gym bro

      Не сказать, что Тодзи очень обрадовался, когда его оповестили о том, что его подвальный зал затопило на метр воды. Можно тогда устроить себе каникулы от зала, расслабиться, наконец-то не спешить после работы в свой любимый, спартанский, аскетичный, лишенный всякой мишуры уютный зал, но нет. Это была плохая новость для дисциплинированного человека, который не пропускает тренировки.       Так ему пришлось купить абонемент в вылизано-стерильный ад рядом с домом. Модный, современный зал на втором этаже стеклянного бизнес-центра на набережной. В таких мало похожих на дисциплину залах всегда ужасная клубная музыка, нужна ебаная сменка, медицинская справка и нельзя кидать гантели. И общий туалет.       И девушки, что качают только, блять, очко. Ни рук, ни спины, никакого функционала — только огромная сочная жопа. Извращенная, тоскливая бесполезность, которая резала его профессиональный взгляд.       Это место нужно взорвать.       Не сказать, что Тодзи счастлив оказаться в человеческом зале, который считает чистым гадюшником. Народу было по понедельникам, как начало клипа у Трэвиса Скотта, поэтому большая часть тренажеров была ему недоступна и просто ебала ему этим мозг. Поэтому он сменил привычной свой график и начал тренироваться по вторникам, четвергам и субботам.       Но, можно сказать, что за неделю, что ходит сюда, симпатичных девушек тут… нет. Кроме одной.       — Ты здесь делаешь? Свободно?       Тодзи, снимавший блины со штанги после тяжелого подхода в наклоне, замер на долю секунды, развернулся к источнику звука — бело-платиновые волосы в небрежном хвосте, голубые глаза, ясные и оценивающие, смотрели прямо на него, не опускаясь ниже подбородка. Она была высокой, но ее глаза были на уровне его носа. Опустил блин на пол с тихим, но весомым бухом.       — Свободно.       Это был их первый диалог за неделю, что он здесь.

***

      Тодзи из тех, кто курит до, во время и после тренировки. Возненавидел этот зал еще больше: в помещении нельзя, сука, курить.       В зале нет ни одного парня, что был бы уровня Тодзи по мышцам, технике и дисциплине. Есть паренек, что открыто подошел и охуел от мышц Тодзи и спросил, в чем секрет, потому что хочет стать таким же, остальные — бездари и делают вид, что качаются. Это сравнимо с тем, что, ты начинаешь замечать, сколько людей хромают, когда сам начинаешь хромать.       Пиар-менеджер даже попросил Тодзи покрасоваться для рекламного рилса зала. Посмотрел как на ебанатку, потому что подобным в его зале никто не занимается. «Потягай железки, покажи бицуху, вены… Нам как раз нужен мезоморф для мотивации!». Тодзи согласился из вежливости. Ну, еще чтоб в комментариях было влажно.       Это все, конечно, видела она. Не самая уродливая.       Тодзи зашел в туалет после снятой хуйни для зумеров, располагающийся прямо у жима лежа, и открыл нараспашку окно, чтобы смачно покурить смачные сигареты. Туалет и мужской, и женский — полный пиздец. Один унитаз, две мусорки, раковина с зеркалом и сушилка для рук. Высунулся, сделал затяжку — на набережную напротив смотрит, на людей и суету. Ему, сука, можно и из окна покурить.       Пока дверь внезапно не открылась и не захлопнулась.       Обернулся — обычно, он в туалете не знакомится. Облегающая спортивная одежда, маленькая грудь, средняя жопа, почти плоский живот.       Тодзи ждал, что она начнет высирать за курение или что она хочет поссать, но нет: достала свою электронку и встала рядом, у окна, у правого бока. Мелко фыркнул, удивляясь такому раскладу.       — Ты типа фитнес-модель, да?       Тодзи сначала не понял, в чем вопрос, а потом как понял.       — Нет, — выдавил он, и его голос прозвучал хрипло от дыма. — Меня просто попросили.       — Я не про то, что тебя сняли, — продолжила она, и теперь ее голос приобрел другую окраску — не праздное любопытство, а конкретный, практический интерес. Она наконец повернула голову, и ее голубые глаза, ясные и прямые, уперлись в него. — Как ты получил такое тело? Химия?       — Раньше было, но сейчас слез с них. Уже как три года нет.       Сатору делает затяжку, кивая уже себе.       — Сильное дерьмо, — выдыхает дым. — Думала, вы скрываете это.       — Кто-то скрывает и пытается себе медали навесить, мне же просто похуй.       — Поражаюсь. Впервые вижу… такого мужчину.       — Ты сейчас флиртуешь?       — Нет, — машет головой. — Я правда в ахуе, каким бывает тело. Три года… и такой результат. Мне бы такую дисциплину.       — А ты сколько тренируешься? — делает затяжку, стряхивая пепел в окно. Лишь бы не сработала ебаная сигналка.       — Ну… три года.       — И до сих пор не знаешь, как накачать жопу, — отпрянул от окна, остатки дыма выдыхая во внутрь туалета. Оперлась о холодную стену, смотря на Тодзи, что выше ее на полголовы. — Даже не знаю, что на это сказать. Грустно потратить три года на тренировки и ничего про них не знать.       Сатору делает затяжку, выдыхает — Тодзи чувствует аромат ягод с мятой.       — Сатору.       — Тодзи.       Тодзи бросил бычок в окно, кивая ей, покидая туалет. Сатору заменила его в окне, покуривая сладкую электронку.

