела жить в Риме, но все дороги действительно вели меня именно сюда, в город, к которому я не чувствую ни малейшей привязанности. Моя заявка в миланский университет затерялась в жутких бюрократических лабиринтах Италии, а мои бесконечные письма остались без ответа, и план «А» не проигрался для меня ни в одном из сценариев. Я не могла оставаться в Венеции — там не было ничего, что удерживало бы меня. Только город с витиеватыми каналами, тихим звоном воды под окнами и золотистым светом фонарей, тонущим в осеннем тумане. Все это — слишком хрупкое, чтобы быть опорой. Потому что все, что я действительно ценила, превратилось в прошлое, за которое я цеплялась до последнего. Моя жизнь начала рушиться так резко, когда я меньше всего того ожидала, когда я только начала чувствовать себя в безопасности, и абсолютно все, что я так ценила, ускользало через пальцы, как бы я ни пыталась сжать их сильнее. Ты был последним, что удерживало меня там. Ты стал последним, что я потеряла. Я никогда не хотела жить в Риме, но я пишу это, сидя напротив старинной башни из выцветшего кирпича в парке Боргезе, напротив затянутого тиной фонтана с бесформеннной статуей, вокруг которой давно начали виться растения. Последнюю неделю я провела, пытаясь найти в этом городе хотя бы одно место, которое смогло бы заставить меня полюбить мою новую жизнь. Но пока я кочую из отеля в отель, нигде не задерживаясь дольше чем на три дня, мышцы рук успели привыкнуть к тянущей боли из-за тяжелого чемодана, а работники центрального вокзала уже наверняка знают меня в лицо. Я никогда не хотела жить в Риме, но ты сказал, что я должна уехать. Ты говорил это спокойно, как человек, который умеет отступать первым. Ты называл это советом и лучшим решением, а я — бегством. Я не хочу говорить, что твои слова стали решающими для меня, но готова признать, что это был единственный твой совет, к которому я прислушалась. Ты сказал, что нам обоим надо начать все заново, и это именно то, что я делаю. Действую по твоей стратегии — отступаю, начинаю заново, делаю вид, что не чувствую, пускай и осуждала твою привычку бежать от проблем и ответственности. Если это сработает, я скажу тебе. Когда-нибудь. Ты сказал, что мы еще встретимся — я все еще не настолько глупа, чтобы надеяться, что ты не соврал в этот раз, но, может быть, достаточно упряма, чтобы рискнуть поверить. Ты сказал, что я стала твоей последней историей из Венеции. И я считаю честным то, что ты стал последней историей из этого города для меня. — Я не понимаю, что с тобой происходит, — Я смотрела на тебя слишком долго и серьезно, не давая тебе ни малейшего шанса на то, чтобы сделать вид, будто ничего не происходит, будто все нормально. Свет лампы в углу комнаты. Музыка, играющая из динамиков колонки. Песни, которые ты нервно переключал, словно пытался найти ту, что разрядила бы обстановку, но ни одна не была подходящей. Ты пытался сделать вид, будто хотя бы что-то находится под твоим контролем. Я знаю, что ты любишь контроль. Знаю, как боишься его потерять. Ты смотришь долго. Пьяным, слегка растерянным взглядом. Действительно ли ты не понимал, что именно я имела в виду? Или же пытался сделать вид, будто не понимаешь, надеясь, что, если не будешь замечать проблему, она исчезнет сама собой, что я перестану ее видеть? — У меня тоже есть проблемы. Полно проблем, которые я пытаюсь решить. Но, в отличие от тебя, я не веду себя как сука, — Продолжаю, прекрасно зная, как сильно ты ненавидишь этот тон. Понимаешь ли ты, что я устала терпеть? Что я молчала очень долго, надеясь, что ты изменишься сам. Я никогда ни о чем тебя не просила. Я уважала тебя с самого начала и до самого конца. Глупо ли ждать того же уважения в ответ? Я верила, что нет. — Ты напоминаешь мне меня. Два года назад я был таким же как ты, — отворачиваешься, чтобы сделать глоток из почти пустого бокала. Конечно. Я не могла ждать другого ответа. Твоя очередная попытка доказать мне, что контроль находится в твоих руках. Что ты, конечно же, понимаешь все лучше, что ты умнее, взрослее, сознательнее. И конечно же ты знал, как сильно я ненавидела, когда ты заставлял меня чувствовать себя глупой. Я никогда не считала себя глупее тебя, даже когда ты заставлял меня поверить в это. Я не знаю, что ты пил в тот вечер. Когда я пришла, ты уже был пьян. Ты не предлагал мне выпить с тобой. Даже если бы предложил, я бы не согласилась. Не той ночью. Это твой способ справляться, не мой. Если бы ты прочитал это, почувствовал бы осуждение. А его ты боялся наравне с любыми эмоциями. — Те же проблемы. Твоя склонность к тому, чтобы все преувеличивать. Я был таким же, — говоришь это голосом человека, который знает все на свете. Только вот твоя жизнь рушится по тем же самым сценариям, что и моя. Если ты был настолько умен, почему не предотвратил это? Почему все еще не придумал стратегию, которая помогла бы нам обоим? Ты точно не был умнее меня. И я точно не была слабее. Потому что пока я делала все, чтобы решить свои проблемы, ты провел два месяца, не вылезая из алкоголя. Пока я пыталась сделать все, чтобы наладить свою дружбу с одним из самых близких людей, ты поругался со всеми вокруг и говорил о том, что никому не доверяешь. Мы разные. И я была сильнее. — Ты не знаешь моих проблем, — Сейчас я понимаю, что отреагировала именно так, как ты и хотел. Раздражением, которое ты вечно пытался вызвать. Желанием доказать, что ты не прав. Мы оба постоянно пытались добиться именно этого эффекта друг на друга. Наверное, это и делала нас настолько ужасным сочетанием, ощущающимся горечью на языке. — Ты не знаешь, что было в Москве. Не представляешь, сколько ответственности мне пришлось взять на себя. За прошлый год, что я провела здесь, я забыла, как обстоят дела дома. Мне было легче верить, что без меня все стало лучше. Но я вернулась на каникулы и увидела, что родители все еще ненавидят друг друга. Мой отец — заядлый алкоголик, а мама хочет уйти от него, но не может, потому что тогда у нее не будет денег на мое образование здесь. И я пыталась помочь, я пыталась все исправить, потому что, по какой-то причине, все надеялись именно на меня. Но у меня не получилось, — Воздух в легких закончился, и лишь это заставило меня замолчать. Ты смотрел удивленно, явно не ожидая, что я вывалю все настолько прямо. — Я не поступила в Милан, хотя это был мой основной план, на который я рассчитывала больше всего, — продолжила я уже спокойнее. — У меня проблемы с чувством зависти, и я не знаю, как продолжать общаться с подругой, которая получила то, о чем мечтала я. В этом нет ее вины, я просто… не знаю, как исправить это в себе, — Я почувствовала, как горло сжало чувство стыда. Слишком честно. Слишком откровенно и сумбурно. — Моя жизнь начала рушиться, и я не знаю, как все исправить, но я по крайней мере пытаюсь. И ты. Ты тоже был моей проблемой. Самой надоедливой. Проблемой, которую я пыталась игнорировать слишком долго. Я осознала ее лишь в тот момент, когда поняла, что была готова остаться в Венеции ради тебя. Ты был последним, что удерживало меня в городе, из которого я хотела уехать. Ты никогда не просил, но я бы осталась ради тебя. И это проблема — держаться за кого-то. Ловушка, в которую я боялась попасть. Так же как и ты, я знаю. Но я никогда не была готова на поступки ради самой себя. Потому что это придавало смысла. Потому что разве я сама достойна того, чтобы бороться? Другие люди всегда имели больше смысла в моей голове. Ради них я могла бороться. Я всегда находилась в поиске кого-то другого. Кого-то, кому я смогу помочь. Кого-то, кто станет причиной остаться или уехать. Кого-то, чьи чувства и желания я поставлю выше своих. Так жестоко, что именно ты стал таким человеком. — Я не знал про родителей, — Ты смотрел на дно пустого бокала, будто думал, что, если посмотришь на меня, я увижу что-то вроде вины. А в твоих глазах вина — это слабость. — Теперь знаешь, — Я подтянула колени ближе, сидя на противоположном от тебя углу дивана. — У меня есть проблемы. Так же как и у тебя, я знаю это. Пускай ты и не рассказываешь о них, — Я рассматривала свои ногти — немного поломанные из-за недавно сделанного маникюра. Я никогда его не делала, но моей сестре нужно было на ком-то тренироваться, а я была удобной жертвой. — Но я не стану лезть тебе под кожу. Я верю, что, если ты захочешь, ты расскажешь сам. Не в моей привычке давить на кого-либо. Возможно, поэтому я всегда терпела, пока жить без ответов не становилось невозможным. Мой мозг всегда стремился к ответам на все вопросы, и я по крупицам собирала информацию, чтобы самостоятельно найти среди деталей ответы. — Ты хочешь знать, какие у меня проблемы, Арина? — мое имя с твоих уст всегда звучало так странно. И каждый раз я пыталась вспомнить, называла