Фрагменты жизны Клементины.

Повозка, служившая им домом уже третью неделю, стояла в тени большого дуба. Внутри пахло пылью, бензином и сосновой хвоей. Эй-Джея, завернутого в толстый шарф, Клементина устроила на сиденье, где он мирно сопел, сжимая в крошечном кулаке пустую гильзу от патрона — свою любимую игрушку. Кенни сидел на полу у открытых задних дверей, подставив лицо редкому утреннему солнцу. Старая повязка на его левом глазу посерела и ослабла. — Держи, — Клементина протянула ему сложенную в несколько раз чистую тряпицу, выкроенную из рубашки. — Пора менять. — Опять? — он покосился на тряпку, но взял её. — Только вчера, кажется, меняли. — Вчера это было позавчера, — деловито поправила она, становясь перед ним на колени. Её пальцы, уже давно не такие маленькие и беспомощные, как раньше, легко развязали узел на затылке. — И она воняет порохом. Где ты только её упачкал? Повязка сползла, обнажив то, что осталось от глаза. Рваные, сведенные грубой ниткой края кожи, вечно воспаленное и влажное место — картина, от которой взрослый мужчина мог бы отвернуться. Для Клементины это был просто Кенни. Его лицо. Та его часть, которая стала такой из-за Карвера, когда он взял вину за её проступок. Она видела худшее. Видела, как рождается жизнь, и как она уходит. Это была просто еще одна деталь мира, как криво зашитый ей же шрам на её собственной руке, только важнее. — Ну, как там моя красота? — проворчал Кенни, глядя куда-то мимо неё, в лес. В его голосе была привычная, горьковатая ирония. Клементина, смочив уголок другой тряпки водой из фляги, аккуратно промокла кожу вокруг раны. Он невольно дёрнул головой, сдерживая вздох. — Ничего не изменилось. Всё так же страшно, — ответила она с полной серьёзностью, но в уголках её губ заплясала усмешка. — О, спасибо, что подбодрила, солнышко. — Пожалуйста. Держи голову ровно, а то сейчас получится криво, и ты будешь похож на пирата, который сильно наклюкался рома. — А я разве не похож? — Похож. Но трезвого. С её языка слетали такие фразы всё чаще. Не ребёнка, но ещё не взрослого. Человека, который видел слишком много, чтобы бояться быть честным, и ещё слишком мало, чтобы забыть, как шутить. Она чувствовала, как под подушечками пальцев напрягаются мышцы его скулы. Он всегда нервничал в эти минуты беспомощности, когда она, ребёнок, о которой он когда-то клялся заботиться, заботилась о нём. Он ненавидел быть обузой. Ненавидел слабость. А она ненавидела, когда он молчал и уходил в себя, в тот тёмный угол своей души, где жили Катя и Дак. Смена повязки стала их странным, молчаливым ритуалом, который возвращал его обратно. Новая ткань легла на рану. Клементина взяла концы повязки, чтобы завязать их на затылке. В этот момент Эй-Джей на сиденье кряхнул и издал недовольный звук. Клементина на секунду отвлеклась, глаза её метнулись к ребёнку. Этого было достаточно. — Ой! — она дёрнула повязку туже, чем планировала. — Ай, чёрт, Клем! — Кенни аж подпрыгнул на месте, хватаясь за голову. — Ты что, завязываешь морской узел? Мне ещё голову носить! — Виновата, виновата! — она фыркнула, пытаясь скрыть смешок. — Это Эй-Джей виноват. Он всегда так делает, когда я что-то важное делаю. Нарочно. — Нарочно, — саркастически повторил Кенни, потирая затылок. — Ему месяц от роду, а он уже строит козни. Ясное дело. Она наконец завязала аккуратный узел и поправила прядь его волос, которые стали уже седыми. Раньше она этого не замечала. Сидели так в тишине, прерванной только лесными звуками и ровным дыханием младенца. — Раньше Катя так же ворчала, когда я приходил с моря и весь пропахший рыбой лез её обнимать, — тихо произнёс Кенни, глядя куда-то в прошлое, сквозь стену фургона. — Говорила, что я специально, чтобы её достать. Клементина знала, что это не упрёк. Это было… воспоминание. Дар. Он редко делился такими вещами. Она пристроилась рядом с ним, свесив ноги с заднего борта. — А ты? — спросила она просто. — Что «а я»? — Ты это специально? Кенни обернулся, глядя на неё своим одним, ясным голубым глазом. И в нём мелькнула та самая искра — осколок того человека, каким он был до потерь, до боли, до всего этого ада. Искра, которая зажигалась только в такие странные, спокойные мгновения. — Конечно, специально, — хрипло рассмеялся он. — А как иначе? Это же весело — злить того, кого любишь. Подожди лет до шестнадцати, сама поймёшь. Она почувствовала, как её щёки против воли стали тёплыми. Она отвернулась, делая вид, что проверяет, не проснулся ли Эй-Джей. Любишь. Он говорил это так просто, как о факте. О погоде. О том, что нужно проверить шины. Она не знала, что сказать. В её голове не было красивых слов, как в книгах, которые она уже не помнила. Была только тихая, непоколебимая уверенность, которая поселилась в груди с тех самых пор, как они с группой Люка нашли его на той лыжной базе, два года спустя. Он был её очередной страшной потерей, а потом — самой неожиданной находкой. И теперь он был просто Кенни. Её Кенни. Сварливый, упрямый, сломанный и самый живой человек на свете. — Ну так что, — она спрыгнула на землю, отряхивая колени. — Будешь похож на трезвого пирата ещё пару дней. Доволен? — Доволен, как удав на слоне, — пробурчал Кенни, но потянулся и потрепал её по кепке. — Спасибо, медсестра. — Не за что, капитан, — она снова улыбнулась. — Теперь твоя очередь. Эй-Джея пора менять. И он, кажется, тоже сделал для тебя «сюрприз» в пелёнках. Специально. Кенни закатил глаз и громко вздохнул. — Ну вот, начинается самое интересное. Держись, сынок, сейчас папа Кенни придёт наводить красоту.