***

      Подвальный зал, к сожалению, починят не скоро: хозяин в общем чате сообщил, что пострадали все тренажеры, и нужно покупать новые и делать капитальный ремонт, а это — не быстрый процесс. Так прошел месяц, как Тодзи ходит в «модный и молодежный» спортивный зал, где неон, протеиновые коктейли на овсяном молоке, соевые долбаебы с камерами и один туалет на всех.       Его почти все устраивает. Даже большое количество малолеток, которых не привык видеть.       Его почти все устраивает. Даже большое количество девушек с задницами. В моменте легко может встать, но Тодзи контролирует этот момент.       «Почти» — не все.       Стоит у окна, отдыхая между подходами в жиме ногами. В легком отстранении, с пульсом, постепенно возвращающимся к норме. В метрах двух справа, на ягодичном мостике, работала Сатору. На штанге болтались блины на тридцать пять килограмм — для нее вес смехотворный. Выполняла повторения без видимого усилия, ритмично, как метроном. На ногах — новенькие белоснежные кроссовки, которые еще не успели впитать запах пота и резины. Тодзи неприкрыто наблюдал, скрестив руки на груди. Его взгляд был не похабным, а скорее… техническим. Скучающим и критикующим одновременно.       — Что? — отозвалась белобрысая, делая пятый подходит из пятнадцати. — Не смотри на меня так.       — Ноги нужно шире расставить. И таз выше в верхней точке.       Тодзи — циничный, наблюдательный, с внутренней иронией.       — Учить вздумал? — язвит она.       Сатору — резкая, прямая, с богатым похуизмом и нарочитой грубоватостью. И миллионными депозитными счетами на фоне экзистенциальной тоски.       — Ну, некоторые ко мне обращаются за советом. Вы все здесь тренируетесь по десятку лет, а толку нет.       Сатору от такого жирного намека зависла в мостике. Покосила взгляд, хмыкнула.       — А кто сказал, что моя цель — твой «толк»? Может, я просто от скуки тут время убиваю. Или папочке нужно, чтобы дочка не слишком заплыла жирком на его содержании.       Да. За месяц нахождения тут, они сблизились. Не в романтическом смысле — в смысле взаимного сканирования. Тодзи многое выудил из ее язвительных реплик: не работает, живет на проценты, изредка богатые родители подкидывают карманные деньги. Взамен золотой клетке — обязательное участие во всех делах семейного бизнеса, который до сих пор ее не то чтобы сильно интересовал. Могла бы стать генеральным директором, если бы захотела — сомнений в ее хватке не было. Но она не хотела.       Тодзи усмехнулся, скрестив руки. Картина вырисовывалась четкая, как контракт на дорогой бумаге с водяными знаками.       — Понятно. Значит, твой «прогресс» — это побочный эффект. Бунт против папочки, выраженный в килограммах на штанге. Оригинально. У такого всегда должен быть успех и огромная сочная жопа, Сатору.       — Хочешь сказать, у меня нет жопы?       — Вообще.

***

      На новой утренней тренировке Тодзи встает сзади нее, по ее же просьбе, потому что она устала делать приседания со штангой на плечах с болью в коленях. Не касается ее, не прижимается — нет, это будет слишком для их странных зальных взаимоотношений, где, ему порой кажется, что она специально приседает перед его ебальником в леггинсах с пуш-ап эффектом. Может, ее техника очень хромает, но признается: в ее компании его не тянет свести общение с противоположным полом до нуля.       Тодзи наблюдал все: как дрогнули ее трапеции, когда гриф лег на плечи, как напряглись мышцы кора, пытаясь стабилизировать вес, который был для нее еще непривычно серьезным. В теории, делала правильно: ноги на ширине плеч, носки чуть развернуты, спина в нейтральном положении. Но в ее движении была какая-то механистичность, будто скопировала картинку из учебника, а не слушала свое тело.       Тодзи смотрит на ее ноги в серых леггинсах, на задницу, на положение ног — Сатору видит все, куда он смотрит, через зеркало напротив, и даже периодически специально выгибается поглубже.       — Ты задерживаешь дыхание. На самом сложном участке. Выдыхай на усилии, когда встаешь.       Сатору не ответила, опустилась в следующее приседание. Гриф, украшенный двумя красными блинами по десять килограмм, выглядел на хрупких плечах враждебным.       — Глубже, — сказал Тодзи. Голос был низким, почти гипнотическим. — Почувствуй растяжение в бицепсе бедра.       Она замерла в нижней точке, ее бедра дрожали от напряжения. Он видел, как побелели ее пальцы на грифе.       — Теперь выдыхай и вставай. Не тащи вес спиной. Оттолкнись пятками от пола. Представь, что разрываешь землю между ног.       Сатору с сильным, хрипловатым выдохом рванула вверх. Это было некрасиво, неидеально. Колени подались внутрь, корпус подался вперед. Но она сделала это. Прошла через самую слабую точку.       — Локти подведи под гриф, — тут же скорректировал он, не давая секунды на передышку.       Она поправила положение, ее лицо было красно от натуги, но во взгляде, мелькнувшем в зеркале, читалась не злость, а азарт. Ухмыляется: ему определенно идет быть сзади девушки.       — Здесь ты не на благотворительном аукционе, где нужно просто постоять со штучкой на плечах. Здесь нужно работать.       — Блять, да знаю…       Снова опустилась, на этот раз решительнее. Движение стало чуть более плавным, чуть более уверенным. В зеркале видела, как он стоит сзади, убрав руки в карманы серых спортивок, и наблюдал, как она выдыхает на подъеме. Тодзи не понял, в какой момент смотрит на жопу не с технической точки зрения, а потому что она охуенно круглая в приседе.       Упс.       Может, тренироваться в зале с большим количеством девушек нет ничего зазорного.       Тебя хватит на две минуты в наезднице?       После шестого повторения ее ноги подкосились, и он помог с грохотом поставить штангу на упоры.       Выдохнула, сгорбившись, опершись руками о бедра.       — Хорошо? — спросила она, не оборачиваясь, голос сиплый.       — Меня стошнило, — ответил Тодзи, но в его тоне не было насмешки. — Тебе нужно работать без веса, с пустым грифом, пока ты нормально не начнешь чувствовать свое тело.       — Я не могу делать настолько плохо, Тодзи. Я-то вижу результат за эти годы, а не ты, — ее рука отмахнулась в сторону стоек с гантелями, будто показывая на невидимые трофеи. — У меня есть цифры.       Он не сдвинулся с места. Его молчание было хуже любой критики.       — Так что ты предлагаешь? Снести все и начать с нуля?       — Ты сейчас заплачешь, — бросил он, глядя в ее глаза. — Научись дышать сначала, а потом уже правильно спину держать.       Тодзи развернулся на пятках и ушел к своим гантелям, чтобы вернуться к пампу бицепса, но Сатору увязалась за ним. Не обернулся, взял в руки две тяжелые гантели, встал перед зеркалом. В отражении видел, как она остановилась в пару сантиметре от него, все еще тяжело дыша, руки в боки.       — Что? — бросил он в зеркало, начиная сгибать руку. Мускул напрягся, вырисовывался под кожей четкими, твердыми гранями. Воу.       — Я не заплакала. И дышать я умею. С рождения, если ты не в курсе.       Медленно опустил гантель, не сводя с нее глаз в зеркале. Уголок рта дернулся — не в улыбку, в едва уловимую гримасу азарта.       — Поздравляю с базовым инстинктом выживания. Теперь иди и примени его к приседу. Как я показал.       Сатору щурится, будто пытаясь найти в его изобилии сарказма то самое, что видит в нем, пока он был сзади и пялился на ее задницу.