ли когда-нибудь по имени тебя. Я хотела. Конечно же я хотела. — Только если ты хочешь рассказать о них, — моя привычка вечно ставить желания и комфорт других людей выше своих как всегда взяла верх, даже если я отчаянно хотела выпытать у тебя все ответы, встряхнуть за плечи и заставить говорить. — Как я и сказала, я не из тех людей, кто. — Я уезжаю, Арина, — ты перебиваешь, не давая мне договорить. Конечно, ты и так знал, что именно я хотела сказать. Я не из тех людей, кто лезет под кожу. Ты произнес мое имя второй раз за вечер. Рекорд? На самом деле, раньше я никогда не считала. — Я собираюсь уехать отсюда навсегда, — Ты продолжаешь, и суть сказанного наконец доходит до мозга. — Начать все заново. С чистого листа. Где-то, где никто меня не знает, — ты замолкаешь, а я так быстро прохожу все стадии смирения. — Я уеду. Уже совсем скоро. Разберусь с работой, соберу все свои вещи и просто уеду, будто меня никогда здесь не было. Будто тебя никогда здесь не было. Словно все так легко. Словно каждая улица этого города не будет напоминать мне о тебе. Ты смотришь на меня, ожидая услышать ответ, увидеть мою реакцию. Конечно, ты хочешь увидеть мою реакцию. Конечно, ты хочешь убедиться, что кому-то не все равно. — Я знаю, — ожидал ли ты этот ответ? Конечно, нет, потому что я вижу, как твои брови приподнялись в удивлении. — Ты не можешь этого знать, — качаешь головой. — Я никогда не говорил тебе о своих планах. — Тебе и не нужно, — Я знаю, что и одна эмоция не отразилась в чертах моего лица. Я умею контролировать это. Слишком хорошо, возможно. — Я не глупая, надеюсь ты понимаешь это. Все было довольно очевидно. Все действительно было очевидно. Я понимала, к чему все идет еще задолго до того, как ты сказал мне об этом. Не озвучивала эти мысли никому вслух, потому что мне казалось, что, как только заговорю об этом, мои мысли станут материальны. Но, возможно, лишь думать об этом было достаточно. — Я начала подозревать, когда ты сказал, что не стал продлевать контракт на жилье и теперь живешь с Альпереном. Я знаю, что ты не из тех, кто станет делить квартиру с кем-либо еще на протяжении целого года, — нуждался ли ты в объяснениях? Я долго винила себя в том, что преподносила тебе на блюдце все ответы, даже если ты не спрашивал. — Твой рабочий контракт тоже скоро истекает. Ты упоминал, что тебе нужно принять решение, пускай и не вдавался в детали. Было не так сложно понять все. Все было действительно очевидно. Я увидела смесь уважения, понимания и восхищения в твоих глазах. Так странно, что ты все еще удивляешься подобным вещам, хотя я ни раз упоминала о своей склонности к придумыванию худших сценариев. Конечно, я была готова и к этому. — Ты очень умная, — и все еще не умнее тебя, верно? — И честная. Не думаю, что когда-либо настолько честных людей. Если бы ты знал, как много всего я так и не высказала. Если бы ты знал, что я пишу это, чтобы быть полностью честной хотя бы с самой собой. Если ты считал честностью это, то как бы ты отреагировал на всю правду о том, что я чувствовала в тот момент? Потому что мое лицо так и не пропустило ни единой эмоции. Возможно, я смотрела на тебя. Возможно, на лампу с желтым светом в углу комнаты. Возможно, по-прежнему на свои руки. Я легла, опустившись на подлокотник дивана и уставившись в потолок, чтобы ты не видел моего лица, когда я почувствовала, как глаза начало щипать из-за слез. То, чего я пыталась избежать, внутренне готовя себя именно к этому сценарию. Разве есть смысл плакать из-за того, к чему ты уже готов? Ты точно не должен был увидеть этого. Даже если я хотела заплакать именно при тебе. Выплакать все то, что скопилось во мне за этот месяц. Хотелось передать часть боли тебе, потому что сама я была слишком истощена. Я хотела плакать, чувствуя твои руки на плечах, чувствуя, что ты понимаешь без слов. Хотела плакать и не чувствовать жалости и слезливого сочувствия, которое получала от людей вокруг. Хотела плакать и знать, что ты не увидишь в этом слабости. Но я никогда не хотела плакать из-за тебя. Ты не должен знать, что достоин этого. — Я уеду отсюда. И больше не вернусь, — Ты повторял это как аскезу. Словно пытался заставить поверить в это в первую очередь самого себя. Я молчала несколько минут, наверное. Говорить не хотелось. Я не знала, что именно сказать, одновременно боясь, что голос задрожит так невовремя. Ты не должен знать, что мне больно. Ты не должен счесть это за свою заслугу. Я не позволю тебе гордиться этим. Поэтому я просто надеялась, что дорожки слез высохнут быстро. Я чувствовала, как они текли из уголков глаз, размывали стрелки, нарисованные коричневыми тенями — я просидела с ними несколько часов, надеясь, что ты напишешь и предложишь встретиться сегодня ночью, — стекали вниз и останавливались где-то у ушных раковин. Пальцы вытащили сигарету из пачки синего винстон. Пламя зажигалки, подаренной тобой на одной из первых встреч, захватило воздух и тут же потухло, когда я сделала затяжку, в после выпустила дым в потолок. Я никогда не курила в гостиной твоей квартиры, даже когда ты предлагал. Ты пытался бросить курить, и я не хотела, чтобы в комнате пахло сигаретным дымом. — Куда ты едешь дальше? — спросила я как только убедилась в том, что голос не дрогнет. Вышло правдоподобно. Слишком тихо, немного хрипло, но это можно было списать на обожженное дымом горло. — Сначала в Стамбул. Мне нужно решить некоторые вопросы и немного отдохнуть, — у тебя уже был план. — После — Черногория. У моей семьи есть бизнес там и я поступил в университет в Подгорнице, — это не было спонтанным решением. Ты думал об этом уже давно. Возможно, ты уже продумывал план побега, когда мы только встретились в конце мая. — Когда ты улетаешь? Сколько времени у нас осталось? — Я не знаю, — тебя прорывает на нервный смех. Оттого ли, как плохо ты умел строить планы? Или же оттого, насколько нелепым был этот разговор? Разговор двух людей, которые явно не понимали, что делали со своей жизнью. — Я еще не купил билеты. Но я заканчиваю работать через двадцать дней. Думаю, я улечу сразу же. Киваю. Слезы снова подступают к глазам, и я понимаю, что не могу бороться с ними. Пепел от сигареты падает на ковер. Неважно. Твой лучший — и единственный оставшийся — друг — последний наркоман, и эта гостиная явно повидала и худшее, чем следы от пепла. — Почему ты думаешь, что там будет лучше? — спрашиваю, надеясь, что ты дашь ответ и мне. Почему стоит уехать? — Я не надеюсь на это. Но я принимаю все риски, — имел ли ты в виду «я убегаю от всего, что держит здесь?», — Мне нужно начать заново. Я чувствовал себя лучше, когда только приехал сюда. Никто меня не знал, я мог стать кем-то другим для каждого, кого встречу. Это ощущалось как свобода или ее подобие. Ты так любил сваливать вину на все вокруг — место, окружающих людей, спонтанность. Неужели ты не мог взять хотя бы часть ответственности? Ведь ты можешь начать все в новом месте, с новыми людьми, но разве это изменит исход, когда ты — это все еще ты? — Ты найдешь себе новую интрижку. Поверь, ты даже не представляешь, скольким людям способна понравиться, — Конечно же, ты заметил, насколько немногословной я была. Конечно, ты понимал, почему, и теперь пытался избавиться от пульсирующего напряжения в воздухе. Я знала. Знала, что, если бы захотела, смогла бы понравиться кому угодно. Проблема заключалась в том, что я хотела нравиться тебе. Только тебе. Но ты так часто говорил о том, что я встречу кого-то намного лучше, что мне стоит давать шанс большему количеству людей, что мне стоит использовать всю свою привлекательность, чтобы получить то, чего я заслуживаю. Неужели я никогда не заслуживала тебя? Говоря все это, готовил ли ты меня к тому, что скоро оставишь? — Я рад, что у меня появился шанс узнать тебя, — продолжаешь, не дождавшись моего ответа. — Ты стала моей последней историей из Венеции. Я рад, что все сложилось именно так. Я стала последней историей. Ты уедешь и для тебя эта история будет закончена. Допишешь последнее предложение, поставишь точку, закроешь книгу и поставишь ее на полку, чтобы на новом месте начать писать следующую историю. Неужели все бывает так легко? Понимал ли ты, насколько это было жестоко? Назвать меня историей, закончить ее для себя и просто уехать, оставив меня здесь одну, прекрасно зная, что для меня эта история не закончится так же легко. — Не думаю, что дала достаточно, чтобы стать полноценной историей, — легче сказать, что я никогда ею не была, что никакой истории и не было. Забрать этот контроль у тебя. — Если ты так думаешь, — пожимаешь плечами, делая глоток из стеклянной бутылки пива. — Я не стану переубеждать тебя в твоих убеждениях. Перехватываешь мою стратегию так ловко. Забавно, как мы оба избегаем