***

      Через пару дней он понимает, что на него косо смотрят: он общается и помогает девушке, к которой все бояться подходить знакомиться и никому не улыбается. Кто-то нищеброд, кто-то трус, кто-то боится ее неулыбчивое лицо, словно Сатору откусит голову и сожрет, не запивая. Некоторые мужики, с которыми успел стать «братьями по залу», даже спрашивают, что в ней такого. Тодзи нечего ответить: Сатору легкая по характеру и, впрочем, жопа у нее есть. Да и глаза красивые, да и шутит смешно. Да и золотые сережки, кольцо, браслеты за сотни тысяч и кроссовки за десятки тысяч. С ее уровнем тяжело найти достойного.       Ладно, жопа почти у всех есть, а чувство юмора, чтобы его рассмешить — нет. Особенно, если его женщина рассмешила.       В зале много разных девушек. Тодзи предпочитает лишний раз с кем-то не контактировать, потому что у него слишком хуевая социальная батарейка, и лишнее общение только раздражает, а на восстановление потребуется три банки энергетика и килограмм еды. С мужиками попроще, конечно, но очень много уебков, с которыми даже вне зала не о чем разговаривать, — все еще надеется, что подвальный зал поскорее починится и съебет отсюда, как из страшного сна.       — А ты где работаешь?       Ее голос раздался неудивительным образом. Сатору материализуется спереди, мешая Тодзи спокойно курить у входа в зал. Они закончили тренировку и мирно раскуривают одну сигарету на двоих: проценты придут завтра, а денег осталось только на такси бизнес-класса и онигири. А у него последняя сигарета и магазин не рядом. Сука. Бля.       — Грузчиком.       Сигарета замерла у ее губ на секунду. Посмотрела на руку, держащую телефон. На широкую ладонь, зажившие старые шрамы, на выпуклые вены на предплечьях, которые минуту назад помогали ей ставить штангу на упоры. Годжо заметила, что Тодзи сильно отличается от большого количества мужчин. По крайней мере тем, что ему похуй, что его спортивки в какой-то ебаной краске, которая не отстирывается, он никогда не воняет, что хочется отрезать себе нос, чистые волосы, просто охуетительное тело и высокий рост. Главный плюс из всего этого — Тодзи может пропотеть как свинья и не вонять. И выглядеть с потной широкой спиной исключительно сексуально.       — В… каком-нибудь магазине? — уточнила она, не зная, как выглядит эта работа вне киношных штампов.       Тодзи фыркнул, коротко, беззвучно. Перевел на нее взгляд, забрал сигарету.       — В логистике. Приезжает фура, открывается кузов. Внутри — паллеты с чем угодно. Нужно все сгрузить, внести, расставить по местам. Иногда — под дождем. Иногда — ночью. Часто — быстро, — выдохнул дым тонкой струйкой. — Не всегда чистая работа. Много чернухи, за что, собственно, хорошо и платят.       — Чернуха?       Тодзи морщится, и это не просто гримаса — легкая вспышка раздражения, словно поймал на наигранном неведении.       — О, только не делай вид, что в вашем семейном бизнесе нет чернухи, — бросает он, и дым из его ноздрей выходит резче.       — У нас все легально, в отличие от твоих контейнеров без маркировки.       — Она есть везде, где проебывается закон или инспектора. Только у вас ее присыпают сверху юридическими формулировками, крахмальными рубашками и аудиторскими отчетами. Запах тот же, только духи дороже.       — Тодзи, у нас юристы есть.       — Пиздеж, — делает последнюю затяжку и передает бычок.       — Свечку держал?       — Я знаю, что такое работать с бизнесменами, наверное, даже лучше тебя.       — Ты тягаешь паллеты, разгружаешь контейнера и подменяешь отчеты.       Докуривает, бросает фильтр в мусорку и смотрит на Тодзи — тот смотрит в ответ неоднозначно, словно хочет что-то сказать, и она не должна догадаться, что именно. Сатору опережает:       — Я знаю, что ты смотришь на мою жопу, которой, по твоим словам, нет.       — Было бы грустно, если бы я не смотрел на женские задницы. Не находишь? — фыркает.       — Логично, но не в твоем случае. В подвальном зале нет девушек?       — Жены кентов — не более.       — Тяжело, наверное, качку с высоким тестостероном без бабы.       — Каждый день рыдаю как сука в подушку и потом дрочу в душе.       — Ммм…       Тодзи улыбается, когда улыбается она. Ровные белые зубы, ясные голубые, почти алмазные, глаза, красивые платиновые волосы.       — Ты улыбаешься?       — Редко. И не перед всеми.              — Ого, я в ахуе. Завтра вечером что делаешь?       Предложение повисает в воздухе, легкое и дерзкое.       — А что предлагаешь? — все еще улыбается. Змея.       — Ко мне.       — Так сразу?       — Не сразу. Мы с тобой больше месяца общаемся, а обычно я трахаю уже на половине первого свидания.       Сатору игриво проводит пальцем по напряженной груди — ебать она у него каменная — и не убирает улыбочку с лица, поднимая зрачки на него.       — Приходи на вечернюю тренировку, а не на утреннюю.

***

      Годжо определенно знает, что игра стоит своих свеч. Во-первых, она в этом зале почти три года и за все почти три года она видела парочку мужчин, которые действительно имеют около накачанное тело, во-вторых, у девяносто восьми процентов земного шара нулевое чувство юмора, в-третьих, ей критически важно, чтобы мужчина, который стреляет на нее взглядом, был выше нее и не вонял. Сатору была метр семьдесят восемь и, да, сука, — рост мужчины супер важен в ее мире.       Тодзи выше — значит, с ним можно вести диалоги, а не смотреть, как на кусок дерьма, что дышит в лобок.       У Тодзи есть шрамы. А если мужчина в шрамах, то Сатору понимает, что перед ней мужчина, а не мальчик.       Ей не нравятся мужчины, которых много. Которые лезут с общением, присутствие заставляет задыхаться, на которого смотреть стыдно, который не пахнет мужчиной. Тодзи своим появлением показывал, как надо ебашить, какой нужно получать результат за годы тренировок и что он этим не кичиться.       Сатору еще на первой встрече поняла: надо.       Тренировка выдалась на задницу: приседания, румынская тяга, выпады. Тодзи, конечно, видит это все, как пампится ее жопа и как Сатору накрасила ресницы, что вызывает внутреннее чувство победы. Вечерние тренировки — это особый вид издевательства: много народу, шум перебивает музыку, никто за собой не убирает веса, очередь на тренажеры, — именно поэтому Годжо предпочитает ходить с утра, когда народу поменьше, есть Тодзи, и настроение задается на весь день.       На этой тренировке они из принципа друг с другом не контактировали, но Тодзи иногда поглядывал на ее технику. Она явно сегодня специально качает задницу, чтобы она была больше.       Тодзи заходит в туалет, не закрывая его. Открывает окно, достает сигареты и зажигалку — в туалет вновь заходит белобрысая. На ней нежно-голубое боди с короткими рукавами, обтягивающее каждый изгиб торса, и крошечные шортики, которые заканчивались прямо под складкой накачанной, наполненной кровью задницы. Одежда кричала о таком намеренном соблазне, что это уже переставало быть намеком и становилось заявлением.       Обернулся, замечая ее у двери и как она защелкивает замок от посторонних.       — Кто-то мог видеть, что тут нас двое.       — Пусть видят. Боишься сплетен? Или того, что подумают эти пацаны на жиме лежа, которые все равно на меня пялятся? Я привыкла, что про меня думают что угодно. Обычно неправду.       Тодзи облокотился на подоконник, делая затяжку. Годжо подходит ближе.       — А сейчас будет правда, — парировал он. Пространство было таким тесным, что ее шаг почти стер дистанцию между ними. — Правда в том, что мы оба здесь. Заперты. И ты явно пришла не для того, чтобы поправить макияж.       — Качки еще и умные?       Годжо приближается на расстояние ресниц и коротко целует Тодзи в губы, тут же отстраняясь с чмоком. Тодзи посмотрел на нее, потупил, переварил непонятное телодвижение, повел бровью. Ее губы были мягкие — значит, ему не придется ненавидяще терпеть филлер.       Не двинулся с места, не убирая сигарету с пальцев. Интересно смотрит на интересную Годжо.       — И что это было?       — Заебалась напал сдерживать.       Ладно, зато Тодзи свой не сдерживает: бросает недокуренную сигарету в окно и грубо притягивает ее за талию в грубый поцелуй с языком, накрывая ее собой. Закрыл глаза, увел нос в сторону. Сатору не пришлось даже на цыпочки вставать: ее рост позволяет не утруждаться. Тяжело дышат, хотят большего, лапают друг друга, отдавая контроль над углом, глубиной, ритмом поцелуя.       Пальцы впились в мокрую ткань, ощущая под ней стальные, упругие валики мышц, которые дрожали от недавнего напряжения и от нового, текущего и жаркого. Она чувствовала каждый его вдох, каждое движение ребер.       Тодзи просто ахуетительно целуется.       Первая проверка прошла успешно: ему понравилось, как она целуется.       