ответов, которые хочет услышать другой. Оба делаем это так умело. Кто заставил тебя научиться этому? Я хотела, чтобы ты переубедил меня. Чтобы ты сказал, что я действительно была историей, что для тебя это значило хотя бы что-то. Понимаешь ли ты, что порой был крайне жесток? Нет. Конечно, нет. Потому что ты ни раз упоминал о том, что мы не ответственны за чувства других людей. Ты хотел верить в это, но на самом деле просто избегал чувства вины. Ты не хочешь запомниться кем-то плохим. Поэтому легче убедить себя в том, что ты все делаешь правильно, вписать свои действия в рамки морали. Даже если это лишь твоя мораль. — Тебе тоже нужно уехать, — обращаешься ко мне. Как всегда, звучишь как человек, который знает лучше. — Еще один год в Венеции уничтожит тебя. Я знала, что в этот раз ты прав. И я так боялась услышать это именно от тебя. Последний месяц я провела, отчаянно цепляясь за привычную стабильность, которая ускользала через пальцы. Ты обещал, что я вернусь и все будет как прежде. Почему же тогда от той жизни, что я так любила в июне, остались лишь развалины в сентябре? Неужели я уехала всего на два месяца и пропустила обрушившийся на Венецию потоп, который прогнозируют уже не первое десятилетие? Я так боялась начинать все с нуля. Но есть ли смысл отчаянно спасать вещи, которые не успело унести течением, восстанавливать разрушенное здание камень за камнем, царапая руки об острые углы, и продолжать жить, игнорируя то, как протекает крыша и трескается штукатурка по углам комнат? Имеет ли это смысл, когда есть возможность построить новое здание с нуля? — Я не могу, — честный ответ и признание моей слабости. И ты понимаешь. Не нуждаешься в объяснениях. — Тогда смени квартиру. Переезжай хотя бы в другой район, на соседнюю улицу, — была ли это твоя попытка помочь? Единственный намек на заботу, который я смогла получить от тебя. — Побег — твой способ справляться, не мой, — действительно ли я была так уверена в этом? — Я знаю это. Я знаю тебя достаточно хорошо. Ты смотришь пристально, и я знаю, что задела тебя. Почти оскорбила, наверное. Ты не хочешь верить в то, что кто-то может залезть к тебе в голову и понять чуть больше, чем ты хотел рассказать, чем ты позволял увидеть. Ведь если кто-то может разгадать тебя, то, значит, твоя защита не такая уж сильная, значит, ты куда легче, чем хочешь казаться. И я попадаю прямо в эпицентр твоего самолюбия. — Ты думаешь, что знаешь меня? — переспрашиваешь, будто я сказала что-то до ужаса наглое, и я уверенно киваю, не отступая. — Насколько хорошо? Я могла бы ответить честно. Сказать, что на самом деле не знаю. Я не была достаточно уверена ни в чем из того, что говорила тебе. Словно чувствуя, как мой самоконтроль постепенно трескается, ты оказываешься чуть ближе, смотришь прямо на меня. — Тебе нужен процент? — тяну время, не желая отвечать, и ты киваешь. — Думаю, за эти несколько месяцев я сумела понять тебя процентов на восемьдесят, — число само образуется в голове. Я говорю первое, что пришло на ум, не веря в собственные слова. Возможно, столь самоуверенный ответ был лишь моей попыткой задеть тебя еще сильнее. Ты не можешь быть единственным, кто делает это. Ты засмеялся и тут же поднялся на ноги, принявшись собирать пустые бокалы и бутылки по всей гостиной. Я наблюдала за тобой краем глаза, видя твою вытянутую фигуру в полумраке, следя через тень, потому что посмотреть прямо на тебя было бы слишком смелым действием. Ты подпевал песне, что играла на фоне и которую я услышала только сейчас. До этого казалось, что в комнате было совсем тихо. Лишь наш разговор и смех людей, доносящийся из ближайшего бара через настежь открытое окно. Listen to the universe You may find an answer Love is here and everywhere Don’t be scared — Ты знаешь меня максимум на половину, — наконец говоришь ты, стоя ко мне спиной. — Так же, как и я тебя. Думаю, этого достаточно для того времени, что мы провели вместе. Я не ответила. Впервые твои слова не вызвали во мне ни раздражения, ни желания спорить. Может быть, потому что в этот момент я поняла: мы и правда никогда не узнаем друг друга до конца. И, быть может, в этом — странное, но честное равновесие. Ты не стал добавлять ничего лишнего — не пытался доказать, что знаешь меня лучше, что превзошел меня и в этом. Поставил нас на равных, и по какой-то причине я была удивлена этому. Согласился ли ты таким образом на ничью? Я неожиданно ощутила уважение к этому молчанию. Все, что раньше звучало как борьба за контроль, вдруг стало просто тишиной. В гостиной пахло алкоголем и сигаретным дымом. Чуть меньше — твоим гелем для душа. Мне всегда казалось, что от тебя пахло чем-то простым, почти безличным, как будто этот запах ты выбрал не ради впечатления, а ради чистоты. Что-то вроде между холодной водой, горьковатым эвкалиптом и древесным мылом. Не сладко и не терпко — ровно настолько, чтобы оставаться на коже, не выдавая себя. В этом запахе было что-то, что всегда отличает мужчин, привыкших жить в одиночестве: чистота, не имеющая ничего общего с ухоженностью, след на коже, будто бы не для кого, просто потому что так легче начать день. Раньше ты ничем для меня не пах. Меня это злило, но теперь намного сильнее злил факт того, что я знала, как ты пахнешь, что я начала различать этот запах, просыпаясь с тобой в одной постели. Мне стоило уйти домой. Было почти три часа ночи, и мне не хотелось оставаться той ночью. Мне все еще хотелось плакать, но я пообещала себе, что позволю это себе лишь после того, как дверь твоей квартиры закроется за моей спиной. — Если бы ты действительно знала меня на восемьдесят процентов, — ты вырываешь меня из мыслей, возвращая к разговору, который, как мне казалось, уже подошел к логичному завершению. — Ты бы никогда не позволила мне уехать. Я ненавижу тебя за эту фразу. Зацепилась за неё слишком сильно. Не прошло ни дня, чтобы я не прокручивала её в голове снова и снова, словно она была записана на заедающей пластинке. «Если бы ты знала меня на восемьдесят процентов, ты бы не позволила мне уехать». Сначала я услышала в этом наигранную самоуверенность, надменность и пафос. Это было так похоже на тебя — сказать с лёгкой усмешкой, будто предупреждая: если бы ты знала меня по-настоящему, ты бы не справилась с тем, что чувствуешь, ты бы влюбилась слишком сильно чтобы отпустить. Я представляла, как ты произносишь это почти с гордостью, как человек, который уверен, что его всегда будут ждать, даже если он уходит первым. Тогда я и правда подумала, что ты имел в виду именно это: что действительно быть с тобой — слишком сильно, слишком опасно, слишком увлекательно, чтобы потом отпустить. Поэтому ты никогда не позволял нам быть. Мы ведь никогда не были чем-то серьезным — ты сам обозначил это еще в самом начале. Уже позже, через несколько дней, когда всё начало оседать, я вдруг поняла, что могло быть иначе. Что, может быть, ты не хвастался — ты просил. Просил, чтобы я увидела чуть глубже, чтобы я поняла, что твои слова про «уехать» — не решение, а способ защититься. Может быть, ты хотел, чтобы я тебя остановила. Теперь я вспоминаю твой голос — спокойный, чуть хриплый и уставший, — и понимаю, что ты не произносил это как вызов. Скорее, как признание. Если бы ты действительно знала меня на восемьдесят процентов, ты бы знала, что я хочу, чтобы ты остановила меня. Я всё ещё не знаю, какая из версий ближе к правде. Может быть, обе. Потому что ты действительно был человеком, который умел делать шаг назад — и в то же время всегда оставлял след, по которому хотелось идти. — Я недостаточно эгоистична, чтобы останавливать, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Хотела верить, что это правда. Даже если на самом деле я была эгоистична. Дело было не в этом. Скорее, я была слишком горда, чтобы просить. Слишком упрямой, чтобы признаться, что хочу, чтобы ты остался и никуда не уезжал. Но мне хотелось верить, что, отпуская, я поступаю правильно, что действительно желаю тебе лучшего. У тебя появился шанс начать все заново, и, кажется, именно этого ты и хотел. Кто я такая, чтобы останавливать? Мимолетная интрижка, чтобы заполнить пустоту внутри. Наивная девочка, которую ты встретил на автобусной остановке поздней ночью. Та, кто когда-то осознанно согласилась на «между нами не будет ничего серьезного, мы просто хорошо проводим время вместе». — Ох, Арина… — ты остановился в дверях кухни, облокотился о косяк, посмотрел на меня и выдохнул. Это прозвучало не как упрек, а как тихое, взрослое «ты поймешь». Тот самый тон, которым говорят с детьми, когда те произносят очевидную глупость, явно не понимая, как на самом деле устроен мир. Когда уже не пытаются ничего им доказать. Не потому, что спорить бессмысленно, а потому что некоторые вещи