***

             После тренировки Годжо не пошла в душ. Об этом она и попросила Тодзи, глядя на него снизу вверх, пока вытирала пот с подбородка. Ее боди под грудью потемнело от пота после изнурительной тренировки ног, а рашгард Тодзи, обтягивающий торс, пах металлом, тяжелым железом и работой на пределе — он сегодня громил спину и руки.       Они оказались у него дома с пугающей, почти оскорбительной скоростью — меньше чем за пять минут. Он жил через дорогу от зала, в безликой многоэтажке, чьи подъезды пахли тоской и чужими жизнями.       Годжо бросает спортивную белую сумку на его кроссовки, стоило ему отпереть входную дверь и пропустить ее первой. Не дала ему согнуться, чтобы поправить — ее руки уже впились в его шею, губы нашли его губы с такой жадностью, будто он заплатил шестизначную сумму. Тодзи ответил сразу, без прелюдий, углубив поцелуй до предела, темноты в глазах, хриплого стона в горле. Хотел забрать у нее все — воздух, мысли, эти дурацкие комплексы, все девять ее кошачьих жизней. Его ладони, шершавые от грифа, сомкнулись на ее ягодицах, плотных и упругих от памп-эффекта, — не зря старалась.       Тактичность и нежность сгорели еще в лифте. Шли на поводу у голой, капающей неделями похоти, которая вот-вот должна была взорваться в проблему для обоих, если ее немедленно не решить.       Годжо сжимает черный рашгард от напалма, Тодзи сжимает чужую задницу.       Он не уверен, что после этого его не начнут преследовать.       Оказываются в спальне, где только одна кровать с одной подушкой и окном напротив. Банки энергетика, грязная спортивная одежда, пустые пакеты из круглосуточного магазина, пачка сигарет на полу и зажигалка с пепельницей. Серо-белые тона, никакого неприятного запаха — только мужской одеколон, одиночество и нелюбовь к постоянству. Сатору помогает ему снять рашгард через голову и зависает: его голое тело заставляет просто, блять, зависнуть, ведь оно выглядит как гребанная скульптура. Широкие плечи, рельефный пресс, выступающие вены на руках. Ни единого волоска на груди. Ни растяжек, ни следов татуировок. Чистая, холодная, отточенная плоть.       — Я сейчас начну комплексовать.       — Почему? — Тодзи не стал шевелиться, позволив ей себя разглядывать.       — У меня живот и сиськи меньше твоих.       Тодзи от абсурдности высказывания фыркнул, хотел бы заржать, но сдержался.       — Самая идиотская вещь, которую я слышал за сегодня, — произнес хрипло, голос был груб от только что закончившегося поцелуя и сдерживаемого нетерпения. — А сегодня я видел, как новичок пытался жать лежа, сидя верхом на грифе.       Его руки двинулись вверх, скользнули по талии, нашли ребра, затем — нижнюю линию груди.       — У тебя нет моего живота. У меня — пресс, это другое. А твой… — руки потянулись к лямкам боди, снимая их, оголяя маленькую — действительно — грудь, спуская боди до лобка. — Твой нужен, чтобы быть мягким. И чтобы на нем оставались следы от моих пальцев.       Он даже не будет кидаться претензиями, что за столько лет в зале у нее не появились кубики.       Ей они не нужны.       Сатору тяжело стонет, тело еще не успело высохнуть и остыть после тренировки. Тодзи замечает легкую влажность, но не обращает на это сильного внимания: после тренировки секс и все его подвиды по-особенному страстны и неумолимы. За месяц, сколько они знакомы, Сатору поняла: Тодзи может, но не хочет врать. Ему это просто неинтересно — ему интересно как люди реагируют на правду, которой в мире осталось крайне мало. А реагирует она достойно: стоном и вязким поцелуем, прикладывая ладони к напряженным кубикам пресса.       Ее кроет.       Его, качка, действительно не смущает ее живот, который является ее главным комплексом.       Бля.       Сатору улыбается. Женские стоны накрыли одинокую мужскую спальню.       И решает поиграть с огнем: ладони упираются в его грудь, и делает слабую, театральную попытку оттолкнуть, разорвать подогревающий поцелуй. Игра, вызов, проверка границ — знает, что терпеть не станет. Его реакция молниеносна и не оставляет места для шуток: сильные руки, привыкшие рвать мышцы и металл, хватают ее с нечеловеческой легкостью, словно весит не больше спортивной сумки, и резким движением разворачивает и вминает в прохладную стену у двери. Спиной к себе. Удар о поверхность выбивает из легких кислород, на секунду в глазах темнеет.       — Пытаешься дразнить?       — Разве это не заводит?       — Ну, спроси свою щеку.       То, с какой силой и резкостью впечатал ее, вызвало дрожь в коленках и бетоне. Если бы Сатору была в пубертате, она бы уже кончила от такого. Тодзи сцепил ее руки за спиной, наблюдая ее рельефную спину, косой голубоглазый взгляд, покрасневшие щеки. Второй рукой поправляет белые волосы до плеч, которые слегка попали ей в рот. Грубая сила и поправка волос — вот, что сбивает с толку. Внезапная внимательность к детали. Ладно: Сатору уже на грани словить оргазм.       Тодзи легким движением спускает боди до колен. На ней только леопардовые стринги.       Она нагибается, касаясь задницей его члена в серых спортивках, и начинает тереться из стороны в сторону. Его рука, сковывавшая ее запястья, дернула вниз и вперед, заставляя спину выгнуться дугой, а ягодицы еще навязчивее прижаться к члену. Другая рука впилась ей в белые волосы у затылка, не причиняя боли, но полностью лишая возможности движения головой. Она была зафиксирована, как в тисках, и каждое ее легкое колебание теперь лишь сильнее втирало ее в него.       — Сучка.       Его бедра совершили короткий, резкий толчок вперед, вдавливая упругость спортивных штанов в ее мягкую плоть. Не для удовлетворения — демонстрации. Годжо отчетливо чувствует, как член Тодзи заливается кровью, как он трется между булок и что ему охуенно от такой игры. Ей, впрочем, тоже охуетительно от хвата в волосах и такого отношения. Она не имеет права голоса: его квартира, его спальня, его руки и хер. Ничего, что принадлежит ей. Белая кожа от возбуждения слегка покрывается краснотой, пытается посмотреть через плечо — Тодзи замечает румянец и пьяное вожделение.       Ее определенно нужно трахнуть до комы.       Тодзи разворачивает к себе лицом. Годжо пялится на него, вот-вот стечет по стене, как жижа.       На лице ухмылка, на щеках и ушах румянец, губы не смыкаются. Тодзи стоически смотрит на нее, фантазируя все виды издевательств над этими телом и ртом. Сатору на самом деле в его глазах была красивой, платиновой и горячей штучкой, которую хочется испробовать в деле. В кого она пошла такая?       Тодзи неинтересно, в мать или отца. Ему интересно, как ее тело реагирует. Два пальца — указательный и средний — двигаются не как ласка, а как исследовательский зонд. Скользят по центру, между ее маленьких, упругих грудей, и кожа под ними тут же отвечает мурашками, а соски твердеют; ему интересна эта реакция — немедленная, животная; ему интересно вести эти пальцы вниз, по плоскости живота, мимо пупка, к теплой впадине лобка, где начинается резинка леопардовых стрингов. Если бы могла раствориться в стене — она бы растворилась.       Рука резко заныривает под резинку стрингов. Шершавые пальцы находят свою цель без промедления — клитор, уже набухший и пульсирующий, влажные складки, и наконец — сам вход, горячий и сопротивляющийся лишь первые доли секунды. По холостяцкой спальне прошелся громкий женский стон.       Звук низкий, надрывный, вырванный из самой глубины.       Девчонка тянет в поцелуй — Тодзи поддается, закрывая глаза. Углубляет пальцы. Сгибает внутри, растягивает, удовлетворяет собственные желания. В ней тепло, влажно, узко и душно, а сама Годжо тяжело дышит в поцелуе и течет. Высовывает пальцы, чтобы увидеть смазку на своих пальцах и то, как Сатору хватает эту руку за запястье и облизывает пальцы.       Его кроет.       Ее язык — горячий, настойчивый, почти жадный — скользит по шершавой коже, счищая с нее ее же собственную влагу. Он забирает контроль, надавливая пальцем на нижнюю челюсть, хватая за подбородок, и смотрит, как она обсасывает средний палец.       Манипуляции бьют по базальному слою сознания, обжигая и принижая.       Он не может больше терпеть инверсию власти: бросает себя на кровать, утягивая Годжо за собой, на жесткий матрас. Сатору привыкла к пушистым матрасам, где ты тонешь, а не к ебаному бетону, но, видимо, Тодзи все устраивает.       Она не набрасывается на него сверху, не занимает позицию власти — устраивается рядом по правую руку. В одних стрингах, на которых уже проступило темное, влажное пятно. Она просто ложится, как будто это ее половина, а Тодзи уже повернулся на бок, лицом к ней, подперев голову согнутой в локте рукой. Его обнаженный торс — карта напряженных мышц, каждый рельеф бицепса и дельты, каждая прожилка — на расстоянии вытянутой руки. Небрежно подстриженная черная челка падает на ресницы, но не скрывает зеленого взгляда. Взгляда, который не набрасывается. Наблюдает.       Молчание густое, тягучее, нарушается только их дыханием. Он смотрит на нее так, будто видит впервые. На растрепанные, прилипшие ко лбу пряди, полуоткрытый рот, с которого только что стерли его следы, грудную клетку, которая вздымается все еще часто и глубоко. Черно-леопардовые стринги. Тонкий намек на животность, прикрывающий все ту же дикую, сырую готовность.       Его свободная рука медленно протягивается. Не к груди, не между ног. Кончики пальцев касаются ее боковой поверхности, чуть ниже талии, там, где мягкий изгиб ее бока встречается с жестким матрасом. Легкое, почти невесомое касание. Следующим движением он мог бы схватить, притянуть, прижать, но он просто… вновь наблюдает реакцию.       Сатору подрывается, чтобы пихнуть его и повалить на спину, но Тодзи пихает сильнее и быстрее, заставляя снова упасть на спину.       — Это было нагло, — говорит он, спокойно смотря на ее лицо.       — Я хочу тебе отсосать.       — Ага.       — Тодзи, снимай свои сучьи спортивки!       — Хочешь поиграться — будет тебе игра.       Свободной рукой проводит по ней пальцами нежно, скользя от ложбинки между грудями, вниз, по напряженной линии живота, ни в коем случае не надавливая и не царапая. Сатору почти захныкала как девка ебаная, ведь он явно, сука, пытает. Ее дыхание сбивается, становится хаотичным, поверхностным. Все тело дергается мелкой, неконтролируемой дрожью — не от страха, а от мучительного ожидания. От того, что он знает, а она — нет.       Вызывающе раздвигает ноги, прикасается к себе, засовывая руки под стринги. Мнимая попытка вернуть контроль над ситуацией, заглядывая Тодзи в глаза, лежа с ним на одном уровне. Тодзи стоически молчит, ничего не предпринимает — только поднимает руку и зажимает сосок. Будто знает, что ей нужно, но на самом деле просто использует проверенные приемы.       Годжо делает проще: первым движением развязывает узелок на спортивках рукой, что была ближе всего к ним, а вторым движением стягивает их ниже, обнажая стояк под боксерами. Тодзи в моменте прерывает ее, доставая из-под кровати лубрикант без запаха.       — Ты, что, дрочишь? — плохая плоская шутка, но Тодзи, какого-то хуя, заржал.       — Ни в коем случае.       Ответ был настолько плоским и быстрым, что звучал как чистая правда.       Когда Сатору сдвинула боксеры и взяла в руки массивный тяжелый хер, она убедилась во второй раз: игра стоила, сука, своих свеч. Смазала, демонстративно даже сплюнула, заставляя Тодзи напрячься, и приступила дрочить. Лицо удивление не выдало, зато стон от растирания — еще как.       Ее, конечно, можно трахнуть в рот, чтобы получить все стадии удовольствия, но нет. Неинтересно.       Тодзи наблюдает за ее движением — ритмичным, методичным, до странного умелым. Ладонь скользит не по всей длине, а сосредоточено на самой чувствительной верхней трети, сжимая головку именно так, как надо. Эта техника… она не от самоучки. Она от человека, который знает, что делает. Или которому хорошо объяснили.       — Бывший любил, чтобы ему дрочили или почему ты так хорошо это делаешь? — постанывает, когда Сатору очень хорошо прошлась круговым движением по стволу.       — А тебе все расскажи…       Интересно, конечно, какой бывший научил ее так сжимать член, но это не его дело. Его дело — здесь и сейчас, как она дрочит его член, сплевывает на его член и дрочит самой себе. Здесь и сейчас, потное женское тело, рука на члене, теплая и влажная от смазки. Убийственная химия, которую не найти в аптеке.       