нельзя объяснить — их можно только прожить. Ты не стал спорить. И я почувствовала: не потому, что тебе нечего сказать, а потому что ты знал — когда-нибудь я сама все пойму. Наверное, ты был прав. Я всегда понимала все только так — через собственные ошибки, через разбитые колени и слова, о которых потом жалела. Еще ребенком я никогда не слушала взрослых: мне нужно было попробовать, обжечься, разбить, потерять. Только так я училась приходить к некому подобию истины. Может быть, именно эту свободу ты мне и давал — возможность ошибаться, прийти к выводам самостоятельно, без твоих наводок, не подозревая, что я уже начала понимать. Но я не была ребенком. Я просто слишком хотела, чтобы ты перестал притворяться взрослым. Я услышала, как на кухне включилась вода и как что-то зазвенело — глухо, неуверенно, будто ты сам не знал, что именно искал. Шаги, шорох ткани, звон стаканов, что ударялись друг о друга, и снова тишина. Свет из соседней комнаты пробирался в гостиную по деревяному полу. Я лежала на диване, не двигаясь и не меняя позы, чувствуя, как под щекой остыл подлокотник, а на коже словно осел пыльный свет лампы. Мне не хотелось думать, но мысли все равно приходили — лениво, без формы. Я наконец смогла позволить себе растереть остатки слез по щекам, зная, что ты все равно этого не заметишь. Этот разговор растворился во рту, оставив горький привкус недосказанности. Отзывался тянущим чувством тревоги в животе. И с каждой секундой становилось все яснее: этот разговор закончился, но не завершился. Он остался где-то между нами, как невидимая преграда, в которую теперь упирались даже звуки. Когда ты вернулся, я почти не услышала шагов. Лишь почувствовала легкое движение воздуха и то, как диван чуть прогнулся под весом твоего тела, когда ты сел рядом — ближе, чем до этого, но все еще слишком далеко, чтобы я смогла прикоснуться. Будто неосторожно, с тем неловким усилием, когда человек хочет быть рядом, но не знает, как. В твоих руках — телефон. Экран светится бледно-голубым светом, отбрасывая на твое лицо холодные блики, делая и без того четкие черты лица еще более острыми. На фоне теплой настольной лампы это выглядело почти нереально, как кадр из чужой памяти. Ты что-то напечатал, и я подумала, что ты отвечал кому-то из друзей, пока ты не посмотрел на меня: — Ты красивая, — ты произнес это по-русски, с мягким, но неуверенным ударением, слишком осторожно, словно боялся ошибиться то ли в произношении, то ли в сути сказанного. Я улыбнулась — коротко, устало. Не потому, что мне стало приятно, а потому что в этом было что-то трогательное, почти детское. Как будто ты хотел вернуть мне легкость, хотя и сам знал, что момент был слишком хрупким для легкости. В твоем взгляде было что-то, отдаленно напоминающее нежность. Твоя попытка помочь и позаботиться. Максимум, на который ты был способен. Ты придвинулся ближе, облокотился щекой о мое согнутое колено, внимательно вглядываясь в мои глаза, словно пытался разглядеть в них что-то помимо боли. Я почувствовала тепло твоей кожи через тонкую ткань брюк и попыталась улыбнуться, стараясь дать тебе то, что ты хотел увидеть. Ты вновь перевел взгляд на телефон, напечатал что-то в переводчике и внимательно пробежался глазами по тексту, будто проверяя, правильно ли понял перевод. — Я глупый? — спрашиваешь, по-прежнему глядя прямо на меня. Я улыбнулась, не понимая, почему из всех вопросов ты решил задать именно этот. Улавливаю тень улыбки в твоих глазах и, не спрашивая, забираю у тебя телефон. На экране все еще открыт переводчик, курсор мигает на пустой строке. Пальцы чуть дрожали — не от волнения, скорее оттого, что воздух между нами стал почти теплым, почти ощутимым. Я напечатала фразу на английском — ты удалил русскую раскладку, хотя я помню, что еще несколько месяцев назад она точно была установлена. На экране появилась строка с текстом на турецком, и я прочитала ее вслух, даже не стараясь произнести правильно: — Да, я думаю, что ты немного глупый, — я вернула тебе телефон, когда ты театрально приподнял брови, будто не поверил в услышанное. — Глупый? — переспросил, делая ударение на каждом слоге. Я улыбнулась, уверенно кивнув, и коснулась твоих волос пальцами. Немного влажные, не до конца высушенные после душа, мягкие из-за крема для волос, который ты использовал. Кудрявые и достаточно длинные, чтобы небрежно спадать на лицо. Я помню, как в июне ты спрашивал, стоит ли тебе отращивать их. Помню, как уверенно сказала «да». Так тебе действительно шло гораздо больше. — Считаешь, что я глупый? — твоя улыбка становится искреннее, когда ты чуть нависаешь надо мной, смотря сверху вниз. — Немного, — сдержанно смеюсь. Ты чуть прищуриваешься, будто пытаешься уловить, шучу ли я. Пауза затягивается, и, прежде чем я успеваю отвести взгляд, ты резко двигаешься вперед — настолько близко, что я от неожиданности откидываюсь назад. — Только немного? — голос уже звучит тише, а твоя ладонь вдруг оказывается у меня под ребрами, словно предупреждение о последствиях в случае неверного ответа. — Совсем чуть-чуть, — Отвечаю я, но сама чувствую, как губы предательски дрожат от сдерживаемого смеха, когда твои пальцы совершают движение вверх — легкое, почти невесомое касание, как проба реакции. И через секунду — еще одно. Я дергаюсь, от смеха и неожиданности одновременно. — Не смей, — говорю сквозь смех, но в голосе нет настоящей угрозы. — Это не по правилам. — Что-что? — притворяешься, будто не можешь разобрать мои слова из-за смеха, и, конечно же, снова щекочешь. Я пытаюсь вырваться и перехватить твои запястья, пытаясь остановить, случайно задеваю пепельницу, стоящую на журнальном столике, но ты не двигаешься. Смех вырывается громче, чем я ожидала. Между нами — то ли борьба, то ли игра. Мы оба просто смеемся, и это страшнее любого признания, потому что — впервые по-настоящему живо. Мне было страшно смеяться рядом с тобой. Слишком громко, слишком искренне. Смех будто нарушал правила, по которым мы существовали. Ты наконец отпускаешь — внезапно отстраняешься, будто испугавшись, что момент стал слишком естественным. Смех оборвался сам собой вместе с прикосновением. Осталась лишь тишина и ощущение, будто воздух стал плотнее обычного. Ты смотрел на меня, и во взгляде читалась то ли усталость, то ли нежность, то ли попытка притвориться, что ничего не произошло. — Ты голодная? — спрашиваешь, пытаясь вернуть нас в реальность, где мы все еще сидели на диване в гостиной квартиры твоего друга. Говорила ли я тебе, что почти ничего не ела на протяжении вот уже трех дней? Что стресс и усталость пробрались настолько глубоко, что я могла заставить себя встать с кровати только ради встреч с тобой? И в тот момент меня будто отпустило. Впервые за очень долгое время я наконец почувствовала голод и жуткое истощение. Словно после нескольких недель непрекращающейся борьбы я наконец сдалась и приняла всю плачевность ситуации, в которой находилась. Я ничего не смогла спасти. Я не смогла спасти нас. Я лишь кивнула, почему-то почувствовав укол вины. Видя, насколько уставшим ты был, и понимая, что, скорее всего, единственным твоим желанием было лечь спать. Но ты лишь встал, чтобы проводить меня на кухню, и я тихо последовала за тобой. На кухне было холодно. Из-под окна тянуло сквозняком. Потребовалось некоторое время, чтобы пальцы нащупали выключатель и на кухне загорелся свет — лампочка несколько раз моргнула, прежде чем залить кухню золотистым светом. Ты ушел в спальню, перед этим сказав, чтобы я брала все, что понадобится, и я открыла холодильник, увидев почти пустые полки — несколько бутылок алкоголя, банка с остатками варенья, овощи, которые совсем не выглядели свежими, пластиковая упаковка яиц, за которой я и потянулась. В раковине была сложена гора немытой посуды, что было удивительно для дома, где явно нечасто готовили. Я поставила сковородку на плиту, щелкнула зажигалкой. Пламя вспыхнуло с резким звуком. Масло растеклось по дну, зашипело, когда я разбила первое яйцо. Я смотрела, как белок схватывается, как по краям появляется тонкая золотая кайма. Я облокотилась поясницей о столешницу, выдохнув. Я была благодарна тебе за то, что ты оставил меня одну по крайней мере на несколько минут. Возможно, ты просто был слишком уставшим. Возможно, ты понял, что я нуждалась именно в этом. Я все еще не знаю, был ли у этого вечера другой исход. Все еще думаю о том, как бы все сложилось, попроси я тебя остаться, скажи я, что нуждаюсь в тебе здесь, будь я чуть более эгоистичной и менее гордой. Я не верю в то, что ты бы остался ради меня. Я не верю, что ты и вовсе рассматривал этот сценарий. Но я знаю, что ты хотел бы услышать мою просьбу не уезжать. Знаю, что ты бы гордился тем, что кто-то начал нуждаться в тебе настолько сильно. Знаю, что, добившись этого, ты бы все равно уехал. Я рада, что не поставила себя в настолько слабую позицию. Горжусь тем, что уберегла себя от чувства унижения, которое настигло бы меня после. Ты планировал оставить меня. Но я не хотела выглядеть в твоих глазах оставленной. Я думала о том, как бы все было, поцелуй я тебя в моменте. Скорее всего, это было бы лишним. До этого каждый наш поцелуй был импульсом, подкрепленным влечением, моментом, привычкой, но никогда — чувствами. Я знаю, что ты избегал этого. Я знаю, потому что избегала этого тоже, пускай в глубине души и хотела испытать подобное хотя бы однажды. Поцеловать кого-то не в качестве шаблонного действия, которым завершался совместный вечер, или прелюдии, а потому что лишь так я могла выразить то, что не была способна произнести вслух. И, наверное, не произнесу уже никогда. Я вернулась с тарелкой, стараясь не шуметь, думая, что ты уже мог спать. Потребовалось несколько секунд, чтобы понять, действительно ли это было так, — ты лежал на спине, закинув руки за голову, твоя грудь размеренно поднималась и опускалась, но глаза все еще были приоткрыты. На прикроватной тумбочке стояла пустая бутылка из-под воды, экран телефона тускло светился — ты, кажется, так и не заблокировал его. Я села на самый край, ближе к твоим ногам, стараясь не тревожить матрас и сохранять дистанцию, и поставила тарелку на колени. Яичница успела остыть, но есть хотелось по-настоящему. Я ела медленно, почти машинально, почти не чувствуя вкуса. Я забыла добавить соль, но подозревала, что дело было не в этом. Абсолютно все вокруг казалось пресным. Ты не шевелился. Только плечи чуть заметно приподнялись, когда я неосторожно задела вилкой тарелку. — Хочешь? — предлагаю, чуть приподнимая тарелку, но ты лишь отрицательно качаешь головой. Мне хотелось сказать хоть что-то — просто, чтобы заполнить тишину, но слова казались чужими, совсем неуместными. Все, что можно было сказать, мы уже сказали раньше, и все остальное звучало бы как попытка вернуть то, чего больше нет. Я доела и отложила вилку. Несколько секунд просто сидела, не решаясь сдвинуться, пока не поставила тарелку на пол. Ты все так же лежал, и я поняла: между нами — не ссора, не холод, не недосказанность. Просто усталость. Все так же молча, ты протянул мне свою футболку, которую заранее достал из шкафа. Я не помню, как забрала ее из твоих рук и тихо поблагодарила. Не помню, как стянула с себя всю одежду, оставив ту лежать на полу, и надела твою футболку. Помню лишь, что она была черной, с потрескавшимся принтом какой-то музыкальной группы, что она пахла стиральным порошком. Я осторожно легла рядом, не касаясь тебя, сохраняя дистанцию, даже если на самом деле мне хотелось придвинуться ближе. Я хотела, чтобы ты сделал это. Чтобы ты позволил себе коснуться меня, позволил нам действительно быть хотя бы в этот момент, пока все не закончилось. Но ты так этого и не сделал. Ты уснул почти сразу — усталость взяла свое, и я услышала, как твое дыхание выравнялось. Лишь тогда, убедившись, что ты действительно спишь, я позволила себе заплакать снова — навзрыд, но не издавая ни звука. Кусая губы, чтобы не всхлипывать. Не позволяя себе тереть глаза, чтобы на утро моя ночная истерика не была видна в размазавшейся по щекам туши. Мне стоило уйти домой. Не стоило оставаться и вовсе. Но я знала, что, начав собираться, разбужу тебя. Знала, что ты проснешься и спросишь меня о том, куда я иду. Знала, что не смогу придумать ответ. Мне было холодно и до ужаса одиноко несмотря на то, что ты лежал на соседней половине кровати. Был там, совсем рядом и так недосягаемо далеко одновременно. Я не помню, в какой момент все же сумела уснуть. Помню лишь то, как стало совсем тихо — в комнате и моей голове. Утром мы почти не разговаривали. Хаотично ловя теплые солнечные блики экраном мобильного, ты несколько раз переводил будильник — я ненавидела эту твою привычку. Ты проснулся, кажется, только с четвертой попытки, и я изо всех сил старалась не смотреть на тебя. Воздух был пронизан странной неловкостью и напряжением. Ты ушел на кухню, и я услышала звук воды и стук стаканов. Я явно не могла позавидовать твоему утреннему похмелью. Но ты заслужил это. Ты сам выбрал алкоголь в качестве спасения. Я села на кровати, чувствуя теплые лучи солнца на своем лице. Простыня смялась и спуталась где-то в ногах. Я смотрела на свои колени, пока воспоминания о прошедшем вечере вновь начали всплывать в голове. Так хотелось верить, что это был лишь сон. — Нам нужно выйти через пятнадцать минут, — Предупредил ты, заглянув в спальню. — Я опаздываю на работу. — Хорошо, — только и смогла произнести я, быстро поймав твой взгляд, который задержался на мне чуть дольше, чем должен, прежде чем ты кивнул и ушел в ванную. Лишь тогда я заметила свою одежду, сложенную тобой в аккуратную стопку и оставленную на краю постели. Ты действительно хотел, чтобы мы ушли как можно быстрее.

****

Я не знаю, жалею ли о том, что мы встретились. Иногда я думаю, что все могло быть совсем иначе, так много событий могло сложиться по-другому, и мы бы никогда не встретились на той остановке. Я могла не пойти на ту вечеринку, организованную университетским общежитием в честь окончания учебного года. Эльнара заманила меня туда под предлогом бесплатной еды и алкоголя, и я даже не знаю, почему так легко согласилась, ведь раньше я всегда избегала шумных и многолюдных мест. Эльнара могла не напиться, и мне бы не пришлось укладывать ее спать, что сэкономило бы мне пару часов — я бы вернулась домой значительно раньше и, скорее всего, легла бы спать до полуночи, забыв об этом вечере уже к утру. В любом случае, все сложилось именно так. Возможно, не встреться мы той ночью, это все равно произошло бы в другой день и это привело бы к тому же самому исходу. Больше нет смысла думать об этом. Ближе к двум часам ночи майский воздух перестал быть удушающим. Он стал прохладным, чуть влажным, и я втягивала его глубоко в легкие, чувствуя, как слабое опьянение от нескольких бокалов просекко, выпитых пару часов тому назад, начинало постепенно сходить, освобождая голову от шума вечеринки и возвращая ей терпкую трезвость, в которой я чувствовала себя значительно комфортнее. Золотистый свет фонарей дрожал в неподвижной воде каналов, а пришвартованные лодки мягко покачивались от теплого ветра. Маршрут от общежития до автобусной остановки давно отпечатался в сознании настолько привычно, что ноги сами находили дорогу: мимо безлюдной детской площадки; через деревянный мост, чуть скрипящий на каждом шаге; по узкой улочке между двумя жилыми домами, стоявшими настолько близко друг к другу, что бельевые веревки свисали прямо над головой. Белые простыни, оставленные кем-то сушиться, колыхались в темноте, а запах стирального порошка повис в узком проулке; в окнах напротив друг друга угадывались чьи-то поспешные диалоги по утрам, обрывки смеха через настежь распахнутые ставни. Закрытые кафе, пустые веранды, куда по утрам выносили столы для завтрака; утки, уснувшие на ступенях, покрытых толстым слоем тины; расписанные политическими лозунгами стены старинных зданий. Все это было таким знакомым, ставшим почти родным за прошедший год, что я провела здесь. Я шла быстро — из-за усталости, из-за желания скорее добраться до дома, принять душ и наконец-то лечь спать. В голове немного гудело из-за смеси просекко, громкой музыки и непрерывных разговоров, волосы пахли сигаретным дымом и алкоголем — следами вечеринки, на которую меня затащила Эльнара под предлогом «там будет бесплатная еда и алкоголь». Я ни разу не пожалела, что согласилась, — даже если всю свою жизнь я сознательно избегала шумных и многолюдных мест, а этот вечер закончился тем, что я пару часов пыталась уложить пьяную подругу спать, это действительно помогло мне развеяться. Когда я свернула на площадь перед остановкой, пространство внезапно расширилось: свет фонарей стал ярче, чуть пьяные голоса и смех людей теперь звучали громче, а ветер начал свободнее проникать под куртку. Остановка стояла почти пустая. На ней — только пожилой мужчина и незнакомый парень. Сначала я слышала только свое дыхание и далекий плеск канала, но потом — резкий щелчок зажигалки. Пожилой мужчина справа выпустил струю дыма, молодой парень рядом с ним сделал то же самое почти синхронно. Я машинально потянулась к карману за сигаретами, желая присоединиться к их молчаливой компании, но обнаружила лишь пустую пачку. Конечно, Соня забрала мою последнюю сигарету, совсем не заботясь о внегласном правиле курильщиков. Я посмотрела на мужчину — у него были теплые добрые глаза, но, похоже, он совсем не говорил по-английски. Я все же решилось: — Извините, — обратилась я к нему, привлекая внимание. Прокашлялась, чтобы