Это совсем даже неплохо — это, черт возьми, охуетительно.       А потом делает то самое движение — особое, хирургически точное проведение большим пальцем по уздечке. И его, непробиваемого, каменного идола, перекосоебило. Сжимает зубы, умирает от удовольствия и от вида. Сатору ловит момент, появляется перед глазами, на переднем плане, берет член в рот — Тодзи перекосоебило еще раз. Влажные движения, тупая голова двигается вверх-вниз, круговые движения языком и похабные звуки. Задница почти у его лица — двумя руками снимает с нее стринги и кидает их на пол, чтобы вновь в девку засунуть два пальца.       Годжо громко простонала, когда он задвигался, вырывая член изо рта. С губ до головки тянется нить слюны.       Их кроет.       Сатору не смотрит в глаза, потому что сидит сбоку. Обсасывает уже не пальцы, а хер, насаживаясь на все три фаланги двух пальцев. Тодзи фингерит ее, а девочка от одних пальцев ловит передоз. Тела напряглись в одну тетиву. Рот приоткрылся в беззвучном крике, глаза, остекленевшие от наслаждения, пристально смотрели на ее спину, ягодицы, место, где его пальцы исчезали в ней. Контроль трещал по швам. Ленивый секс для активных: что может быть роскошней?       Сатору делает глубокий заглот — Тодзи второй рукой давит на макушку, заставляя задержаться в глубоком отсосе подольше. Да, рвотный рефлекс стоит того. Даже ее слез на щеках и громкого выдоха, чтобы отпрянуть, словно стрела от выстрела, и плюхнуться задницей на ладонь Тодзи. Долго в отсосе ее не хватает: болит челюсть, рвотный рефлекс, большой и толстый член.       — Тренирую все, кроме глотки.       — Нет дисциплины в этом вопросе?       — Постоянного… тренажера.       Сатору ухмыляется после слов, поглядывая на Тодзи.       — Мой член не против научить тебя отсасывать.       — Я, бля, и не сомневалась, пупсик.       Тодзи перекосоебило сначала от «пупсик», а потом от ее в наезднице.       — Резинка? — спрашивает она, и Тодзи выуживает квадрат презерватива из кармана спортивок, что спущены до уровня квадрицепса. — Надолго меня в наезднице не хватит.       — Я в курсе.       Сама направляет член и первое движение прошло до самого конца, хлопая бедрами.       Тодзи перекосоебило в четвертый раз, Сатору — в тысячный.       Годжо удобно устраивается, упираясь руками об грудь, и скачет: ритмично, долго, с похабными звуками, не затыкая блядский блестящий рот. Ее тело горит от вида и чувств, глаза не могут насытиться телом напротив. Тодзи подхватывает за задницу, помогая скакать, но, сколько не качай ноги, в наезднице долго не пробудешь. Нирвана ударяет в мозг, как высокая доза наркотика, Годжо постанывает и закатывает глаза: блять, с каких пор ей похуй на живот в позе наездницы?       Тодзи хватает ее за шею, притягивает к себе. Нависает над ним, выставляя руки сверху головы, привстает, чтобы отдохнуть, и он задает свой темп. Белые волосы слипшимися патлами свисают, но его лица не достают, и громко стонет. Фрикции для девочки и правильный угол становятся фатальными — она депортируется с этого мира.       — Я не умею кончать, — внезапно вываливает она. — Я… блять. Не в этой позе.       Тодзи чуть замедляет ритм, но не выходит из нее. Изогнул бровь.       — А в какой умеешь?       — Раком.        Тодзи ставит ее раком. Вставляет. Двигает бестолочь на себя, чтобы ноги с кровати свесила, и приступил самостоятельно двигаться и контролировать глубину. Каждый удар ягодиц о бедра отдавался гулким шлепком, смешиваясь с ее приглушенными, захлебывающимися воплями в подушку. Годжо сжимает чужую простынь, второй рукой прикасается к себе. Он не оставляет ее равнодушной к этим глубоким и равномерным толчкам — Сатору кончает через тридцать секунд.       Бело-красное парфе содрогнулось, спина выгнулась дугой, стоны превратились в надрывной визг. Тодзи не посмел остановиться или сбавить темп — Сатору кончала слишком громко, слишком сладко, слишком… эмоционально.       Наблюдал, как она разваливается на куски, и это зрелище было для него самым сильным афродизиаком.       Тело стало одним сплошным нервом. Мозг, отключенный оргазмом, медленно, с трудом пытался собрать осколки сознания в нечто внятное. Хотела что-то сказать — колкость, стон, свое имя, его имя, — но язык был тяжелым и ватным, а в горле стоял ком из хрипов и слюны. Мозг в ауте. Полный, беспросветный, блаженный.       Тодзи хватает ее за волосы, как за поводок, тянет на себя. Задница волнами идет от фрикций. Грубые, глубокие, смазливые движения. Тяжело дышит, чувствуя, как догоняет оргазм. Парочка минут — Тодзи, вытащив и сняв презерватив, кончает на ее задницу. Замер так на несколько секунд, тяжело дыша, тело слегка дрожало в остаточных спазмах. Волосы не разжал — на себя потянул, потное тело к потному телу после двойной тренировки и просто неебического кардио.       — Ты сжимаешь так, что я бы даже сказал, что ты еще как умеешь кончать.       — Просто пиздецки обожаю эту позу.       — Я заметил.       Тодзи нужна сигарета, энергетик и килограмм риса с говядиной. Срочно.       Отпустил ее волосы и молча, без суеты, наклонился и достал пачку сухих бумажных салфеток. Не стал вытирать ее сам. Просто протянул пачку ей в руки, ее пальцам, которые все еще слабо дрожали.       — Когда-нибудь пробовала такой вид кардио?       — Да, но, блять, не такой, — оглядывается, явно намекая на самого Тодзи, что устроил ебаный пиздец вместо кардио.       — Намного эффективнее и не такое унылое.       — У тебя есть сигареты? Мне срочно нужен никотин.       — На кухне полная пачка.       Сатору быстро вытирает себя, скомкала все салфетки в руку и встала на дрожащие кривые ноги, напротив атлетичного Тодзи. Дурацкий, наигранный кокет — закрученная на пальце прядь, закушенная губа. Тодзи смотрел на это, и в его зеленых глазах вспыхивала искра чего-то между раздражением и диким любопытством. Кто, блять, так себя ведет?       — Побудешь моим тренером вне зала?       Тодзи от смеха фыркнул.       

***

             Через три месяца, подвальный зал починили. Хозяин перекрасил стены, поменял полы и купил современные тренажеры. Тодзи без раздумий вернулся в родненький зал, где каждый друг друга знает. Светлые тона, новые тренажеры, знакомые люди, любимая раздевалка, отсутствие долбаебов и ебаного миндалевого молока — вот, что дает жизни вкус. Не стал дохаживать абонемент в том зале, а просто взял и съебался, хотя там были люди, с которыми можно было перекинуться парочкой черных шуточек.       Он их притащил сюда со скидкой по «Пригласи друга» и ту самую «не самую уродливую». Никто не в минусе.       Годжо бесперебойно трахает три месяца. До, после тренировки… неважно. В основном, после. Иногда не получалось, потому что у богатой девочки есть созвоны по бизнесу, который ненавидит. Не только в зале тренировал, но и в постели, и за три месяца она действительно преисполнилась в умении отсасывать. Ему бы такое количество энергии, как у нее.       И вот, после особенно изматывающей совместной тренировки на ноги, когда ее мышцы горели, а голова была легкой от эндорфинов, он, уже в ее просторной ванной комнате, обливаясь теплой водой, бросил через плечо:       — Замерься.       Она, стоя под другим душем, замерла, не поняв.       — Что?       — Объемы, — он сказал это так же просто, как мог бы сказать «иди нахуй». — Месяц назад просил начать отслеживать. Ты забила. Сейчас замерь.       — Я, блять, в душе.       — Мне похуй?       Сатору, сквозь шум воды, фыркнула, но не с обидой. Молча вышла из душа, не вытираясь, оставила после себя мокрые следы и достала из тумбочки с косметикой сантиметровую ленту. Забытый подарок стилистки, который использует крайне редко.       Тодзи не выходит из душа, намокает, смотрит на нее через запотевшее стекло.       Она, стараясь не смотреть на него, обернула ленту вокруг груди. Потом — талия, чуть выше пупка. Потом — бедра, в самом широком месте. На ее лице было громкое удивление и смех.       — Ну? — спросил он, не двигаясь с места.       — Грудь плюс полсантиметра! Бедра… плюс три. Талия минус два! Ахуеть! И это даже с учетом, что сейчас вечер!       — Ну… я давно это заметил.       Девчонка все бросает и обратно забегает к нему в душ, внезапно целуя в губы. Это был не тот поцелуй, к которому он привык за три месяца — не вызов, не игра, не похоть. Стремительный, влажный, почти неистовый всплеск чистой, нефильтрованной благодарности. В нем был вкус ее смеха, ее «ахуеть» и того немого, ослепительного понимания, что он — этот грубый, молчаливый ублюдок — видел.       Видел ее рост, когда она сама его еще не замечала.       Сатору не углубила поцелуй и отстранилась через секунду. Сделает все за нее: схватит за запястье и сам углубит поцелуй, второй рукой сжимая ее действительно существующую жопу.