голос звучал более ровно. — Могу я попросить у вас одну сигарету? Он моргнул, мягко улыбнулся, но явно ничего не понял. Я уже собиралась извиниться, когда с другой стороны кто-то бесшумно протянул мне пачку. Я резко подняла голову. Молодой парень. Темные волосы, усталые глаза, в которых почему-то читалась легкая насмешка. В тот вечер ты выглядел для меня именно так. В тебе не было ничего примечательного. Ничего, за что бы мог зацепиться взгляд. Простая футболка бежевого цвета, черные джинсы прямого кроя и темно-зеленые конверсы. Ты явно не был тем, на ком бы остановился мой взгляд, увидь я тебя за соседним столиком в кафе. Ты не был тем, на кого бы я обратила внимание в толпе. Приятные черты лица, глубокие карие глаза, аккуратно выбритый подбородок, но все это было тем, что в совокупности я бы назвала «не в моем вкусе». Я слегка замешкалась, прежде чем вежливо улыбнуться и протянуть руку, достав из пачки одну сигарету. Она была тоньше тех, что я обычно курила, но я явно находилась не в той позиции, чтобы выбирать. — Спасибо, — я быстро пересеклась с тобой взглядом, прежде чем зажать фильтр между губ и потянуться рукой в карман куртки, стараясь найти свою зажигалку, что лежала среди монет по десять центов, выданных автоматом в университете в качестве сдачи, смятых чеков и пробников духов, что были распиханы мной по всем курткам. Резкая вспышка огня — ты опередил меня точно так же, как до этого опередил пожилого мужчину, плохо знающего английский. Протянул руку с зажигалкой, позволяя мне поджечь сигарету. Я чуть наклонилась, и ты ловко перехватил прядь моих волос, уберегая их от соприкосновения с пламенем. Мне казалось, что ты наблюдал за мной со странным вниманием, словно пытался рассмотреть что-то в моем лице. — Я часто вижу тебя здесь, — сказал ты, когда я сделала первую затяжку, и твои слова заставили меня поднять чуть растерянный взгляд. — На остановке или в автобусе, — поспешил объясниться. — Ты всегда ездишь на четверке. Я подняла на тебя взгляд, почувствовав, как дым обжег горло после слишком резкого вдоха. Слова прозвучали неожиданно — слишком лично и наблюдательно для человека, которого я, как думала, вижу впервые. — Правда? — только и смогла вымолвить я, не зная, куда девать свободную руку. Мне вдруг стало неловко оттого, как я выгляжу: уставшая, с растрепанными волосами, с запахом чужой вечеринки на одежде. — Извини, думаю, я вижу тебя впервые. — Ммм, — ты слегка пожал плечами, будто это не имело особого значения. — Ты всегда садишься на остановке Corso del Popolo Milano. Обычно стараешься занять место в конце автобуса и смотришь в окно. Действительно, я делала именно так. Всегда смотрела в окно, но в последнее время — не для того, чтобы наблюдать за уже до тошноты знакомыми пейзажами, а чтобы выслеживать кондукторов, что могли зайти в автобус в любое время. В том месяце я не пополняла свою проездную карту, надеясь сэкономить двадцать пять евро. Казалось, ты высказал свои наблюдения спокойно, без попытки произвести впечатление, без скрытого смысла. Будто говорил о погоде. Просто факт, замеченный из ежедневных поездок на автобусе, из жизни, где много случайных лиц, но почему-то именно мое задержалось в твоей памяти. Я не привыкла быть замеченной. Возможно, мне не стоило удивляться и это было очередной вещью, характерной для небольшого города вроде Венеции: пересекаться с одними и теми же людьми, запоминать их лица, вот так легко заводить разговоры с незнакомцами. Прожив всю жизнь в Москве, шумной, суетливой, многолюдной, я долго не могла привыкнуть к монотонно протекающей жизни в небольшом студенческом городе Италии. Наверное, поэтому я так хотела уехать отсюда, стремилась к чему-то более знакомому. — Ну… да, — наконец ответила я, чувствуя, что говорю что-то нелепое. — Это ближайшая остановка к моему дому. Ты кивнул, как будто услышал что-то важнее, чем моя заурядная фраза. На секунду между нами зависла тишина — странная, но не неприятная. Я не ощущала нужды в продолжении этого разговора и не собиралась ничего спрашивать. Ты просто наблюдательный незнакомец, которого я случайно встретила посреди ночи на остановке и который предложил мне сигарету. Где-то над головой мотыльки бились о пыльную лампу фонаря, ища свет в кромешной тьме ночного города, пожилой мужчина рядом затягивался сигаретой, ветер приносил запах канала, мокрых камней и разряженный воздух, что предвещал туман, который скоро должен был появиться над водой. — Не хочешь выпить? — вдруг спросил ты, неожиданно, кажется, для нас обоих. — Где-нибудь рядом. Бар работает до трех. Я тихо выдохнула, почти рассмеявшись от неожиданности. Не потому, что это было действительно смешно — просто потому, что в тот момент я совсем не ожидала приглашения. Это был слишком длинный день: утренняя пара по истории, гул вечеринки, игра в мафию с однокурсниками, долгие разговоры с пьяной Эльнарой. Все мысли тянули меня домой. Душ. Удобная одежда. Чистые простыни. Тишина. — Мне… правда нужно домой. — я покачала головой. — У меня был сумасшедший день и я очень устала. И утром… мне нужно проснуться в семь, — я не знаю, почему я чувствовала настолько острую нужду в оправданиях. Я ведь имела право отказать? Ты выслушал это спокойно. Не стал уговаривать или пытаться вызвать чувство вины. Ты просто кивнул, будто принимая любое решение, требующееся мне той ночью. — Конечно. Я понимаю. И мы оба замолчали. Я выдохнула почти с облегчением, увидев мягко подъезжающий ночной автобус, расплескавший фарами желтый свет по асфальту. Абсолютно пустой, он остановился прямо перед нашими фигурами. Пожилой мужчина затушил окурок и первым зашел внутрь. Ты тоже сделал шаг к открывшейся двери, и я последовала за тобой, уже готовая к привычному маршруту: свободное сидение у окна, музыка в наушниках, голова на стекле, вид на чернеющую воду венецианского залива по дороге через мост. Мне нужно было ехать домой. Я ведь хотела оказаться дома как можно быстрее, принять душ и лечь спать. Мечтала об этом последний час, и вот теперь голос рациональности отзывался в моей голове, напоминая мне о правильном выборе. Рациональность всегда выигрывала. Все в моей жизни было так рационально, точно, выверено: будильник за два часа до начала первой пары, лекции в университете, походы в бар с друзьями стабильно раз в пару недель, телефонные разговоры с мамой по субботам. Не происходило ничего, что выбивалось бы из привычного графика моей жизни, который был установлен словно сам собой, без моего вмешательства. Потому что на самом деле я ненавидела рутинность. Она ощущалась как худшая ловушка для меня. И я услышала собственный голос — будто не свой: — Знаешь, — моя рука потянулась вперед, чтобы едва коснуться рукава твоей футболки, привлекая внимание. — Думаю, мы можем сходить куда-нибудь. Только ненадолго. Встреча с тобой — первый сбой системы. Рациональность проиграла. Возможно, впервые. Но точно не в последний раз. В моменте я заметила, что твои глаза словно загорелись. Уставший взгляд сменился чем-то вроде азарта. — Пойдем, — ты не ждал ни секунды — сразу же развернулся, чтобы вновь выйти из автобуса, потянув меня за собой под пристальным взглядом пожилого мужчины, который даже не подозревал, что стал свидетелем начала чего-то очень важного. Мы вышли из автобуса, и двери захлопнулись за нашими спинами, выпустив наружу тяжёлое, влажное дыхание шин по мокрому асфальту — короткий вздох машины, исчезающей в ночи. Ты сразу пошёл вперёд: быстро, решительно, будто знал дорогу не хуже, чем собственный маршрут домой. Я шла за тобой, стараясь не отставать, и только теперь поняла, насколько длинным и уверенным был твой шаг. Обычно я ходила быстрее всех — Эльнара постоянно жаловалась на мой темп, говорила, что я тяну ее вперед, и вечно держала меня под руку — но рядом с тобой моя походка казалась нарочито медленной, хотя ты не оглядывался и не подгонял. Улицы вокруг были узкими, полутёмными, с редкими пятнами света, оседающими на мокрый камень. Фонари едва мерцали, будто дышали в такт ветру. Ни в одном окне не горел свет. Город спал, и всё же в нём было что-то настороженно живое — как будто он наблюдал за нами в эту тёмную, влажную ночь. Я ловила себя на мысли, что идти с незнакомцем по глухой венецианской улице в два часа ночи — безумие. Но почему-то рядом с тобой мне было спокойно. Неправильно спокойно. И в этом было что-то действительно опасное. Чтобы заполнить тишину, я рассказывала о своём дне — хаотичном, затянутом, утомительном. Ты слушал так сосредоточенно, что мне становилось неловко. Я не привыкла чувствовать, что каждое моё слово — услышано. Раньше я не была разговорчивой. Скорее, это стало привычкой здесь, моей попыткой заинтересовать, создать видимость того, что моя жизнь куда насыщеннее, чем была на самом деле. Ты не знал меня, а значит, я могла выстроить свою личность с нуля, стать в твоих глазах той, кем на самом деле никогда не являлась — веселой, разговорчивой, легкой. И ты слушал так внимательно, что мне стало неловко от собственной болтовни. Может, с тобой мне не нужно было притворяться? — Мы на Санта-Маргарита, — сказала я почти автоматически, когда мы вышли на освещённую площадь, до краёв наполненную студентами. Даже поздней ночью она жила собственным вечерним ритмом: шум, музыка из открытых дверей, запах пиццы, чей-то смех, чей-то спор. Мы с Эльнарой всегда называли это место «площадью с чайками» из-за огромного количества птиц, что постоянно норовили напасть на прохожих и вырвать из их рук пиццу навынос. К сожалению, по сей день они удачно с этим справлялись. — Где хочешь сесть? — спросил ты, замедлив шаг ровно настолько, чтобы дать мне выбор. Этот вопрос — простой, бытовой — почему-то смутил меня больше всего. Я ненавидела выбирать. И ты об этом не знал. — Давай туда, — я указала на бар с синей подсветкой в углу площади. Я часто бывала там с друзьями, и знакомая территория казалась безопаснее этой новой, зыбкой ситуации, где я пыталась оставаться лёгкой, веселой, непринуждённой — той, кем я не была, но кем почему-то хотела казаться рядом с тобой. Мы заняли столик у края террасы — чуть в стороне от шумной толпы, но достаточно близко, чтобы слышать глухой звон бокалов, приглушённые голоса и редкие вспышки смеха. Синий свет бара мягко ложился на твой профиль, выделяя линию скулы, чуть блестевшие волосы, тени под глазами от позднего часа. Ты сел так, будто это место давно было тебе знакомо. А я — будто впервые оказалась в собственном городе. — Что ты обычно пьешь? — спросил ты. Я на секунду потерялась. Мне никогда не нравился алкоголь. Я пила то, что заказывала компания, или выбирала самое дешевое, зная, — что бы ни было в бокале, мне все равно не понравится. — Только не говори, что апероль, — добавил ты, уловив мою нерешительность. — А если апероль? — Раньше я изредка заказывала его, каждый раз надеясь, что в один день пойму, почему все вокруг пили именно этот ярко-оранжевый напиток с отчетливо выраженным апельсиновым вкусом. — Если апероль… — ты задумался, подняв взгляд куда-то вверх. — Я пожалею о том, что пригласил тебя выпить. Я фыркнула, играя в негодование, и ты улыбнулся шире. — Думаешь, выбор напитка многое говорит о человеке? — спрашиваю, чуть прищурившись. — Я не думаю — я знаю, что это так, — ты произнес это как истину, в которой был уверен, и я покачала головой, не зная, как реагировать на подобную самоуверенность. — Я работаю барменом в отеле. Достаточно долго, чтобы понять, что вкусы в алкоголе редко случайны. — Значит, ты должен разбираться в алкоголе лучше меня. Закажи нам то, что выбрал бы сам. И почти сразу — словно почувствовав момент — появился официант. Он подошел к нашему столику так быстро и бесшумно, будто материализовался из синего света прямо перед нами. Держал поднос двумя пальцами — легко, неуловимо изящно, словно всю жизнь тренировался делать движения чуть красивее, чем необходимо. Умело лавировал между столиками, пританцовывая, мягко отводя плечо в сторону, чтобы не задеть стул позади нас. Его шаг пыл плавным, но при этом быстрым, и от этого исходила особенная теплая манерность, которую невозможно описать напрямую, но нельзя не заметить. Официант увидел тебя, и на его губах мелькнула улыбка — тонкая, игривая, будто он носил ее для каждого гостя, кто хоть немного привлекал его внимание. — Ciao, bello, — сказал он, слегка коснувшись твоего плеча. Жест вышел слишком уверенным для обычного официанта и слишком знакомо для незнакомца. — Давно тебя не было. Ты улыбнулся в ответ свободно, спокойно, будто это было частью твоей жизни — короткие разговоры с едва знакомыми людьми, которые помнят тебя лучше, чем следовало бы. Официант повернулся ко мне — движение запястья легкое, изящное. — Что пожелает дама? — спросил он, и его голос на секунду стал ниже, почти бархатистым. Я почти вздрогнула от того, как резко он переключился на меня, и сфокусировала взгляд на меню, к которому до этого даже не притронулась. — Нам два кампари, — сказал ты вместо меня, вспоминая нашу договорённость. Официант кивнул — коротко, но выразительно, бросив в твою сторону взгляд, который я не смогла точно прочитать, но который явно содержал больше, чем просто одобрение заказа. Он растворился в толпе так же легко, как появился. Я немного помолчала, затем наклонилась к тебе: — Он… довольно интересный, — произнесла я, стоило спине официанта раствориться в толпе. — Вы друзья? — Нет. Совсем нет, — ты покачал головой, слегка рассмеявшись, будто я выдвинула крайне глупое предположение. — Он просто… пытался флиртовать со мной пару раз. Вот и все. Ты сказал это спокойно, без хвастовства. Будто рассказываешь о чём-то, что давно перестал анализировать. Я ничего не ответила, просто кивнула — и почему-то почувствовала, что теперь между нами стало чуть теплее, чуть тише. Площадь снова заполнилась шумом, но теперь казалось, что все эти голоса звучат где-то очень далеко, будто на другом уровне пространства. Мы разговаривали о самом обычном: ты — о работе, я — о своей учёбе; мы обсуждали, почему оказались именно здесь — в небольшом островном городе, который привлекал туристов своей особенной идентичностью, но странным образом редко заставлял кого-то задерживаться надолго. Венеция была скорее перевалочным пунктом, чем домом — местом, где ты оглядываешься на прошлое и осторожно смотришь в сторону того, что ждёт впереди. И весь наш разговор походил на разговор двух людей, которые по стечению обстоятельств стали теми самыми странниками, застрявшими где-то между далеким прошлым и неясным будущим. Вернулся официант — не громко, но с той же лёгкой, почти танцевальной уверенностью, из-за чего его появление снова выглядело чуть театральным. Он поставил перед нами два бокала: рубиновая жидкость мягко дрожала, оливки в каждом бокале мерцали зелёным, словно маленькие фонарики, поймавшие красный свет. — Prego, — сказал он почти шёпотом, взгляд его скользнул по тебе чуть задерживаясь, а потом — исчез. Я взяла свой бокал, покрутила его в пальцах. Оливка медленно качнулась внутри. — Ты любишь оливки? — спросила я, подняв глаза. Ты нахмурился, будто вопрос показался слишком неожиданным. — Люблю, — ответил ты, переведя взгляд со своего бокала на мой. — А что? — Забирай мою, — сказала я и, не думая, выловила оливку, что была насажена на деревяную шпажку, чтобы переложить ее в твой бокал. — Я их терпеть не могу. Ты улыбнулся крем губ. И в этот момент я вспомнила — слишком отчетливо — сцену из старого эпизода «как я встретил вашу маму», что заставило меня заговорить, совсем не подумав: — Это как… в одном сериале, — начала я, и ты сразу поднял взгляд: внимательный, открытый. — Там была теория, ее называли «olive theory». Она про то, что на каждого человека, который ненавидит оливки, существует человек, который их любит, и это значит, что люди идеально друг другу подходят. Я сказала это легко, почти шутя. Не с претензией, а в каком-то наивном порыве сделать атмосферу еще чуточку теплее. Ты моргнул. —Я не видел, — честно ответил ты. — Даже не слышал про эту теорию. Я замолчала на секунду — коротко, но достаточно долго, чтобы почувствовать, как внутри лёгкой уверенности что-то едва заметно качнулось. Моя шутка повисла в воздухе, не оттолкнувшись ни от чего. Я вдруг почувствовала себя странно уязвимой — будто раскрыла что-то личное, а оно не нашло отклика. Ты заметил это почти сразу. — Но это звучит… вполне логично, — сказал ты, чуть наклонив голову. — Может, именно поэтому в барах кладут оливки в напитки. Твой голос был мягким, совсем не насмешливым. Это короткое предложение — простое, спокойное — будто вернуло мне былую уверенность. — Может быть, — я чуть улыбнулась и сделала глоток горьковатого напитка. Ты взялся за кончик шпажки в своем бокале и поднял оливку — мою — чтобы съесть ее так спокойно, будто это было ритуалом. В скором времени, это действительно станет чем-то вроде традиции — приходить в бар поздним вечером, заказывать по бокалу кампари, молча перекладывать оливку из одного бокала в другой. Разговаривать с тобой было на удивление легко. Я почти не думала о том, что говорю — темы сами находили друг друга, переплетались без особых усилий. Ты слушал — по-настоящему, не перебивая, не торопясь, кивал, когда я на секунду замолкала, словно просил меня продолжать. Ты умел слушать. Ты всегда находил, что ответить. Ты знал, как вызвать интерес, не сказав при этом слишком много личного. А потом, будто между нами произошел короткий, но ощутимый перелом в ритме разговора, ты спросил: — Ты когда-нибудь была в Санкт-Петербурге? Я даже не сразу поняла, почему именно Петербург. Вопрос прозвучал так, будто это был не просто город, а что-то вроде тайной точки на твоей личной карте мира. — Дважды, — ответила я. — в последний раз я ездила туда… года четыре назад, кажется. Почему ты спрашиваешь? — Я всегда мечтал побывать там, — сказал ты тихо, почти задумчиво, в пальцах покручивая бокал с остатками кампари, что приобрел тусклый красный оттенок, смешавшись с растаявшим льдом. — Но не как турист. Не ради мостов или дворцов, — ты сделал короткую паузу. — Я бы хотел посетить могилу Достоевского. Ты произнес это спокойно, ровно, но в этих словах почувствовалось что-то обнаженное — почти детское по своей искренности. — Достоевский? — по какой-то причине сам выбор показался мне одновременно неожиданным и закономерным. Имя писателя, которое сопровождало меня всю жизнь: на уроках литературы в школе, в театрах и домах-музеях, вдруг зазвучало иначе — здесь, далеко от дома, поздней ночью, среди гулкого студенческого шума, сидя напротив человека, который жил в совершенно другой реальности. — Он… — ты замолчал, ища правильное слово. — Сделал меня. Вдохновил меня на то, чтобы писать самому. Или, может быть, помог понять, каким я не хочу быть. Ты чуть улыбнулся — неуверенно, почти виновато, как будто эта фраза была слишком громкой, слишком обнажающей. Потом ты добавил — тише: — Когда я учился в старшей школе, я впервые прочитал «Преступление и наказание», — твой взгляд застыл на тлеющем кончике сигареты, что была зажата в моих пальцах. Я не решалась сделать затяжку, внимательно слушая тебя. — Я играл в театре, и тогда мне досталась роль Раскольникова. Ты посмотрел поверх бокала куда-то в сторону, будто через расстояние пытался вернуть ту сцену — себя шестнадцатилетнего, стоящего на плохо освещённой импровизированной сцене, в дряблой школьной рубашке, с чьим-то старым пальто на плечах. — Тогда мне казалось, что я понимаю его, — продолжил ты. — Его растерянность. Его злость на мир. Желание сделать что-то радикальное, чтобы доказать себе, что ты не ничтожество. Сейчас я понимаю, что это было детское чтение взрослых ошибок. Но тогда… — ты чуть пожал плечами. — Тогда все казалось простым. И страшным одновременно. Иногда мне все еще хочется увидеть тебя тем, прежним: подростком, который прятал свою жизнь на узких полках над кроватью в школьном общежитии — жизнь, состоящую из книг, скомканных тетрадей и чужих мыслей, за которые он цеплялся, как за воздух. Подростком в смешных круглых очках, который всерьёз создал своё «общество мёртвых поэтов», вдохновившись одноименным фильмом, будто пытался вырезать в реальности пространство, где можно было дышать свободнее. Ты вспоминал те годы так, будто говорил не о прошлом, а о чём-то бесконечно хрупком, что всё ещё удерживал в ладонях — боясь либо уронить, либо, наоборот, наконец отпустить. — А «Белые ночи»? Ты читал их? — поинтересовалась я, не чувствуя необходимости добавлять что-то от себя. Намного более важным казалось выслушать все то, что ты хранил в себе уже несколько лет. — «Белые ночи» — другое. В них нет величия. В них только… — ты замялся, щурясь, словно пытаясь нащупать точное слово. — Одиночество, которое кажется праведным. Надежда, которая ускользает именно в тот момент, когда ты почти готов ей поверить. Когда мы замолчали, я заметила, как ночь вокруг незаметно изменилась. Бармены складывали стулья, фонари отбрасывали на мостовую длинные, тонкие тени, люди вокруг торопливо допивали свои напитки, голоса редели, пока улица не осталась почти пустой. Город будто возвращал себе собственную тишину, не торопясь, мягко, словно после долгого разговора, который его утомил. В этой тишине наши голосовые вибрации ещё сохранялись в воздухе, как тепло от недавно погасшей лампы. И в какой-то момент я поймала себя на мысли, что впервые за долгое время не думаю о том, сколько уже времени, успею ли я поспать, что будет завтра. Мне казалось, что ночь не движется. Я смотрела на тебя — на движение твоих рук, на лёгкий дым от сигареты, на тень, падающую от воротника твоей куртки — и понимала, что когда-нибудь вспомню этот момент совсем иначе: не как начало чего-то важного, а как тихий кадр, который предвещает неизбежное. Тогда я этого не знала. Тогда я просто сидела напротив, чувствуя, как пальцы заледенели от долгого соприкосновения с холодным бокалом, и слушала, как ночь становится глубже.

***

Набережная возле Ватикана была полна туристов, медленно стекавшихся под моросящим осенним дождём; уличных музыкантов, играющих на скрипке и гитаре; случайных голосов, шевеливших влажный воздух. Мокрая плитка блестела, усыпана сухими жёлтыми листьями, и их хруст под ногами разрывал тишину — хрупко, как звон битого стекла. — Октябрь — мой самый нелюбимый месяц, — сказал Массимо, парень, с которым я встретилась после вечеринки, куда меня затащила однокурсница, едва знакомая мне. — Ненавижу дождь. — Я люблю осень, — ответила я, почти машинально. Осень была твоим любимым временем года. И дождь — тоже. Это было странное ощущение — идти по вечернему Риму рядом с кем-то, кто так сильно отличался от тебя. Кто предпочитал лето, хотя ты его ненавидел. Кто проверял прогноз погоды в надежде не увидеть дождя, хотя ты всегда радовался, когда в Венеции начинал накрапывать. Кто не читал ни одной книги Достоевского и лишь слышал его имя. Я ловила себя на том, что в каждом шаге, в каждом коротком разговоре с Массимо непроизвольно ищу что-то от тебя — и неизбежно обнаруживаю обратное. Он никогда не был плохим — ни на первой нашей прогулке, которую он робко назвал свиданием, ни потом. Он боялся произвести плохое впечатление, удивлялся моей честности, был вежлив, добр, заботлив. Он был умным, знал шесть языков, учился на юриста, шутил как надо, чтобы меня рассмешить. Но он не был тобой. Как бы я ни старалась найти что-то похожее. Мы укрылись от дождя в небольшом ресторанчике на узкой улице, где над входом свисали гирлянды тёплых лампочек, а окна запотели от пара, поднимавшегося над кастрюлями на кухне. Внутри пахло базиликом, сыром и чем-то жареным, слишком домашним для позднего вечера. Массимо распахнул дверь передо мной — чуть неловко, но старательно — и провёл к столику у стены, где висел большой чёрно-белый постер старого фильма. Мы сели напротив друг друга, и на секунду я почувствовала себя так, будто играю роль, которую мне ещё не успели объяснить. Он наклонился над меню, листая страницы с уверенностью человека, который знает, что мне предложить. — Ты любишь пасту… но не слишком тяжёлую, — произнёс он скорее себе, чем мне, и его брови слегка сошлись в центре. — Может, тальятелле с белыми грибами? Или ризотто — более лёгкое… Я просто наблюдала за ним. За тем, как он старается. Как пытается угадать, угодить, расположить. Это было приятно. И одновременно немного чуждо. — Я не ем грибы, — сказала я, стараясь не звучать слишком грубо. Я чувствовала усталость. Оттого, что мне снова приходилось притворяться кем-то, кем я не являлась — веселой, открытой, легкой. Оттого, что я снова была должна рассказывать о том, что ты успел выучить обо мне: о моей нелюбви к грибам, томатам, о своей жизни, интересах, друзьях. Было так утомительно рассказывать обо всем с самого начала. — Вы решили? — подошёл официант. Массимо быстро повернулся ко мне, давая возможность выбрать первой. Я вдохнула влажный, пряный воздух ресторана. — Кампари, — сказала я почти не задумываясь. Он поднял на меня глаза — удивлённые, но тёплые. — Кампари? В такую погоду? — спросил он, будто это что-то говорило о человеке больше, чем я планировала раскрыть. — Мне нравится, — ответила я просто. И в ту секунду воздух немного дрогнул — еле заметно, но достаточно, чтобы внутри что-то отозвалось. Это слово, этот выбор… он принадлежал другому вечеру, другому городу, другому человеку, другой истории. Массимо этого не знал. Он лишь улыбнулся и повторил официанту: — Одно кампари для неё. И… бокал белого вина для меня. Когда официант ушёл, Массимо снова наклонился к меню: — Ты уверена, что не хочешь что-нибудь потеплее? Чай? Вино? Что-то мягче… Я покачала головой. — Кампари нормально. Он смотрел чуть дольше обычного, словно пытаясь понять что-то, что я сама ещё не до конца понимала. Снаружи по стеклу тихо стучал дождь. Люди проходили мимо, слышались приглушённые голоса. Внутри было тепло, уютно, почти правильно — но что-то всё ровно не совпадало. Массимо выбрал пасту для нас обоих, довольный найденным компромиссом. — Надеюсь, тебе понравится, — сказал он. Я улыбнулась. И, возможно, впервые за вечер почувствовала лёгкую вину за то, что разговариваю с ним, но мыслями всё ещё нахожусь в другом городе и рядом с другим человеком, которого давно нет рядом.